Bondi Beach

***

Чонгук сидел на пляже так, чтобы волны касались его ног, и слушал музыку, лишь бы заглушить угрызения совести. Мысли, что Юнги никогда не простит его, не давали покоя ни днём, ни ночью. Рядом с ним устроился Джин, обнял и остался рядом, зная как сильно он переживает. Солнце клонилось к закату, когда отец с сыном медленно двинулись в свой отель. Джин подозрительно оглянулся на высокого альфу, стоящего у ресепшена, и нахмурился, когда обнаружил, что тот смотрит на них. Не хватало ещё одного ухажера для сына, тем более такого взрослого. Тот на его строгий взгляд отреагировал неоднозначно, продолжая сверлить их взглядом. Джин на это хмыкнул, провёл сына аж до кровати и оставил отдыхать. Когда же он вернулся на ресепшен, того альфы и след простыл, оставив после себя только запах рыбы. — Такой красивый, а пахнет рыбой, — произнёс он, едва подавив смех, и расправил плечи. — Интересно, кому так сильно повезёт?!

***

— Ты бы сказал хоть что-нибудь Чонгуку, он действительно сожалеет. — Я не хочу, Хоби, — глубокий вздох, и Юнги прильнул к плечу Хосока. — Они лишь хотели защитить тебя. «Добрый вечер, дамы и господа! Поздравляю вас с Рождеством! От имени всего экипажа и авиакомпании приветствую вас на борту нашего самолёта. Рейс выполняется по маршруту Сидней-Сеул, время в пути составит десять часов сорок минут. Желаю приятного полёта» — раздался по салону голос пилота. — Что смотреть будем? Юнги начал листать список фильмов на экране, выбрал комедию и, устроившись на его плече, затих, засыпая сладким котёнком через час после взлёта. Хосок выключил фильм и прикрыл веки, шумно вздыхая. Голова готова была взорваться от тяжелых мыслей, накрывающих как огромные волны одна за другой. Возвращаться туда, где поклялся больше никогда не появляться, равносильно смерти. Дом, в котором было столько тёплых и столько же тяжёлых воспоминаний, медленно, но верно приближался, заставляя сердце болезненно сжиматься, вызывая в памяти картины из прошлого. Цепляться за настоящее ему помогало присутствие Юнги, являющегося безотказным успокаивающим звеном в его жизни, обволакивая тонким атласом мятного запаха. Он стал самым важным человеком, вселяя надежду на то, что его душа заслуживает спасения. После долгих часов перелёта они оказались на парковке Сеульского аэропорта. — Как х-холодно! — Юнги начал постукивать зубами, втягивая голову в плечи. Столица Кореи встретила их холодным пронизывающим ветром, что проникал под одежду, больно покусывая нежную кожу. После жары летнего сезона в Сиднее, сухой сеульский мороз ощущался слишком остро. Поймав такси и назвав адрес, Хосок повернулся к Юнги, прильнувшему к его боку, и обнял. — Замёрз? — улыбнулся он, взглянув на посиневшие губы и едва заметные глаза, выглядывающие из-под объемной шапки. Вскоре такси остановилось в одном из спальных районов Итэвона, где улицы не затихали всю ночь и, поспешно расплатившись, они вышли из машины, оглядываясь по сторонам. Сюда обычно приезжают работники офисов отдохнуть от трудовой недели. Этот своеобразный район, в котором практически девяносто процентов публики — иностранцы, совершенно не «корейский», и если бы не вывески на корейском, трудно было бы вообще понять, где ты находишься. В многочисленных ресторанах можно отведать и русский борщ, и виноградных улиток, и пахлаву, и жареные бананы. А еще здесь легко найти тематические ночные клубы, бары, а также магазины, предлагающие товары из разных стран. И теперь, стоя на улице, где прошли все его детские и юношеские годы, Хосок понимал, насколько он соскучился по дому, смотрящему на него осуждающим взглядом одиноких окон. Да, он дал обещание, что не вернётся сюда, но кто же знал, что подсознательно все эти годы ждал именно этой встречи. Скрип железной двери расцарапал все внутренности; всё было на своих местах: белые простыни покрывали всю мебель и напоминали о болезненной череде событий в этом доме, семейная фотография всё так же висела на стене, откуда на него смотрели ничего не подозревающие счастливые лица. Она была сделана буквально за неделю до аварии, и за месяц до смерти Чимина. С шелестом стянув с фортепиано покрывало, Хосок шершавой ладонью провёл по клавишам. — Чимин очень хорошо играл, — Хосок нажал на крайнюю клавишу и тишину пронзила самая низкая октава. Партитура стояла раскрытая на середине, будто бы ждёт, когда начнут играть на инструменте. Дверь в комнату брата была открыта настежь, как и всегда: он не любил замкнутого пространства и никогда не закрывал её. Хосок медленными шагами приблизился и окаменел в проходе: лекарства в беспорядке на столе, скакалка на полу, как и кепка, которую он износил до дыр, множество альбомов любимой группы были аккуратно сложены на полочке, а плакаты все так же висели на стене, сияя безупречными улыбками айдолов. Всё так, как и было оставлено в тот день. Кровать не убрана. Тогда Хосок еле вытащил Чимина из нее и буквально поволок на верную смерть. — Если б я тебя послушался тогда… — мягкий матрас прогнулся под тяжестью тела, и альфа улегся, пытаясь ощутить аромат. Но запах персиков выветрился давно из этой комнаты, и пыльная подушка начала впитывать в себя горькие неконтролируемые слёзы. — Это я виноват! Он так не хотел ехать… я думал, что смогу отвлечь его… Чимин-и. — Хосок, ты не виноват, — до этого тихо следовавший за ним, Юнги подошел к нему и ошарашено наблюдал за тем, как альфа резко вскочил и разбросал таблетки по полу. — Эти лекарства, он должен был их выпить! Эта кепка! Он должен был и дальше носить её, он должен был и дальше листать эту чёртову нотную тетрадь! Он должен был жить! — Хосок метался по комнате, переходя из одной части в другую. — Перестань, Хоби! Пожалуйста, — Юнги обнял его со спины и сдавил кольцом рук его живот. — Ты хотел как лучше, ты не виноват, Хоби. — Он не любил тесные помещения, даже дверь в эту комнату не закрывал. Что он чувствовал когда… тонул? Его голос мучает меня каждую ночь, он зовёт меня, Юнги! Он каждую ночь на протяжении четырёх лет взывает о помощи, а я не могу помочь! Я скоро с ума сойду! — захлёбываясь слезами. — Успокойся, прошу тебя, — толкнув альфу к кровати, Юнги решился на отчаянные меры — молча уложив его, сам устроился рядом. — Всё хорошо, ты не виноват. Ты хотел как лучше, слышишь меня? — Он зовёт меня… — Он зовёт тебя потому, что ты не попрощался, любимый. Отпусти Чимина… Позволь его душе успокоиться и сам успокой свою, — гладил его щёки, стирая слёзы и целуя поочерёдно мокрые глаза. — Ты был на его могиле? — альфа отрицательно покачал головой. — Мы пойдём к нему, ты попрощаешься и отпустишь его душу. Не мучай себя. — Не знаю, смогу ли я. — Сможешь. Я буду рядом с тобой, Хоби. Мы вместе пойдём, хорошо? Качнув головой, Хосок устроил её на груди того, кому доверился как никому до этого, и немного успокоился, вдыхая мятный аромат. На кровати, что пылилась долгие четыре года, они лежали в спасительных тёплых объятиях, не обращая внимания на холод. Лежали, вцепившись так, будто никогда не разорвут оковы рук. Две души, что наконец нашли друг друга и залечивали раны. — Вставай, Юнги, здесь холодно. Забронируем номер и отдохнём, — подняв голову, Хосок посмотрел в любимые глаза и провел рукой по шёлковым волосам, убирая с них пылинки. — Вставай, котёнок, простудишься. Хосок встал первым и помог встать Юнги, после целуя в лоб. — Попрощайся с ним, Хоби, — тихо произнёс тот, глядя на альфу. — Заправь его кровать. Хосок с трясущимися руками вновь подошёл к кровати и начал с подушки, ставя её немного на бок, как любил Чимин, и накрыл одеялом, поправляя постель до тех пор, пока она не стала выглядеть так, как будто бы её заправил брат. — Спасибо, — благодарно произнёс он, когда Юнги обнял его со спины. Обойдя весь дом, он в последний раз посмотрел на стены, к которым мысленно не раз возвращался, на улицу, где учил брата крутить педали велика, где произошли первые детские драки и обиды, смотрел и прощался окончательно. Пока они ожидали такси, он принял решение, что не будет откладывать прощание с братом и поедет не в отель, а на кладбище. Назвав адрес, удобно устроился на заднем сидении и приобнял Юнги. Хватит откладывать то, что давно должно было произойти. Почувствовав нарастающую тревогу, пока смотритель кладбища провожал их к трём могильным плитам семейства Чон, Хосок начал часто дышать. — Как вы и просили, за ними очень хорошо приглядывали, — отрешенно сказал бета, — попрошу не задерживаться, кладбище закроется к шести часам. Хосок застыл холодным изваянием, смотря то на парную могилу родителей, то на могилу брата. — Я подожду тебя у ворот. Не торопись, — поцеловав его в щёку, Юнги отошёл так, чтобы его не было слышно. Опустившись на колени, Хосок не различал букв, написанных на плитах из-за слёз, наполнивших глаза. — Простите меня, я не смог сдержать данное вам обещание, — гладил он поверхность плиты с выбитыми именами родителей и перешел к другой. — Прости меня, Чимин. Прости, что так долго шёл к тебе, прости, что не попрощался как следует. Прости… — разрыдался он, не контролируя себя. Поцеловал холодную плиту и вдруг всё напряжение, все тяжёлые мысли куда-то испарились. Хосок сошёл с ума, иначе он не мог объяснить успокаивающее присутствие брата, и когда ладонь опустилась на его плечо, он отшатнулся и тут же глубоко вздохнул, увидев Юнги. — Всё хорошо, — произнёс тот, похлопав ладонью по спине. — Я с тобой, всё хорошо. — Ты был прав. Я должен был повидаться с ним, попрощаться… — Всему своё время, любимый, — успокаивающе произнёс Юнги. — Попрощайся с ними, время поджимает. — Я уже, — вытирая рукавом глаза, Хосок двинулся меж надгробных плит к воротам, где их уже ожидал смотритель кладбища. — Покойтесь с миром, — задержавшись последним долгим взглядом на могиле Чимина, Юнги поспешил вслед за Хосоком. — Как ты? — Мне стало легче, спасибо, Юнги. Спасибо, что был со мной. Юнги, приблизившись к нему, поднялся на цыпочки и мягко поцеловал его в губы. — Ты — моя семья, Хоби. — Семья, — тепло улыбнулся он, помогая ему сесть в такси, которое их давно ожидало. Хосок знал, что у них будет такая же счастливая семья, какой была и его. Одной рукой обнял своего омегу, а другой сжал коробочку в кармане: единственное, что он оставил себе от родителей. Но в первую очередь приведёт дом в порядок и продаст первому же клиенту, потому что больше не планирует возвращаться туда. Кладбище осталось далеко позади, там же остались и мысли, что тяжёлым камнем висели на сердце. Хосок вздохнул полной грудью и откинулся назад, наблюдая за суетливым городом. Он попрощался с прошлым и начнёт новую жизнь с Юнги на берегу жаркого Сиднейского пляжа Бонди-Бич. — Мы целый день ничего не ели. Я сейчас целого слона бы съел, — услышав жалобный голос, Хосок улыбнулся. Действительно, уже вечер, а они даже не пообедали. — Насчёт слона не знаю, но можно было бы чаджамён. — А ещё пулькоги! — И кимбап, — подхватил Хосок, упиваясь азартом Юнги. — Обожаю кимбап, а ещё мнооого кимчи, — сверкнув глазами, Юнги предвкушал вкусный ужин. — И много кимчи, куда же без него, — рассмеялся альфа, мысленно составляя меню для ужина, который будет съеден с великим удовольствием. Усталость от долгого перелёта и тяжесть дня начала давить очень сильно, и Хосок, крепко обнимая Юнги, заснул, как только голова коснулась подушки. Тогда как Юнги всё ещё продолжал гладить его брови, волосы, пока, наконец, тоже не заснул сном младенца.

***

— Хоби! — Что? Что случилось?! — тот сразу проснулся, реагируя на восклицание омеги, стоящего около окна. — Что такое? — Снег! Снег идёт! Смотри, как красиво! — Юнги, прилипнув кончиком носа к холодной поверхности стекла, смотрел вниз, как город накрывало тонким пушистым одеялом. — Юнги, перестань меня пугать по утрам. Такая рань, чего не спишь? — Давай погуляем, пока снег идет? Ну же, вставай! — потянул одеяло, обдавая прохладой тело, размякшее в теплой постели. Запрыгнув на кровать, тщетно попытался сдвинуть Хосока с места. — Просто лось какой-то! Давай! Это же первый снег! — Поцелуй под первым снегопадом? — догадливо улыбнулся альфа, чувствуя, как пальцы омеги щиплют его бока и толкают куда попало. — Ну и ладно, пойду один, — соскользнув с кровати, Юнги начал натягивать свитер через голову, после надевая шапку. — Ты такой смешной, когда злишься, — улыбнулся Хосок, на что омега недовольно хмыкнул и вышел, громко хлопнув дверью. — Демонстратор! — выкрикнув вслед, наспех оделся, хватая шарф, забытый омегой. Стоило выйти из отеля, как мороз начал щипать кожу утренней свежестью, пушистый снег не скрипел, а разлетался в стороны от быстрых шагов альфы, что, размахивая шарфом, бежал вслед за омегой, решившим устроить внеплановый побег, заливаясь веселым смехом. Глаза ослепляло морем ярких бриллиантов, сияющих в лучах солнца, а заколдованные деревья вдоль дороги, будто серебряные изваяния, радовали своим блеском. Внезапно брошенный снежный ком застал врасплох Хосока, и, поскользнувшись, он упал под зловещий смех Юнги. — А ну, иди сюда, засранец! — вскочил, зацелованный снежинками, и схватив омегу за запястье, развернул к себе. — Попался! — улыбнулся счастливому румяному личику и припал к губам, затягивая в неприлично долгий поцелуй. Густой и пушистый снег медленно укрывал город, посылая с небес миллионы писем и волшебных слов. Снег падал и падал, Хосок Юнги целовал и целовал. Слабый ветерок колыхал помпон шапки, забирался под ворот пальто, поднимая снежинки, запутывая в вихре и невесомо опуская на дорогое покрывало, что блестело миллионами алмазных бусинок. Город просыпался: люди, пряча лица в воротах пальто и курток, шли на работу, машины заполняли улицу, смешивая морозный воздух с выхлопными газами. — Говорят, если поцеловаться под первым снегом, то любовь будет длиться очень долго, — негромко произнёс Юнги, засовывая руки в карманы куртки Хосока. — Долго? Мне больше нравится — вечно, — поправил шапку покрасневшими руками, выпуская клубы пара от участившегося дыхания. — Вечно, — блаженно потянул Юнги и, вынырнув из объятий, убежал прочь в сторону маленького парка. — Эй, спасатель, каково тебе в моих владениях? — бросил через плечо, широко улыбаясь. — Стой! — поднял шапку, что слетела с головы Юнги. — Стой же ты, простудишься ведь! Хосок, догнав омегу, намотал шарф ему на шею и натянул шапку на голову. — В твоих владениях? Ты из Австралии, дурачок, и этот красный нос тому подтверждение, — поцеловал в ледяной кончик носа. — Ты не Ледяной Джек, ты — Ледяной нос, — пошутил, глядя в заблестевшие глаза Юнги. — Я уже замёрз, пошли домой. — Идём, Джек недоделанный, — поплелись оба в сторону отеля; счастливые и промокшие, замёрзшие и до безумия влюблённые. — Как же тепло, — Юнги скинул бежевое пальто, к нему же бросил шапку и шарф, промокшие насквозь. — Надо срочно согреться, — занимался тем же и Хосок, образуя кучу промокшей одежды на полу. — Я первый в душ, — железная хватка альфы остановила Юнги на полпути в ванную комнату. — Я знаю более приятный способ согреться, — легонько припечатал его к стенке и влажно поцеловал в метку, чувствуя дрожь тела не только от холода, но и от предвкушения близости. Стащил с себя брюки и белье, после целуя каждый миллиметр любимого тела, оставляя везде багровые отметины. Аккуратно взяв на руки, уложил на кровать, восхищённым взглядом скользя по красивому телу. — Ты был создан для меня, малыш, — погладил грудь, живот, бока. Схватил за плечо, а другой рукой крепко стиснул бедро, входя в него одним размеренным толчком. Наклонился ниже, коснулся кончиком носа его щеки и поцеловал в губы, медленно выходя и входя в него снова и снова. Хосок готов поклясться самыми светлыми воспоминаниями, что это лучшее начало года, лучшее начало новой жизни, новой семьи…