Любовь & немного смерти

На похороны Тайлера Галпина никто не пришел, кроме семьи Аддамс и местных газетчиков. Никто не хотел быть замеченным на похоронах монстра — серийного убийцы, даже ради шерифа, всю свою жизнь прослужившего городу. Журналисты довольно скоро покинули кладбище, особенно когда поняли, что им не удастся сфотографировать церемонию, потому что линзы на их аппаратуре вдруг необъяснимо потрескались. Так же, как и очки священника, отчего тому пришлось чуть ли не носом уткнуться в псалтырь, чтобы видеть текст. Эти похороны были как раз во вкусе матери: тихие, в воздухе витают тоска и безысходность. Такие, где скорбящие родственники молча стоят, парализованные трагедией, не реагируя на происходящее, как шериф сейчас, что ссутулился над гробом с сингуматором. Еще в суде Уэнсдей обратила внимание, как тот постарел, а сейчас этот человек даже отдаленно не напоминал и тени того самого мужчины, что Аддамс встретила несколько месяцев назад. — Какая напрасная смерть, — произнесла Мортиша, когда они медленно покидали кладбище, оставив Донована в одиночестве прощаться с сыном. — Надзиратели могли просто нейтрализовать его и, может быть, сына Франсуазы можно было бы перевоспитать. Чтобы мальчик понял, что быть монстром, — не значит быть маньяком. Утешает хотя бы то, что они теперь вместе в вечности. — Наличие сострадания в твоём черном сердце, мама, пугает меня, — язвительно ответила Уэнсдей; перед глазами тут же вспыхнули сцены зверств Хайда, которые Мортише не довелось видеть, кроме той, в суде. — Это один из признаков старения, моя маленькая гадюка, — женщина ничуть не смутилась словами дочери. — Cara mia, ты ничуть не изменилась с того самого дня, когда я впервые увидел тебя, юную и такую же бледную, как Луна, — заверил жену Гомес, крепко обняв ту за талию, любовно погладив. — Сострадание у тебя появилось вместе с детьми. При слове «дети» Уэнсдей сморщилась и тяжело сглотнула, вновь проиграв увиденное в видении. Если она выйдет замуж за Торпа, то у них наверняка будут дети, а она ненавидела детей. По этой причине родители уже давно перестали просить её проводить время с отпрысками гостей, когда те собирались у них в фамильном особняке. Потому что, чревато. Пагсли, что всё это время бросал на сестру выжидательные взгляды, подал голос: — Можно навестить Ксавье? — Конечно, дорогой, — Мортиша улыбнулась сыну. — Надеюсь только, что его невозможного отца не будет рядом. Кто бы мог подумать, что Винсент станет таким ханжой! — Пойдешь со мной? — обратился к ней брат, одарив взглядом побитого щенка, который так бесил девушку. — Ладно, — буркнула Уэнсдей. Она собиралась зайти к Ксавье, но тайно. А то уже вся школа знала о том, что из-за Торпа она пустила слезу в суде. По этой причине она уже несколько дней не разговаривала с Энид. Неужели все настолько тупы, раз думают, что отношения — это для неё? Она не умеет любить. Во всяком случае так, как они это понимают. Она будет только рада избавиться от этих эмоций, что испытывает к парню, заставляющих чувствовать собственную уязвимость. Отвратительное ощущение, особенно для той, кто привыкла контролировать разум, что раз за разом предавал девушку. Уэнсдей Аддамс был неведом страх, но теперь была вынуждена переживать, и не за одного из Аддамсов, пусть они с Торпом теперь и были одной крови.

***

Винсенту Торпу, естественно, было отказано в транспортировке администрацией госпиталя, отчего тот ходил по Джерико с лимонным лицом, глядя на окружающих с высоты своего преуспеяния. К счастью, его не было в тот момент поблизости, когда Уэнсдей и Пагсли пришли навестить своего друга. Ксавье всё еще был без сознания, но его уже перевели из реанимации в отдельную палату с огромным окном. Только ступив за порог, брат с сестрой замерли и переглянулись. Из-за какофонии цветочных запахов, которыми было заставлено просторное помещение, натурально начинала болеть голова, а в глазах рябило от ярких гелевых шаров. Очевидно, у Торпа было много поклонниц, приславших всё это. К своему стыду и возмущению Уэнсдей поняла, что этот факт раздражает её не меньше, чем буйство цветов и запахов. Она подавила внезапно возникшую мысль, что им с братцем надо было тоже принести что-нибудь выделяющееся, чтобы, очнувшись, парень сразу понял от кого это. Нет уж. Ему вполне хватит её крови. — Меня мутит, — признался Пагсли, с опаской глядя на желтый шарик, привязанный к стулу перед кроватью, словно тот нес в себе какую-то заразу. Уэнсдей посмотрела на опутанного трубками Ксавье. Под простыней парень казался еще более худым, чем был; половину лица скрывала повязка, грудь слабо вздымалась и опадала, отчего казалось, что он и не дышит вовсе. А цвет его кожи сливался с оттенком казенного белья и, если бы не электронный монитор, попискивающий в такт ударам сердца, можно было подумать, что перед ними лежит покойник. В гроб и то краше кладут (уж Аддамсы знали в этом толк). Девушка должна была признаться себе, что ей больно видеть его таким. Аддамс в стыдливом раздражении с силой сомкнула веки, в очередной злясь на саму себя за то, что допустила это. Её вина, что она приросла к месту. Это не Ксавье, а она должна сейчас лежать здесь, наслаждаясь всеми прелестями коматоза! Интересно, как вёл бы себя Торп, если бы не успел встать перед ней? Наверняка сидел бы рядом с постелью и держал бы за руку. Или рисовал бы её, заставляя приходить в себя на бумаге. Уэнсдей метнула взгляд на его ладонь, что лежала поверх простыни, и сжала свою в кулак, призывая себя к порядку. — Как думаешь, он может нас слышать? — спросил Пагсли, разглядывая неподвижного Ксавье, так и не решившись воспользоваться стулом по назначению. — Скорее всего, да, — ответила девушка, спустя недолгую паузу. — Он все-таки телепат, наверняка у него хорошо развито «скрытое сознание». — Ему, наверно, до смерти скучно. Лежать вот так, весь день в тишине. Можешь дать нам момент? — обратился мальчик к сестре. — Я хочу ему кое-что сказать, тет-а-тет. Уэнсдей нахмурилась, но никак не прокомментировала просьбу младшего брата, и молча вышла из палаты, закрыв за собой дверь. — По поводу тех самых блокнотов, — начал Пагсли, запинаясь, — я забрал их… чтобы никто посторонний не нашел. Сначала я хотел сжечь те рисунки… все-таки она моя сестра. Но ты спас её… поэтому я не стал этого делать. Так что они надежно спрятаны, и, когда ты очнешься, я их тебе отдам. — Ты ей тоже нравишься, — продолжил мальчик. — Я никогда не видел её плачущей. Не знал, что она вообще это может. Но я тебе этого не говорил, — он пытливо посмотрел на парня, который, естественно, никак не реагировал на произнесенное. — Спасибо еще раз, что спас Уэнсдей, — подытожил он, устав ждать подтверждения тому, что его молчаливый собеседник слышит его. — Я позову её, чтобы вы могли… это… Побыть наедине.

***

Уэнсдей не ожидала, что слова её братца о том, скучно ли Торпу в больнице одному, превратятся в навязчивую идею. По этой причине, проигнорировав доводы рассудка, она сразу же направилась к главному врачу. — Такого на моей памяти еще не было, — ответил мужчина на её просьбу. — Не думаю, что это повредит кому-либо, может, даже поможет другим пациентам, да и персоналу хоть какое-то разнообразие… — он сделал паузу, сняв очки. — Только вряд ли его отец согласится, — врач принялся протирать стекла. — Но нас же мало интересует его мнение, не так ли, доктор? — спокойно произнесла Уэнсдей, на что мужчина улыбнулся уголком губ. — Мне бы не хотелось потом опять выслушивать его жалобы, — признался он. — Оставьте это мне. — Тогда у вас есть моё разрешение, юная леди, — заключил врач, вновь надев очки и вернувшись к своему занятию. Тем же вечером, незадолго до окончания часов посещения, госпиталь наполнила музыка, заставив его пациентов отвлечься на некоторое время от собственных недугов. Некоторые, кто мог ходить, пошли на звук, собираясь возле открытой палаты, где лежал парень, возле постели которого на виолончели играла девушка с двумя черными косами.