Sad princess

Вообще-то Амата с детства прямая как палка, и откладывать в долгий ящик не привыкла. Только вот оказывается, задать напрямую вопрос «мы встречаемся, потому что так удобно, или потому что между нами правда есть какие-то чувства», когда ты даже на прогулку с первого раза позвать человека не в состоянии – задача откровенно не из лёгких. Сначала Амата думает, что проще будет написать, потом, когда буквы не клеятся, решает, что проще всё-таки лично. Лучше уж вынести пятнадцать минут позора с глазу на глаз, чем потом всю жизнь возвращаться взглядом к оттиску неловкой переписки в окне мессенджера. Аматария: Я зайду? Сообщение сразу же меняет окраску – переписка на том конце, видимо, открыта, но ответа, как ни странно, нет. Только спустя полчаса, когда Амата уже решает, что Кайа уснула за включенным ноутом, в правом наушнике щёлкает уведомление.

Кайа: Конечно Мои слиняли куда-то как раз Только чая нет если ты за ним ахах Бери свой с меня кипяточек Общажная романтика

Амата вздыхает, но слабо улыбается – через время к отсутствию знаков препинания и поделённому на три-четыре сообщения слогу привыкаешь, и даже научаешься видеть в этом свой шарм. По спине пробегает неприятный холодок от мысли, что вот сейчас она своими расспросами всё испортит, и никаких сообщений Кайа слать не будет. Амате хочется самой притвориться спящей, но дядька буквально впихивает в руки пачку чайных пакетиков и банку дешёвого растворимого кофе. – Иди давай, сейчас сачканёшь – отложишь ещё на полгода. Спорить с дядькой вообще бесполезно. Особенно, когда он знает, что прав. Уже у двери Кайиной комнаты настигает ещё одно оповещение. На этот раз от Хэнка, на удивление лаконичное и немногословное. «Не натвори херни» и следом ещё странно не вписывающееся «Бога ради, хотя бы попытайся». На посланные в ответ вопросительные знаки Хэнк молчит, и Амата закономерно решает, что тот ошибся диалогом. И, перед тем как постучаться, отключает звук. За время их непродолжительного общения Амате ещё не довелось побывать в Кайиной комнате ни разу. Та звала, но Амата ощущала себя сконфуженно от одной только мысли, что придётся общаться с Кайиными соседками, да и на чужой территории ощущать себя не привыкла, но если разговор зайдёт в какое-то не то русло, куда проще будет сбежать самой, а не выпроваживать подругу. Комната выглядит уютно. Из освещения включён только ночник да на стене поблескивают мерцающие звёздочки, какие часто развешивают на стенах детских, но это только украшает скромное убранство, маскирует лёгкий беспорядок и нагоняет какой-то особой вечерней тайны, возвращает куда-то туда, где у Аматы у самой были наклеены слабо светящиеся звёздочки и на ночь оставляли какую-нибудь гирлянду, чтобы спать было не так страшно. Хорошее место. Наверное, именно такие и называют уютными. – Присаживайся, на тумбе две кружки моего легендарного кипятка. Но у Сои ещё где-то был припрятан сидр, если захочешь чего погорячее, - Кайа многозначительно двигает бровями и странно, хрипловато смеётся. Что-то в этом смехе было не так. В этом смехе и сообщениях Хэнка, пришедших пару минут назад. Амата напрягается, отставляет на тумбу принесённые богатства и внимательно вглядывается в скрытое полумраком лицо напротив. Кайа впервые за все время их общения пытается увернуться от её взгляда, разворачивается боком, начиная торопливо раскладывать пакетики по кружкам. – Кто ж кофе на ночь пьёт, Амат, его можно было не тащить. Или до утра решила остаться, когда я про соседок написала, м? – Кайа снова странно смеётся, но этот раз не поворачиваясь к собеседнице, явно избегая взгляда. Амата переводит взгляд на прикроватный столик. Крышка ноутбука закрыта, но рядом неаккуратной горкой валяются измятые салфетки. Амата птянет к Кайе руку и застывает в миллиметре от соприкосновения. Сделанное только что открытие ввергает, если не в шок, то в ступор. Что делать с этим решительно не понятно, и потому Амата решается на худший вариант из возможных – озвучить, чтобы это стало теперь их общей проблемой. – Ты плакала. От дядьки она уже научилась утверждать в моменты, когда стоило бы задать вопрос, стоило бы хотя бы из соображений тактичности. Увы, такту научить её было некому. Кайа поджимает губы, но не отпирается, соглашаясь с какой-то обезоруживающей лёгкостью, присаживаясь рядом, на расстоянии вытянутой руки. – Да, извини. Чай закончился, когда я совсем не была к этому готова, и… - она мнётся, и вздыхает, глубоко, судорожно, так, что Амата почти пугается – сейчас заплачет снова. – Прости, дурацкая шутка. Просто накатило что-то. У тебя не случается? Амата неопределённо ведёт плечом. Утром бы она без колебаний ответила нет, а сейчас мир вокруг стал на удивление эмоциональным и говорить здесь что-то наверняка не хочется. – Хочешь поговорить? Я не слишком хороша в том, чтобы успокаивать, но слушать у меня получается неплохо. Люблю дела, в которых не надо разговаривать. Она натянуто улыбается самыми уголками губ, и Кайа жест этот зеркалит, её плечи наконец расслабляются, она откидывается на спину и смотрит открыто, ясно. В полумраке остаётся только догадываться, что глаза у неё сейчас покрасневшие, но их неестественный почти лихорадочный блеск Амата может разглядеть даже так, и, к какому-то стыду, отмечает, что находит его очень красивым. – Ты же ещё не встретила своего соулмейта, верно? Я знаю, что тебе такие разговоры не нравятся, но что ты будешь делать, если вдруг встретишь? Расскажешь мне? Попробуешь делать вид, что вообще ничего не произошло и всё не важно? Тебе не будет интересно просто попробовать, какого это – быть с человеком, который разделяет каждую твою эмоцию? Вопросы Кайа задаёт куда-то в пустоту, не выглядит как человек, ждущий ответа, но Амата зачем-то отвечает, когда та замолкает на мгновение, чтобы набрать побольше воздуха. – Уж ты-то знаешь, что и с соулмейтом может не срастись. Ты же выбрала… - Амата задыхается сама, жмурится, и теперь уже она отводит взгляд, - ты же сейчас со мной, а не с ним. – А если бы я не выбрала? Не думай о том, что сделала я. Скажи про себя. Кайа смотрит выжидающе – Амата спиной чувствует этот взгляд – надеется услышать что-то важное и, наверное, тёплое, но Амата не обучена говорить ничего кроме правды. – Кем бы он ни был, я ничего о нем не знаю. Даже если завтра он завалится под мою дверь с букетом подсолнухов, и скажет, что знает, где купить лучший раф в городе, я с незнакомым мужиком – или девахой – никуда не пойду. А знакомиться я не слишком люблю, так что… Да и зачем. Мне и с тобой, ну, знаешь. Нравится. – Так и запишем, в следующий раз дарить подсолнухи, - Кайа прячет глаза под предплечьем, голос её звучит уже не так печально, но в каждом движении всё ещё сквозит неприкрытая боль и усталость. Наверное, это и есть обратная сторона той жизни, что она ведёт, цена за несмолкающий смех и вереницу друзей и подруг. Мама часто говорила - счастья без печали не существует, чем счастливее хочешь стать, тем больше бед и боли придётся прежде вкусить. Иначе ты просто не поймёшь, что в эту минуту счастлив. Амата вообще-то не врала, когда говорила, что успокаивать не умеет, а потом сейчас просто неловко откидывается рядом, сверлит взглядом потолок и пытается завести неловкую беседу хоть о чем-то, что не раздраконит Кайины раны ещё сильнее. – Куда соседки ушли? – А, я сказала, что вернусь не одна и они разбежались. Может в тридцать шестой сейчас тусуются. Амате в одно мгновение стало странно-нехорошо. Разве, если они теперь вместе, Кайа должна так легко говорить, что этой ночью у неё планировалась какая-то встреча? Или она так расстроена тем, что свидание не состоялось? Но даже если так, разве это… – Эй, громко думаешь, Зажигалочка. Просто сказала. Не должно было быть никого. Просто хотелось побыть одной, а ночевать на улице сегодня вообще никакого настроения нет. Ну я и соврала немножко. Им ведь всё равно только повод дай с места сорваться да пообсуждать что-нибудь до утра. Прости, стоило сразу пояснить. Я не подумала, не привыкла ещё, что мы с тобой вместе. От этого «вместе» лицо затапливает неожиданным теплом. Амата прикрывает глаза, вдыхает и выдыхает, пытаясь осознать участившееся отчего-то сердцебиение. – Порядок. Я тоже ещё не привыкла. Ничего, что я пришла? Если ты одна хотела побыть, я могу вернуться к себе. Чай, так и быть, оставлю. – Нет, - Кайа отвечает даже слишком быстро, и сама же от этого рдеет. – Останься, если тебе не сложно. Мне с тоже, ну, знаешь, нравится. В голосе её сквозит улыбка и от этого на душе становится легче. Не страдать Кайе к лицу куда больше. – О, кстати, - Кайа приподнимается на локте и практически нависает над Аматой. – Ты вроде не сильно любишь по гостям ходить. Просто так передумала и пришла или хотела чего? В памяти некстати всплывает сообщение от Хэнка, настигшее её на пороге чужой комнаты. Ошибся ли он диалогом, или правда знал, что Кайа плачет уже не столь важно, к посланию отчего-то остро захотелось прислушаться. – Просто так. Можно сказать, соскучилась. Амата не уходит до утра. Сначала неловко болтают ни о чём, потом включают какой-то сериал, но Кайа засыпает к десятой минуте. Амата порывается уйти и не мешать человеку высыпаться, но глаза Кайи блестят так жалостливо, а в груди отчего-то сжимается такой ком, что она не столько соглашается, сколько сама предлагает – полежу с тобой, пока не заснёшь. Посреди полутораспальной кровати сооружают баррикаду из одеял и подушек, чтобы случайно не прикоснуться друг к другу – в Кайе слишком много уважения к Аматиным принципам и, надо полагать, жива память об инциденте в автобусе. Укладываться на урезанное вдвое пространство смешно и неудобно, но Амата засыпает сразу же, стоит голове коснуться матраса. Проснуться одной в чужой кровати неловко и непонятно – такого с Аматой ещё не случалось. На прикроватной тумбе стоят две чашки перезаварившегося нетронутого чая, и аккуратная записка с милым котом, пририсованным под строчками: Прости, мне сегодня к первой. Отдыхай хорошо, девчонок попросила не шуметь. Увидимся на парах. Девчонки к просьбе не шуметь отнеслись явно по-своему, стоило Амате зашевелиться, как Сои – та самая, у которой вчера предлагалось позаимствовать сидр – ничуть не стесняясь присвистнула. – Так вот какие у Кайечки +1. Занятно-занятно, и давно вы вместе? Я, если честно, думала, что ты из этих, ну, хикка, типа? Ну Кайя даёт, и впрямь кого угодно из раковины своей вытащит. Надо полагать, ситуация в глазах Сои и впрямь была однозначнее некуда. Но если Амате до Сои дела не было, то Кайю, наверное, это компрометировало в большей степени. Спешно поднявшись, Амата направилась к выходу. – Не понимаю, о чем ты. Я под утро пришла, забыла у Кайи конспекты. Едва ли Амата смогла бы выдумать что-то более нелепое, даже если бы попыталась демонстративно. Впрочем, её это волновать не должно – Кайе следовало бы позаботиться об отмазках самой, а не бесчестно скидывать всё на её сонную голову. Уже в дверях Амату нагнал заливистый смех Сои: – Да прекрати ты, Кайа только и говорит о том, какая ты душка. У меня с этим никаких проблем. Отвечать не хотелось. И, вообще-то, проявленное ночью доверие и последнюю реплику Сои стоило бы, пожалуй, расценить, как благоприятный ответ на так и не заданный Аматой вопрос. Наверное, всё это было чем-то про симпатию, а не простую скуку, должно было бы быть, если бы не одно простое «но» – с этой ночи всё опять изменилось. Кайа всё так же звонкой стрекозкой носилась между друзей и подруг, шутила и улыбалась, звала Амату на каждое мероприятие, попадавшееся ей на глаза. Но теперь только с компанией её друзей. Дядька говорил, что это хорошо – куда хуже было бы, если бы Кайа их не знакомила. Амата сама понимала, в этом нет никакой проблемы, Кайа открыто подводит её к знакомцам и приятелям, представляет своей девушкой, пару раз даже вполне серьёзно даёт понять, что если Амату тут уважать не хотят, то и её саму больше не увидят. Кайа совсем мимолётно отводит глаза, совсем немного громче обычного смеётся, едва ли становится менее естественной в глазах окружающих. И всё же что-то Амате покоя не даёт. От коллективных гуляний она отказывается почти сразу, приходит два или три раза, скорее из приличия, но не находит себе места. Подружки Кайи все ей под стать – нежные, лёгкие и звонкие, как сбежавшие из тетради уличного музыканта ноты, даже имена у них подобающие – Сои, Нея, Лиам. А-ма-та-ри-я с тяжестью своего слога к ним не вписывается никак, и поддерживать непринуждённый смех и девичью болтовню ей непросто. Даже не потому, что девчонки кажутся ей глупыми, а их разговоры пустыми – Кайа едва ли окружила бы себя безынтересными людьми. Скорее, напротив – Амата с каждым днём кажется всё более безынтересной самой себе. Сидеть в курилке втроём с Хэнком уже комфортнее – но и тот будто ни на шаг от Кайи не отходит, а на Амату смотрит с пробирающим до тошноты сочувствием. Спустя неделю на троих даже появляются какие-то общие, понятные только им шутки, в которых можно спрятаться от ощущения глобальной подставы, но чувство это настолько хрупкое и мнимое, что надолго его не хватает. Иллюзию того, что всё идёт ровно и по-прежнему почти создают совместные походы по выставкам современных художников, но и там девушки окружены толпой незнакомцев, разговаривать рядом с которыми неуютно. Наверное, можно было бы поговорить по пути обратно, но Кайе звонят, говорят, что она срочно нужна где-то ещё, и, рассыпаясь в извинениях, она убегает. Последней каплей становится стучащаяся в дверь комнаты Сои, которой внезапно становится слишком много в Аматиной жизни. Амата не открывает – настроения разговаривать с набивающимися в подруги однокурсницами нет никакого. – Ривен видел, как ты заходила в комнату десять минут назад. Ты не могла слинять, открывай! После такого заявления перспектива открытия комнаты и вовсе приравнялась к вселенскому позору. Всё равно что расписаться в собственной слабости и полной социальной некомпетентности, хотя с каких пор Амату начало пугать последнее, не ясно совершенно. – С Кайей что-то происходит. Она не хочет говорить мне, и ты, видимо, не хочешь тоже, но друг с другом вам бы поговорить не мешало. Я за неё беспокоюсь. Я уведу девчонок сегодня, зайди к ней, если тебе не плевать и если в тебе есть хоть капля того, что Кайа в тебе видит. В восемь. Сои стоит под дверью ещё какое-то время, но, ожидаемо, никакого чуда не случается. Дверь и скрываемое за ней пространство продолжают молчать, Амата стоит посреди комнаты стараясь не двигаться и не издавать лишних звуков. Дядька саркастично хлопает в ладоши, растягиваясь на пустующей кровати. Амата раздражённо шикает, но Иштара это только сильнее веселит. – Не обессудь, Аматочка, я просто с годами так далёк стал от всех этих подростковых страстей. Но это же право талант – нашла проблему, пошла поговорить, вернулась, сказала, что всё хорошо, и вот какие-то проблемы уже у вас обеих. Это ли не чудо человеческого общения? Амате хочется огрызнуться, но седины дядьки она уважает, потому предпочитает старика просто игнорировать. – Если тебе интересно, моя хорошая, все проблемы от твоей сумасшедшей неуверенности в себе. Пришла, поговорила, ушла. Ну отошьёт и отошьёт, как давно тебя это беспокоит вообще? Или тебе просто нравится страдать и мучиться, и тут уж я едва ли что-то посоветовать могу, хотя раньше ты за таким не замечалась. – У меня нет никаких проблем, я не выдумываю новые и ничего мне не нравится! Дядь, можешь хоть раз дать мне разобраться самостоятельно? Ты не можешь в любую минуту заваливаться в мою комнату, давать советы, о которых никто не просил, и указывать мне как жить, ты не можешь тоже. Я уехала от родителей не для того, чтобы случайный старик продолжал контролировать каждый мой шаг! Внезапная вспышка гнева Удивила Амату, кажется, даже сильнее, чем дядьку – тот всяко лишь засмеялся в бороду и тяжело поднялся с чужой постели. Копящееся всю неделю в груди напряжение, назойливым зудом взявшееся невесть откуда наконец нашло выход, затопило с головой глупой, необоснованной злобой. В открытое окно залетел крик высунувшегося из своего окна парня их соседней комнаты. – У тебя там всё нормально? Позвонил кто? Амата тряхнула кудрявой головой, и осмотрела пустую комнату. Дядьки, конечно же, и след простыл. – Родственники донимают, - Амата захлопнула окно. Как бы Амата на дядьку не злилась, в чем-то он был прав. Она никогда не тешила себя надеждами на то, что межчеловеческие отношения – это что-то простое, радужное и с первого раза понятное, но такое количество неурядиц и вопросов порядком капало на крепкие обычно нервы. Собственная раздражительность казалась инородной и будто бы подсаженной со стороны. Решить проблему стоило как можно скорее. В восемь ноль две Амата уже стоит у двери в Кайину комнату и вслушивается. По ту сторону раздается знакомый саунд – заставка нетфликса. Видимо, Кайа уже одна. Амата стучит. Кайа выглядит лучше, чем в прошлый раз при аналогичных обстоятельствах, но определенное беспокойство в её поведении способна прочесть даже Амата. Значит от нормы далеки сейчас они обе и это иррационально успокаивает – не чувствовать себя поломанной в одиночку куда проще. – Что происходит? Амата спрашивает из коридора – вторгнуться в комнату не хватает наглости, да и Кайа её личное пространство уважала всегда, иногда даже до смешного чутко. Благо, она сама приглашает пройти. В этот раз свести всё к откровенной беседе выходит едва ли – Кайа старается не щетиниться, но выходит скверно. У Аматы и того хуже. – Я сказала или сделала что-то не то? Я не всегда понимаю, объясни мне. Кайа напрягается всем телом. Рвано вдыхает и пытается говорить как можно спокойнее. – Дело вообще не в тебе. Это связано со мной и с моим соулмейтом. «– Ты меня бросаешь? – Прости, сама не думала, что так выйдет» Запущенный на ноуте сериал смеётся в лицо. Амата неаккуратно захлопывает крышку - стоило бы побеспокоиться о сохранности чужой техники, но Кайа смотрит с удивительной благодарностью, и из уст обеих вырывается нервозный смешок. – И всё-таки. Ты можешь объяснить мне, что происходит? Он снова тебя донимает? Кайа отрицательно мотает головой и приближается, пытается взять за руку в таком привычном ей жесте поддержки, но Амата по привычке дёргается, и это делает воздух вокруг только более натянутым. – И как нам быть вместе, никогда друг друга не касаясь? И нет, меня никто не обижает. Строго говоря, мы не то чтобы лично знакомы. Амата, я могу к тебе прикоснуться? Если ты не против. Пожалуйста. Общий паззл никак не складывается. Кайа встревожена, Амате просто не понятно и отчего-то волнительно. Амата скучает по холодной голове и здравому восприятию мира. Амата кивает. Кайа подходит совсем близко, закидывает руки Амате на плечи, и даже через два слоя одежды кожа её обжигает. Кайа прикрывает глаза, ещё раз за что-то извиняется, и мягко касается Аматиных губ своими, так легко и непринуждённо, будто бы у них всё в порядке. Наверное, так и было бы – в порядке и легко – если бы Амата не изводила её своими заморочками. Закопать себя в этих размышлениях не даёт шквал обрушившихся эмоций – трепет, нежность, и горькое, режущее сердце разочарование, оборванная надежда и печаль настолько глубокая, что Амате начинает казаться – сейчас она в ней точно захлебнётся. В этот момент Кайа отстраняется, смотрит смешливо и непринуждённо, улыбается, не смотря на застывшие в уголках глаз слезинки: – Видишь, и ничего страшного? Никакие мы не соулмейты, можешь больше не меня не пугаться. Амата не находит ничего лучше, чем бросить глупое, ошарашенное «Ага». Амату едва ли не сбивает с ног вжавшаяся в неё в таком странном, таком болезненном объятии Кайа. Она опять извиняется, извиняется много и не к месту, жалуется на дурацкий день, на то, что впервые в жизни накричала на Сои, на то, что просто очень устала, и повторяет, что честно-честно Амату любит, чтобы с ней и её соулмейтом не произошло. Амата задерживает дыхание. Сознание, вспышками прорывающееся через чужую тревогу и панику выхватывает две пугающие до оцепенения вещи. Кажется, Амату угораздило-таки найти своего соулмейта. Кажется, Кайа своего всем сердцем ненавидит и боится.