Sad princess

      С этого момента ничего особенно не меняется. По крайней мере, не меняется настолько, чтобы Амата вовремя забила тревогу или невовремя дала заднюю, тут уж как посмотреть. Блуждая по университетским коридорам теперь можно было встретить не только Хэнка, но и Кайю, всегда облепленную подружками и почитателями. Она всегда приветливо улыбалась, старалась перекинуться парой-тройкой ничего не значащих предложений, иногда пыталась даже завязать беседу, но Амате не нравилось находиться в центре внимания, а близость к Кайе непременно означала близость к эпицентру всеобщего интереса.       Что удивительно, на этот раз Амата даже почти была готова понять окружающих ее людей — Кайа правда вся была какой-то легкой и воздушной, казалось, что люди такими не бывают, и отчего-то на это хотелось смотреть. Наверное, жить такую жизнь непросто – ни минуты покоя, ни шанса на уединение, — но наблюдать со стороны даже почти интересно. — Нашла себе новую подружку? – дядька лениво растянулся на кровати съехавшей соседки. — Не понимаю, о чем ты, — пытаться заниматься, пока старый пройдоха намерен уделить тебе свое внимание и наградить очередной житейской мудростью, задача повышенного уровня сложности, но девушка честно пытается. — Не понимаешь, как же, — Иштар смеется себе в усы и хитро блестит глазами, — а раньше ведь рассказывала. Есть, что скрывать? — Да нет ничего, дядька, отстань. Иногда переговариваемся между парами, иногда она настырно пытается всунуть мне кофе, пару раз до корпуса вместе шли. С каких пор ты уделяешь такое внимание моим знакомым? – Амата устало вздыхает и разворачивается в старом, отчаянно скрипящем компьютерном кресле. — Ну вот примерно с тех, как они начали у тебя появляться. Каждый раз, когда с тобой пыталась разговаривать соседка по комнате, ты или уныло молчала, или вяло огрызалась. Сейчас с тактики притворяющегося мертвым опоссума ты перешла на стиль жаренной рыбы – безучастно смотришь своими глазищами, но вроде не сопротивляешься. Прогресс, разве не так? — Если твои аллегории нужны, чтобы наказать меня за то, что я тебе чего-то не рассказываю, работают они прекрасно. Но там правда нечего рассказывать, дядь. Мы почти не общаемся. Амата откидывается затылком на спинку кресла и сверлит взглядом потолок. Иногда кажется, что, если не смотреть на дядьку достаточно долго, он перестанет существовать. Сегодня не перестает: — А тебе хочется? — Чего? — Общаться. Или почти общаться, как вы, молодежь, это называете сейчас? Девушка не отвечает. Продолжает исследовать взглядом одну-единственную точку в пространстве, рвано выдыхает и зажмуривается. Знать бы самой, чего ей там хочется, а чего нет. Раньше вроде никогда не хотелось, а сейчас вот и не понятно. К Кайе не завалишься как к Хэнку, чтобы утащить курить – она вообще курит? – а придумывать новый способ для инициации общения Амате как-то лень. Да и было бы ради чего инициировать – ей у Кайи спрашивать нечего, та тоже узнала все, о чем хотела. И все равно Амате кажется, если она хоть раз согласится пойти за этим проклятым кофе, и последний повод пересекаться с Кайей иссякнет, что-то неуловимо-значительное ускользнет из ее жизни. Может быть, это просто тоска по детству, когда все было просто и беззаботно, когда вокруг всегда была шумящая гурьба и никто ни от кого еще не отгораживался, потому что ещё не умел. Может, многолетняя скука дает о себе знать, и спустя столько времени все же доконала в конец и требует быть развеянной. Может, Амата просто сходит с ума от постоянного сидения в четырех стенах или, например, готова заняться чем угодно, кроме подготовки к сессии.       Аматария даже думает снова взяться за Таро, раз уж вспомнила про них недавно, но это кажется какой-то совсем уж навязчивой глупостью. И если отказаться от идеи с картами хоть как-то выходит, то от навязчивых размышлений – никак.       Видимо, они слишком явно отражаются на ее лице. Когда через неделю Кайа и Амата вновь оказываются в аудитории профессора Торгарса, Кайа уверенно садиться рядом и раскладывает учебные принадлежности. — Простите, девчат, я обещала Амате. Через пару снова буду вся ваша, — она заливисто смеется и раскладывает по цветам целый ворох текстовыделителей и блестящих ручек с совершенно сумасшедшими отдушками. Когда подруги скрываются из виду, поясняет, видимо, сжалившись над ничего не понимающей девушкой: — Они славные, но иногда хочется тишины. Ты же не против? Амата некоторое время думает, потом неопределенно пожимает плечом. Собирать весь этот канцелярский отдел обратно и пересаживаться будет ужасно неудобно. — Да нет, сиди. Я думала тебе нравятся шумные компании. — Ну, я к ним привыкла, с ними весело. Но, если тебе интересно, в моем вкусе скорее смурные и аскетичные. Глаза Кайи блестят, она как будто ждет какой-то реакции. Амата оглядывается, но так и не понимает, во что именно всматривается собеседница. — Попроси Хэнка познакомить тебя с Ривеном. Под описание, кажется, подходит. Кайа щурится и широко улыбается, хотя Амате отчего-то кажется, что эта улыбка совсем скоро начнет походить на оскал. — Ладно. В моем вкусе смурные и аскетичные девушки. Примерно метр пятьдесят ростом, отрицающие общепризнанные парадигмы и курящие на лестничных клетках после пар.       На мгновение кажется, что из аудитории откачали кислород. Приходится неслабо собраться, чтобы ответить хоть что-то – Кайа не перестает ждать. — Тогда Ривен не подходит, — Амата отводит взгляд и отчего-то ее окатывает такой тоской, какой раньше не испытывало, кажется, человечество.       Они молчат всю пару, Амата дремлет, Кайа остервенело конспектирует каждое слово и выглядит менее лучезарной чем обычно. Когда до конца пары остается немногим меньше десяти минут, Амата решает, что дядька, наверное, прав. И, пожалуй, в его «А тебе хочется» было куда больше утвердительных интонаций, чем вопросительных. Прежде чем пара закончится, и Кайа исчезнет в ворохе событий и людей, Амата все же выговаривает какое-то совсем уж неубедительное «Я бы попила кофе в субботу». Странно, но этого хватает, чтобы зажечь в Кайе ее особенный смешливый свет.       С каких пор Амату вообще заботит чей-то свет, сказать трудно. С другой стороны, совсем черствой она бы себя тоже не назвала – у нее были приятели, сколько она себя помнила, и она никогда не отказывала им в помощи. Если кто-то приходил и заявлял, что ему грустно, Амата старалась что-нибудь сделать – отец говорил, что грусть и скука – величайшие из напастей. Куда чаще ей прилетало за непроницательность и не-эм-па-тич-ность – это слово набило оскомину еще в средней школе – чем за черствость или жестокость. Но разве могла она что-то поделать с тем, что сама почти не испытывала всего того, что теперь, видите ли, должна была угадывать в других людях?       Справедливости ради, она и не пыталась. Её упёртая прагматичность и неловкость в общении со временем отпугнули большинство знакомых, а затем измотали и тех, кого можно было бы звать друзьями – так говорил дядька. На практике проверить этого не удалось, к счастью, ровно в этот момент, вероятно даже в ту самую минуту, когда все должны были как по щелчку высказать Амате накопившееся за годы недовольство, прозвенел школьный звонок – последний в её жизни, и все разлетелись кто куда. Может, конечно, и не разлетались, Амата уехала сама сразу же, а о жизни других ни у отца, ни у матери справляться даже не пробовала.       Сейчас же ситуацию можно было бы и подправить. Хотя бы потому что через экзамены и зачеты продираться проще с кем-нибудь рядом. Или потому, что каждое групповое задание оборачивается лютым тупняком, в процессе которого Амате заявляют, что она жуткая и нелюдимая. На худой конец, потому что еще один год в полном одиночестве и дядька сожрет её с потрохами, за то, что она растрачивает юность на какую-то невообразимую тоску («А ещё, Аматрия, люди вокруг тебя – нескончаемый потенциал для шуток, уж поверь»), и никак его не волнует, что самой Амате ни капли не тоскливо. Так или иначе, она зачем-то договаривается о встрече, и даже почему-то проверяет, как выглядит любимый комбинезон, вручную расшитый блестящими звездочками.       И вот тут, пожалуй, нескончаемая череда дядькиных советов пришлась бы кстати, но он, как на зло, до субботы не появляется, зато Хэнк весь вечер пятницы размашисто хлопает её по плечу и желает удачи, как будто Амата идёт не кофе пить с их общей знакомой, а у препода автоматы на весь вуз выпрашивать. Быть может это тоже какая-то изощренная шутка, которой её не понять, но Хэнк в первые полгода вытерпел столько её отвратительных каламбуров, что это ему можно простить.

***

      Кайа мялась около пожарного выхода из общаги. Место для встречи определилось как-то само собой – Амата всегда выходила курить к окнам, ведущим на эту сторону, а ещё она, кажется, сильно недолюбливала людные места, а здесь почти никогда никто и не бывал. Показывать собственную неуверенность – всегда излишне уязвимо и доверительно, этого девушка старалась всеми силами избегать, но в глазах Аматы всегда выражалась настолько глубокая отрешенность от всего мира, что ей, казалось, можно было это чувство доверить – она или не заметит, или попросту сама в этот момент будет находиться в еще большем непонимании происходящего. И чего только одногруппники говорили о ней, как о самоуверенной и стервозной? Даже приглядываться особенно не надо, чтобы увидеть, как ей самой неуютно. — Привет. Откуда-то из-за спины послышался очень неестественный кашель. — Хэнк сказал, чтобы я взяла цветы. Я не стала. Но если что, он правда пытался и выглядел расстроенным. Вы поспорили?       Кайа рассмеялась, поворачиваясь. И правда, чего тут волноваться. Отрицательно помотала головой и сделала осторожный шажок навстречу. К личному пространству Амата относилась трепетно. — Не слушай его, мальчишки дураки. Автобус придет минут через семь, и я хотела сказать, — она вновь замялась. Неловко как-то вот так с порога, но так будет честнее, — в общем, мне кажется, что я заставила тебя со мной идти, и если ты только, чтобы я не обиделась, то это необязательно. Мы правда можем разойтись, пока ты не потратила свой выходной так, как не хотела бы, а я не получила историю, за которую мне будет неловко до выпуска из универа.       Амата подвисла. В смысле, заставила? Силком её никто сюда не тащил. Когда её в последний раз пытались отправить туда, куда Амате от всего сердца не хотелось, о её негодовании узнала добрая половина родного городка. Забавная вышла история, говорят. Амате забавно не было, но после демонстративно сожжённого в огромном костре билета в кино, ни родители, обеспокоенные аскетичностью дочери, ни потенциальные ухажеры дальше первого «нет» не заходили. — Ты бы вряд ли смогла меня заставить, не переживай.       На самом кончике языка вертятся и горчат какие-то еще слова, но поймать их Амата так и не может. Кайа думает с минуту, озаряется улыбкой и тянет Амату за край широкого рукава аляпистой накидки в сторону автобусной остановки. От мысли, что на эту встречу вечно-тактильная Кайа надела ажурные тканевые перчатки, отчего-то иррационально приятно.       Автобус останавливается где-то на окраине – даже табличку с названием города проехали. В тишине плутают еще минут пятнадцать по дворам, Кайа пару раз сверяется с навигатором, изредка разбавляя молчание короткими историями – тут я пропуск в общагу как-то раз посеяла, а вот там купила любимые сейчас серьги у какой-то старушки. Пунктом назначения оказывается небольшая кофейня с приглушенным светом и плотно занавешенными окнами – приведи сюда Амату любой другой человек, она бы решила, что стоит знатно напрячься. Сейчас же, почему-то, не решила. — С нашего потока здесь никого не бывает, я у Кеши узнавала. Она пару лет назад на нашем направлении училась, потом отчислилась, и открыла вот это местечко. Правда уютное?       Амата кивает, оглядываясь. Кофейня больше напоминает барахолку или вовсе ведьмовское жилище. Зато внутри действительно мало людей, а душные запахи благовоний напоминают о доме – мама очень такие любила. Место определенно стоило поездки.       Идей, о чем разговаривать, у Аматы нет. Она правда пыталась найти в интернете хоть сколько-то интересные темы для светских бесед с новыми друзьями, но такую пошлую безвкусицу она бы не предложила даже Хэнку, который уже показал себя лицом терпеливым и стойким. Зато в избытке идей оказывается у Кайи – легко и как-то поразительно-естественно она сначала рассказывает о любимых сортах кофе и различиях между арабикой и робустой, потом помогает подобрать Амате идеальный напиток по описанию «Что угодно, Кайа, лишь бы было вкусно», затем переходит на многочисленные истории из жизни. Уличная неловкая тишина растворилась без остатка, не то испугавшись кофейного аромата, не то поняв, что конкурировать с расслабленной Кайей ей не по силам. В целом, это было приятно, а в конце Кеша даже погадала им на кофейной гуще. Вышло у нее примерно так же, как и у Аматы с таро, но глаза Кайи так блестели, что отчего-то захотелось поверить в честность зеленоглазой ведьмы.       Кофейню покинули, когда солнце уже лениво облизывало красными языками линию горизонта. Автобус не шел, но сидеть на остановке и дышать медленно разгорающейся весной было приятно и спокойно, так что Амата не возражала – пусть попетляет где-то ещё. — Хорошая здесь весна. Дома сейчас уже жара такая, что до вечера из дома не выйдешь, а тут еще замерзнуть немножко можно, — Амата лениво щурится на заваливающееся за горизонт солнце. Кайа навостряется. — Откуда ты? У тебя соцсети такие пустые, ничего про тебя не раскопаешь. Я не то, чтобы пыталась, просто, ну… — Пригород Осира, — Амата на удивление чутко не позволяет подруге зарыться еще глубже. – Это далеко отсюда. Почти пустыня. — Далеко тебя занесло. Не жалеешь, что уехала?       Амата молчит, пока не появляется автобус. Она никогда не жалела – просто из принципа, потому что привыкла считать, что ничего не исправится, если попусту переживать. А еще, потому что никогда не чувствовала глобальных изменений, а может просто не доводилось еще совершать действительно значимых выборов. И сейчас не жалела тоже, но впервые, кажется, попыталась понять, есть ли хоть какая-то разница между тем, как было дома, и тем, как есть сейчас здесь. Кровь отчего-то приливает к щекам, и уже в дверях подъехавшего транспорта Амата отвечает, надеясь, что её и не услышат. — Нет. Мне тут нравится.       В автобусе постепенно становится людно, стоять приходится совсем тесно. Амате кажется, что, если войдет еще хоть один человек, кислород в автобусе кончится или у нее и вовсе просто отчего-нибудь взорвется голова. На следующей остановке действительно входят и дышать действительно становится сложнее. До лопнувшей черепной коробки, благо, не доходит, выручает Кайа, осторожно переплетающая пальцы. Даже сквозь две пары перчаток – свои и её – прошивает подростковой неловкостью – когда она последний раз позволяла кому-то так к себе прикасаться? — Совсем плохо? Мы можем выйти на следующей и поймать такси. Амата мотает головой, денег на такси нет, да и глупости это, надо только немного перетерпеть, ехать осталось совсем ничего. Но Кайю жесты не устраивают. — Ответь мне, пожалуйста. Поговори со мной, Амата. — Не нужно такси, все в норме. – Под ребро впивается чей-то локоть, Амата резко оборачивается, легкие почти стягивает, но… — Амата, смотри на меня. Какие у тебя завтра пары? — Я не помню, — продираться через вату в собственном сознании и впрямь оказывается затруднительно. Вот и приплыли. — Подумай хорошо, Амата. И смотри на меня, с тобой же я разговариваю, а не они, да? Все хорошо. Мы поехали сегодня, потому что решили прогулять физру. Значит сегодня? – голос её вкрадчивый и мягкий, и льется спокойно, и правда перетягивает на себя почти все внимание. — Значит, суббота. Завтра нет пар, завтра воскресенье.       Кайа довольно кивает и продолжает спрашивать всякую околесицу. Просит вспомнить, какого цвета у Аматы сегодня носки, что они ели на завтрак, что ей больше всего понравилось в кофейне. Как они оказываются на нужной остановке, Амата не помнит, но на улице дышать становится значительно проще. Кайа отпускает руку сразу же, как взгляду Аматы возвращается осмысленность, отходит на привычные пару-тройку шагов. — Да уж, транспорт в час-пик для человека, который очень сильно старается избегать прикосновений сомнительное развлечение. Прости, я как-то не подумала совсем. – Кайа тупит взгляд. – Что, все еще не жалеешь, что переехала из Осира?       Из горла Аматы вырывается какой-то странный, рваный, совсем непривычный звук. Надо думать, последствия того, что случилось в автобусе. Амата прижимает ладонь ко рту, пугаясь внезапно расширившегося звукового ряда. — Прости, это… Договорить Кайа не дает. — Не стоит. У тебя очень красивый смех.       Найти, что вообще на это можно сказать, у Аматы выходит только в комнате, когда дверь за спиной закрывается, а лучезарно-улыбающаяся Кайа остается на пару этажей ниже. Силы облечь идею в слова появляются еще позже – если верить часам, уже начался новый день. Амата открывает мессенджер и печатает, пока идея еще кажется хорошей: «Я была бы не против встретиться как-нибудь еще.». Печатает, пару раз стирает, пытается что-то поправить, но в итоге все равно возвращается к первоначальному варианту и отправляет, как есть. Блокирует телефон, пытается вернуться к недоделанной домашке, но все равно нервно вздрагивает от первого оповещения, и, конечно, не выдерживает уже на третьем.

«Так долго печатаешь, ахах Я уж думала и не предложишь Но вообще ты хитрая, конечно Следующая свиданка с тебя ;)»

      День выдался слишком насыщенным, поэтому принимается решение об этом странном и непонятно откуда взявшимся слове «свиданка» подумать завтра.

***

      На завтра подумать как-то забывается, на послезавтра Амата стоически выслушивает шуточки Хэнка, а через неделю уже как-то сама собой начинает выбираться с Кайей на короткие прогулки на свежем воздухе.       Кайа рассказывает о том, что её соулмейт – очень нехороший человек, и что она всю жизнь боялась с ним связаться – а раз уж Амата тут такая вся независимая, почему бы и не попробовать, да? К тому же, - добавляет Кайа, - с первого курса на Амату она заглядывается, и все пока так хорошо складывается. Добавляет и краснеет, непривычно смолкает и отводит взгляд.       Не складывается только у самой Аматы. Но совсем не понимается, что именно. — Я теперь не одна, а Кайе есть с кем тусоваться вместо своего соулмейта. Как будто бы все хорошо и выгодно,— Амата стучит пальцами по клавиатуре, накидывая в ворд очередные шутки. — Жаль, — вздыхает за спиной дядька и опускает жилистую руку на плечо. — Жаль? Чего это? — Ну тебе вроде не хочется выгодно общаться. Только если ты ей не скажешь, она об этом и не узнает никогда. — Да мне необременительно, в принципе, — Амата думает, что внутри и правда скребется что-то нехорошее и непонятное. Но какая разница? Если Кайа сказала, что это свиданки, пусть будут свиданки. Если Кайа хочет, чтобы было выгодно, пусть будет выгодно. — Вот то-то и оно. Ты эмоциональная как кирпичная стена и общительная как сфинксы в Осире. Ты выглядишь как человек, который кроме выгоды ничего и не признает. Она может поэтому так и говорит, чтобы тебя не обременять слишком. Она спрашивает, можно ли тебе цветы подарить, а ты киснешь от того, что она вслух пытается вашим отношениям какое-то оправдание найти. Да ты сама только его и ищешь.       Шутки не пишутся. Глаза отчего-то предательски щиплет, а слова дядьки становятся резко неприятными и заседают занозами под обгрызанными ногтями. — Ничего я не кисну, и ничего не ищу. И вообще, откуда знаешь, что она спрашивает? Опять под дверью уши греешь? Это грубо. — Амата захлопывает крышку ноутбука и агрессивно выворачивает на кровать карманы плаща в поисках сигарет. На покрывало вываливается зажигалка в металлическом корпусе. Мир перед глазами размывается. Из горла снова рвутся странные звуки — на этот раз точно не смех — и дядька осторожно обнимает за плечи, усаживает на кровать и треплет по волосам, как мама когда-то давно. — Я не понимаю, дядь, — лицо неприятно чешется. Когда она последний раз плакала? Кажется, когда ногу сломала, лет в шесть. Сначала было нормально, а потом, через полчаса, стало так больно, будто в ноге не просто что-то треснуло, а её пытаются заживо отрезать, ногу эту. — Спроси у неё. Я тоже не все понимаю, Аматочка, и никто всего не понимает, это нормально. Ты тоже совсем не обязана.       Амата жмурится. Наверное, если спросить, ничего дурного и впрямь не случится.