A seulement trois heures de Paris à Deauville

      В мастерской дикий холод. Отопление драло карман, но Хисын, укутавшись в ватное одеяло, продолжал работать над последними нарядами из собственной коллекции, приуроченной к открытию его первого бутика. Лоскутки разноцветной ткани валялись повсюду. В дрожащих от невыносимого холода руках он держал небольшую игольницу. Несмотря на тремор, Хисын не терял своей профессиональной хватки. Он ловко скалывал ткань, намечая линии будущих швов. Мечта вот-вот станет явью, воплотится в небольшом помещении неподалёку от Эйфелевой башни, и он не намеревался спасовать в неравносильной войне между жизненными обстоятельствами и его неповторимым творением.       Хисын вырос не в самой богатой и благополучной семье. Его корейский отец держал небольшую пекарню на окраине Парижа и всю жизнь трудился для того, чтобы обеспечить сыну счастливое будущее. Но вскоре оказалось, что тяга к азарту намного сильнее непосильного труда. Отец Хисына проиграл всё своё состояние в карты, поставив на кон не только благополучие семьи, но и собственную жизнь. Как оказалось, у него был огромный долг перед человеком, способным в одночасье выкупить не только пекарню, но и их самих. Выложив на покерный стол выигрышную комбинацию, мужчина обхватил тонкими пальцами рукоять револьвера и сделал судьбоносный выстрел в лоб пожилого визави.       Будучи десятилеткой, в глазах которого блистали озорство и надежда на светлое будущее, Хисын утратил горячо любимого отца и родной дом, в коем осталось его беззаботное детство. Оно въелось в кирпичные стены, в дубовые половицы, скрипучую лестницу и светлую кухню.       Корил ли он себя?       Нет.       Хисын безмерно благодарен судьбе за все те испытания, что она ставила ему под ноги. Хисын бесконечное множество раз спотыкался о собственные горести и неудачи, падал, разбивая лоб в кровь, и, зная, что через несколько шагов его ждало то же самое, продолжал идти. Разве бы он стал таким, каков он сейчас, если бы не все эти невзгоды? Смог бы ли он выкупить отцовский дом и преобразовать его в нечто прекрасное? Нет. Конечно нет.       За окном бушевал ливень, каплями воды играя по черепичной крыше. Тусклый солнечный свет, проникая сквозь густые серые тучи, вливался в мансардное помещение сквозь треугольный витраж. Один несчастный фикус пылился в углу. Этот зелёный гигант, листьями касающийся хисыновых плеч, — его второй лучший друг. Хисын часто шутил о том, что если бы этот фикус стоял в эпицентре ядерного взрыва, то он стал бы единственным уцелевшим предметом. Честно говоря, в этой шутке есть своя сторона правды. Ли постоянно что-то ломал, сжигал или разбивал вдребезги в те неимоверно частые моменты, когда его покидала муза.       Работа над пошивом одежды практически подошла к концу, когда Хисын сел за швейную машинку. Скинув с себя одеяло, он принялся кропотливо сшивать детали будущего костюма — жемчужины его коллекции. Хисын мог превратить абсолютно любой отрез в превосходное мужское одеяние ровно так же, как и мог из любой длинной ткани совершить пышное платье. Да, ему часто приходили заказы от неимоверно богатых мужчин, желающих обзавестись дорогим велюровым фраком или парочкой чёрных рубашек из высококачественного турецкого сатина, а также от милостивых дам, которые на каждый светский вечер приходят в лучшем платье из новой коллекции кутюрье.       Хисын без ума от плавных изгибов ткани на манекенах, игривых разрезов, ведущих от плеча к запястью, и полупрозрачных шифоновых водолазок с вышитыми цветами.       День уже подошёл к концу, погрузив Париж в сумеречный полудрём. В некоторых окнах ещё горел свет. Завершив свою работу, Хисын вытащил из пачки сигарету и, встав у окна, принялся наслаждаться неимоверным видом переливающегося огнями города.       — Как же иронично, — прошептал он, раскуривая тлеющий кончик. — Париж — столица любви, а я по-прежнему одинок.       Всматриваясь вдаль, Хисын представлял себе молодую пару, сидящую на лавочке недалеко от Эйфелевой башни, прячущие головы от проливного дождя под одним чёрным зонтом, попутно согревая друг друга нежными поцелуями. Периодически влюблённые смотрели друг другу в глаза, безмолвно говоря о своих чувствах. Хисын видел себя, облачённого в длинный коричневый плащ, и сидящего рядом парня, что мило улыбался, ловя его пристальный взгляд. Его звали Сонхун, и он жил в хисыновых мечтах примерно столько же, сколько и этот злосчастный бутик в выкупленной отцовской пекарне.       Они знакомы ещё со старшей школы. Сонхун всё время переезжал из-за переменчивой работы отца. Филиалы его компании всё время переносили из одного города в другой. Господин Пак слался самым опытным сотрудником и вынужден был разъезжать по самым разным городам Франции, инструктируя ещё совсем юных работников. К счастью, этим разъездам пришёл конец. Отца Сонхуна назначили директором парижского отделения, и они с сыном осели в небольшой квартирке неподалёку от Елисейских полей. Сонхун благополучно сдал экзамен и вступил в гуманитарную гимназию имени Генриха VIII. Именно здесь он познакомился со слегка замкнутым пареньком, широкая улыбка которого, казалось, могла ослепить всех. Он был немного старше него и имел невероятный талант к рисованию. Сонхун и по сей день помнил, как однажды заглянул в оставленный на парте скетчбук, битком набитый изображениями целомудренных дам и элегантных джентльменов в детализированных костюмах эпохи возрождения. Чёрно-белые лица выглядели такими живыми, словно их перенесли на бумагу каким-то заклинанием — магией необъятного таланта. Каждая складка, морщинка, тень — всё выглядело превосходно.       Часы пробили десять вечера. Хисын всё так же стоял у окна. Он по-прежнему смотрел на угасающий город, набросив на плечи ватное одеяло. Мужчина мог бы ещё целую вечность рассматривать сверкающие звёзды на чёрном небосводе, если бы не истлевшая сигарета, которая уже обжигала его пальцы.       — Чёрт! — тихий вскрик; выпустил окурок из плена среднего и указательного пальцев.       Шаги.       Хисын удосужился повернуть голову в сторону лестницы. Он увидел шагающего к нему парня в тёмно-сером пальто нараспашку. Классические чёрные кюлоты идеально гармонировали с белоснежной рубашкой. Массивные кожаные ботинки, зонт-трость с медным набалдашником в виде лебедя, два бумажных стаканчика с кофе, вставленных в картонный подстаканник, и крафтовый пакет с выпечкой из хисыновой любимой булочной — всё это неотъемлемая часть образа Пак Сонхуна.       — Как я вижу, ты по-прежнему весь в работе, — с порога. На его лице пылала лёгкая улыбка, передающая счастье. — Здесь твой любимый анисовый чай с имбирём и шоколадные круассаны. Надеюсь, великий модельер сможет уделить несколько минут своему другу и поужинать с ним.       — Ты же знаешь, что для тебя у меня всегда полным-полно свободного времени, так что дай сюда стаканчик, — Хисын резко выхватил один из стаканов, — и расскажи, как проходят твои дела в консерватории.       — Всё так же скучно. Мы уже третий урок учим арию Королевы ночи из «Волшебной флейты» Моцарта. Будь проклят мой контратенор! Учитель всё время придирается ко мне. «Тяни выше, тяни выше!» — с таким-то голосом он кого угодно заменит. — Ты бы знал, как мне хочется поскорее закончить учёбу и запеть на большой сцене. А ты-то как сам? Закончил пошив коллекции? Когда собираешься открыть бутик?       — Да вот закончил последний костюм, — ответил Хисын, указав рукой на стоящий неподалёку манекен.       Сонхун машинально повернул голову и увидел перед собой необычайно красивый наряд: жемчужные своды лацканов, длинные ленты штанин. Ткань слегка поблёскивала в свету мерцающих ламп, словно морская гладь под блёклыми лучами луны.       — Вау, он, наверное, стоит целое состояние. Вот продашь его и сможешь отдать все долги, — восторженно.       — Да, он стоит по меньшей мере сто тысяч евро. Кстати, он уже продан. После открытия бутика должен заехать заказчик. Шёлк для него везли из самого Китая, — сделал глоток согревающего напитка и откусил небольшой кусочек десерта.       — Потрясающе, — тихонько хихикнул.       Тишина повисла в воздухе. В соседних домах погас свет, лишь мансардное окно излучало холодное блёклое мерцание. Стрелки старых часов отмеряли рождение нового дня. Хисын практически неподвижно сидел за столом, вырисовывая контуры ещё одного своего шедевра. Обрывистые серые линии еле заметно ложились на белую бумагу, превращая её в неповторимое полотно художника, которому на роду написано стать великим.       Сонхун наблюдал со стороны и не мог сдержать восторженных вздохов, поглаживая большим пальцем клюв набалдашника. С каждым прикосновением карандаша он всё больше осознавал гениальность мужчины. Ли Хисын становился для него не просто возлюбленным, а идеалом — вершиной мирового творения.       Честно говоря, никто из них не помнил того безмолвного времени, потраченного на эскиз. Полчаса или час вязкой патокой тянулись в пространстве, подогревая желание Сонхуна поскорее увидеть законченную работу во всей красе; рассмотреть каждую деталь вблизи, дабы выучить этот костюм наизусть. И его желание всё-таки сбылось, когда первые лучи просыпающегося солнца робко коснулись деревянного подоконника, облив стоящий в углу фикус серым светом.       — Вот, посмотри, — дрожащим от радости голосом произнёс Хисын, подзывая.       Лицо озарила улыбка. Он быстро подскочил к столу и посмотрел на его поверхность. Лежал измученный ластиком лист бумаги, на нём красовался шикарный ещё один классический костюм. Рубашка, заправленная в расклешённые брюки, в комплекте с жилеткой идеально подчёркивала фигуру модели. Складки удлинённого пиджака с широкими трапециевидными рукавами придавали образу дороговизны. Маленькие цветы украшали швы, воротник и манжеты — нежность. Сонхун восторженно рассматривал каждую деталь наряда, позабыв обо всём на свете, но один вопрос всё же беспокоил его сознание, заставляя уставший мозг генерировать огромное количество всевозможных гипотез.       «Я отчётливо видел, что Хисын рисовал не просто наряд, а чей-то портрет. Но кто же этот незнакомец?» — спрашивал себя Сонхун до того момента, пока улыбающийся Хисын не прервал поток мыслей своей внезапной, но вполне ожидаемой репликой:       — Ну, как тебе?       — Знаешь, раньше Версаль диктовал моду, а теперь это делаешь ты, — ответил Сонхун, положив руку на плечо.       — Моё творчество было бы невозможно без любви. Наверное, версальский двор любил семейство Бурбонов точно так же, как и я люблю своего вдохновителя, — с неким налётом романтики внезапно заявил Хисын.       — И кто же твоя муза? Небось, какая-то оперная дива или молодая художница, — спросил Сонхун, прекрасно понимая, что его догадки никогда не подтвердятся.       — Нет, это ты, Сонхун.       Мир покосился. С полотна на него смотрел он сам. Глаза блистали лаком, словно живые. Пухлые губы искривлялись в лёгкой радостной улыбке. Хисын влюблён — отразилось на портрете.       — Так это признание? — игра в непонимание.       — Можно и так сказать. Но я пойму, если ты не сможешь мне ответить.       Лебединый зонт стукнул о деревянную дощечку пола. Осознание. Оно било по сердцу, вспарывая его, позволяя конфетти выбраться наружу вместе с восстанием солнца. Затяжное молчание растянулось струной, натягиваясь и истончаясь, звеня в ушах непреодолимым давлением. Ухоженная кисть слетела с плеча модельера, а дорогие туфли совершили несколько шагов назад. Мансардное окно за спиной выпускало обтекающий фигуру свет, подсвечивая его. Пыль солнечными крупицами витала в воздухе, но не сумела стать столь же яркой, как плывущий взгляд Сонхуна.       — Мне нужно время. Просто… время…       Дождь перестал.       Силуэт слился с темнотой серого холодного коридора, по которому бегали мыши с глазами-пуговицами. Часы достигли шести утра, и кукушка выбралась из заперти дверного засова, гремя на всю мастерскую.       До чего Хисыну эта кукушка, когда лебедь улетел?