Космос для тебя

Они гуляют целый день, и удивительно, что за это время не убивают друг друга. Между ними было напряжение, которое невозможно было не ощутить, особенно оно исходило от Симона, но на прогулке они будто взяли тайм-аут. Тем более Вильгельм обещал, что покажет, что он не так ужасен, хотя уже сейчас в комнате понимает, что условие вступить в игру вряд ли походило на демонстрацию хороших манер. В любом случае Симон согласился провести с ним время и поговорить, и Вильгельм узнал, что тот поступил в Лунд по гранту. Еще в школе Симон занимался с некоторыми преподавателями из университета, писал статьи, которые публиковались в студенческих журналах, так что Симон действительно заслужил быть здесь. Это было его мечтой, и, когда он увидел письмо на электронной почте о зачислении, внес его в список своих достижений. Вильгельм видел, как он горел этим местом, и внимательно слушал, как Симон с упоением рассказывал про поступление, кажется, забыв про собственные слова о нежелании сближаться. Можно ли было это считать выстраиванием доверия между ними, сказать было сложно, но определенно что-то происходило. Не просто же так Симон, задвигая свои предубеждения на второй план, принял условия сделки? Щелкнуло ли что-то в нем в тот момент, или, возможно, он согласился только из-за себя, потому что было интересно узнать, на что он способен? Ни на один вопрос Вильгельм не знал ответа, но в данный момент они были и не нужны. Было достаточно того, что он имел сейчас. — Когда будет первое задание? — решительно спрашивает Симон, как только они заходят в комнату. Желание приступить к игре заставляет Вилле усмехнуться. — Это будет неожиданно. — Неожиданно? — в голосе звучит удивление и раздражение одновременно. На самом деле у Вильгельма уже было пару мыслей, как они могли бы провести время вместе, но хотелось их тщательнее продумать, чтобы вышло максимально круто и эффективно. Эффективно для Симона, конечно. — В этом и смысл. Разве будет интересно, если я скажу, что завтра мы устроим бунт в столовой, и ты будешь это знать и готовиться? Вероятнее всего, очень много думать, анализировать свое поведение и в конечном счете… — Заткнись! — останавливает его Симон, сжав кулаки. Если бы он захотел, он бы топнул ногой. — Я понял. Неожиданно. Вильгельму хочется рассмеяться. Симон слишком очаровательный в своей застенчивости и даже сейчас, согласившись сыграть, делает вид, что совершенно спокоен. — Ты сказал про бунт в столовой… — Ради бога, — теперь Вильгельм не может сдержать смешка. — Мы не будем совершать бунт в столовой. Это слишком скучно. Симон хмурится, и его лицо выражает весь спектр эмоций. Что тогда по мнению Вильгельма может быть нескучным? Зная, кто он, все, что угодно. — Мы будем заниматься взрослыми вещами, и студенческие шалости не входят в эти планы. Симон сглатывает то ли волнение, то ли слюну — его кадык вновь резко дергается.

***

Ожидание мучает. Не сказать, что Симон проводит все время в мыслях о грядущих заданиях и не может больше ни о чем думать, но легкое волнение иногда накатывает. Когда он встречается с Вильгельмом, то тут же готовится сорваться и что-то сделать, потому что даже предположить не может, насколько неожиданным может оказаться задание. Проходит несколько дней, ничего не происходит. Уже начинает казаться, что Вильгельм совершенно забыл о том, чем они собирались заняться. Они пересекаются в комнате, обмениваются односложными фразами, которые касаются их совместного быта: можно ли одолжить гель для душа, сделать уборку чуть позже или посмотреть фильм без наушников. В общежитии по-другому никак, всегда приходится спрашивать подобные вещи. Дни сменяются, и проходит достаточное количество времени. Кажется, неделя, что ощущается объективно затянувшимся процессом. Происходящее начинает раздражать, и Симон собирается серьезно поговорить с Вильгельмом после учебы, но тот быстро исчезает из поля зрения. Не успевает толком объяснить, куда уходит и надолго ли, оставляя все тот же шлейф недосказанности. Симон крепко сжимает челюсть, отчего зубы скрипят. Он смотрит на закрытую дверь и хочет высказаться. Только слова врежутся в белую деревянную поверхность и не долетят до адресата. Отвлечься помогает домашняя работа, на выполнение которой уходит весь вечер. На какое-то время решение примеров действительно помогает забыть весь негатив, но как только Симон встает из-за стола, трет уставшие глаза, то понимает, что он до сих пор один, и все возвращается обратно. Тяжелый усталый вздох прокатывается по комнате, нарушая идеальную тишину. Симон сам не понимает, почему думает о Вильгельме и где тот может быть. Надеясь провести еще некоторое время перед сном в интернете и отвлечься от мыслей о человеке, который невероятно раздражает, Симон ложится в кровать. Целый день он был занят и не заходил в социальные сети, на иконках которых сейчас висели уведомления о непрочитанных сообщениях, поэтому приходится разобрать несколько диалогов. Друзья в общем чате рассказывают, как впервые за время обучения довели преподавателя, потому что взяли информацию с одного сайта, и обоим за это поставили нулевой процент оригинальности. Они учились в одном университете, и почти всегда их истории были одинаковыми, так что в диалоге они постоянно перебивали друг друга и желали добавить больше уточняющих деталей. Переписка с друзьями увлекает. Симон отправляет много смеющихся смайликов, потому что ребята явно забываются и начинают развивать историю дальше, все больше ее приукрашая, и в итоге она выходит слишком абсурдной. Симон и дальше бы продолжал переписываться, если бы не стук в дверь. Он вздрагивает, откладывает телефон и задерживает дыхание. Кажется, если сделаешь какое-нибудь действие, то это обязательно услышат и начнут стучать требовательнее. Сердце звучит в ушах, руки постепенно начинает охватывать тремор, и можно было притвориться, что в комнате никого нет, но уже, черт возьми, отбой, и каждый студент должен быть на своем месте. Человек за дверью явно не пытается быть тише и не беспокоится о том, что своими попытками достучаться может разбудить весь этаж. Симон поднимается с кровати, на цыпочках подходит к двери и оттягивает момент, перебирая в голове все возможные оправдания, почему его соседа по комнате нет. Сейчас заботит только это. Уже представляется грозный проверяющий, который вдруг прознал, что Вильгельма нет в кампусе, или того хуже — ректор, явившийся незамедлительно выселить и отчислить их обоих за прогул учебы несколько дней назад. Симон не мог забыть тот день. Постоянно думал, что их поступок точно не останется безнаказанным, и хорошо, что Вильгельм не знал о его мыслях. Не для этого он предлагал развеяться, чтобы Симон днями и ночами думал о хорошем поведении. Это действительно мешало жизни, но сейчас весь сценарий как будто воплощался в реальности, и говорить о том, что это надуманный бред, было сложно. Там, за дверью, точно хотели во всем разобраться и немедленно. И когда Симон тянет за ручку, и на него буквально падает Вильгельм, страх моментально отпускает. — Ой, прости, — извиняется тот и тихо смеется, цепляясь за плечи. — У тебя же есть клю… Ты пьян? — очевидный вопрос при таком состоянии. Симон придерживает пошатывающееся тело и пытается спасти его от громкого болезненного падения, потому что Вильгельм явно собирается рухнуть прямо здесь и взять в полет стул, в который прямо целится. Тогда объяснения шума после комендантского часа не избежать. — Разве что чуть-чуть, — все с таким же смешком Вильгельм сводит большой и указательный палец, обозначая свою дозу, но, судя по состоянию, его показания не соответствуют действительности. Он все-таки умудряется ровно дойти до кровати и тут же упасть, расставив руки. Матрасы тут жесткие, поэтому приземление оказывается не мягким, и Вильгельм издает стон вперемешку с матом. Окончательно устроиться ему не дает Симон, который с болью в глазах и тяжким вздохом смотрит на грязные ботинки, в которых пришел его сосед, и куртку. Вильгельм разлегся, даже не раздеваясь. — Посмотри на меня, — поворачивает его на спину и хватает за лицо. Вильгельм хоть и пьян, но довольно быстро фокусируется на Симоне. Даже кажется, что трезвость мигом приходит: настолько осознанным становится взгляд. Настольная лампа слабо освещает комнату, но даже при таком свете они рассматривают друг друга. Вильгельм кладет ладони поверх Симона, будто убеждаясь, что его действительно держат, и глупо улыбается. Всё, концентрация внимания пропадает, и он закрывает глаза от приятных ощущений. — И как ты пойдешь завтра на учебу? — Я протрезвею, — Вильгельм кивает больше для собственного убеждения и понятия не имеет, что будет завтра. — У меня даже ничего нет, чтобы у тебя голова на утро не болела, — в голосе Симона чувствуется забота и мягкость, и он зачем-то оглядывает комнату, и так прекрасно понимая, что не найдет нужных средств. Может только налить воды, что и делает. Сначала ставит стакан рядом с кроватью, а потом все-таки дает выпить, потому что Вильгельм постоянно облизывается. За несколько секунд стакан остается пустым. — Все нормально, — произносит тот. Просто говорит, чтобы было спокойнее. Он успокаивается, перестает ворочаться и поворачивается набок, подкладывая руку под подушку. Футболка слегка перекручивается и поднимается, а штаны немного спадают, и Симон думает, нужно ли их снять. Внутри все кричит, что это плохая идея, потому что неизвестно, что подумает Вильгельм, когда Симон будет расправляться с его ремнем, но в то же время хорошая, потому что спать будет удобнее, да и в уличном лежать на чистой постели не слишком приятно. Смелости хватает только на футболку. — Где ты был? — пытает удачу Симон, расспрашивая о вечере и одновременно стягивая футболку. Вильгельм приподнимается нехотя и покачивается, поэтому приходится освободить сначала одну руку, другую и только потом снять. — У друга на дне рождения. Не мог пропустить этот вечер, — полусонным и виноватым голосом отвечает Вильгельм и склоняет голову. Симон все еще не дает ему уснуть, поэтому приходится держаться. — А кто тебя довез? Как ты вообще добрался? — Симон, заткнись, — Вильгельм накрывает ладонью рот, впечатывается лбом в лоб, а потом от бессилия вовсе упирается в плечо. Симон задерживает дыхание и не знает, что делать. Кончики пальцев дрожат на талии, за которую он и держит Вильгельма, и нужно ли его обнять, сомкнуть руки на спине, или положить наконец спать и уйти на свою кровать? — Все хорошо, ладно? Я завтра встану и пойду на пары, — Вильгельм продолжает успокаивать, щекой трется о плечо и, кажется, находит место для сна, потому что через несколько секунд слышится сопение. Симон все же его укладывает, аккуратно придерживая, чтобы Вильгельм вновь не упал и не задел случайно изголовье кровати. Кажется, что он действительно уснул. Глаза закрыты и расслаблены, а губы смешно выпячиваются из-за того, что он подпирает щеку рукой. Спокойный и сонный Вильгельм выглядит слишком мило, и Симон не может сдержать улыбки, как и порыв коснуться кожи на щеке или убрать прядь волос, которая смешно торчит у лба. Если Вильгельм спит, то не почувствует и даже не вспомнит, поэтому дрожащей рукой Симон тянется к нему. — Я напугал тебя? — неожиданно говорит тот, но глаза не открывает. Спрашивает, как будто в полудреме, не осознавая, что разговаривает. Рука застывает прямо у лица и дрожит еще сильнее. — Немного, — отвечает Симон и усмехается, вспоминая поток мыслей и то, как он уже готовился собирать вещи. Спустя несколько минут в спокойном уме это кажется абсурдом. — Подумал, что пришли проверяющие нас обоих выселять. — Симон-Симон, — Вильгельм ворчит и елозит головой по подушке. Даже в таком состоянии смеется над ним, и если бы не опьянение и неспособность держаться на ногах, то он обязательно бы укоризненно покачал головой и цокнул. Симон прислушивается к дыханию. Вильгельм дышит ровно, вдыхает через нос и выглядит умиротворенно, и Симон наконец доделывает задуманное — кладет ладонь на щеку. Кожа мягкая, чуть разгоряченная, и он позволяет себе провести по ней большим пальцем. Симон улыбается, рассматривая спящего Вильгельма, которого рука на лице вообще не смущает. Уже самому нужно спать. Пары никто не отменял и будильник не отключал, но так хочется еще посидеть. И пусть ничего не происходит, а полумрак и тишина убаюкивают, Симон не может так быстро убрать ладонь. Какое-то внезапное иррациональное желание не дает этого сделать и просит остаться. — Ты хороший, — почти шепотом произносит Вильгельм спустя несколько минут. Симон уверен, что это уже сонный пьяный бред. Пытается убедить себя, по крайней мере, но воздух из легких это все равно выбивает.

***

Вильгельм утром ожидаемо не просыпается, и даже громкий звук будильника не поднимает его. Симону приходится отключить сначала свой и последующие три, установленные всегда на всякий случай, и Вильгельма. К удивлению, будильник стоит всего один, — видимо, уровень доверия к себе и способности встать после первого звонка слишком велик — но сегодня эта битва проиграна. Симон как хороший и заботливый сосед пытается разбудить Вильгельма. Аккуратно трясет за плечо, чтобы не напугать. Он также пытается позвать по имени и немного запугать обязательным присутствием на учебе, но в ответ получает недовольное мычание. Вчерашний Вильгельм был убедителен в словах и обещаниях встать к первой паре, чего не скажешь о сегодняшнем. Симон сдается и уходит на занятия, а возвращается уже в пустую комнату с заправленной кроватью и прибранными вещами. Пар было много, к тому же еще пришлось задержаться и обсудить семестровый проект с руководителем, поэтому решено выделить вечер исключительно для себя и не прикасаться к учебникам и конспектам до завтрашнего дня. Пока еще не образовалась очередь из желающих, Симон, не торопясь, успевает принять душ, посмотреть фильм и созвониться в дискорде с друзьями. Все это время он думает, где опять носит его гребаного соседа. С минуты на минуту должен начаться комендантский час. Если это входит в их игру, а само задание называется «прокачай выдержку», то Симон желает отказаться и получить в ответ задание жестче. Если, конечно, Вильгельм не собирается испытывать его терпение более изощренными способами. Думать об этом не приходится, потому что виновник мыслей появляется в комнате. И даже в здравом уме и светлой памяти. — Привет, — непринужденно здоровается Вильгельм, скидывает обувь и куртку. — Привет, — Симон кидает быстрый взгляд и принимает вид крайней заинтересованности своими делами, хотя сам косится. Конечно, ему интересно, где пропадал его сосед. — Я успел, — говорит Вильгельм, имея в виду прибытие в комнату до отбоя, и радостно разводит руки, словно для этого нужна особая похвала. Выглядит он и впрямь довольным. — Я рад, — коротко отвечает Симон и кидает мимолетный взгляд, чтобы не показать, будто ему плевать. Вообще-то, судя по ответам, выглядит все именно так, но на самом деле Симон держится от расспроса и прикусывает язык. Ему хочется узнать, где был Вильгельм. С момента «старта» их игры прошло несколько дней, и до сих пор ничего не произошло. Неизвестно, сколько должно было пройти еще. — Что-то случилось? — подозрительное поведение не укрывается от Вильгельма, и он встает у кровати Симона, ожидая объяснений. Выражение его лица не выглядит требовательным, но пронзительный взгляд на себе невозможно не почувствовать. — Все нормально, — Симон продолжает придерживаться своей тактики и пожимает плечами, будто не понимает, что от него хотят. Ох, великий лгун. — Опять думал, что придется говорить, если заметят твое отсутствие, и волновался, — последнее вырывается слишком резко, и вот здесь удержать язык за зубами не получается. Вернуть слова нельзя, и Симон надеется, что они пройдут мимо или Вильгельм хотя бы не сделает на них акцент, но тот слабо улыбается. — Симон, — говорит мягко и как-то по-доброму, из-за чего интонация кажется непривычной. — Ну, никто же не приходит нас проверять, и всем действительно плевать. Контроль только на словах, ты сам в этом уже убедился, — успокаивает и делает паузу, всматриваясь в лицо Симона. Сейчас он слушает его внимательно. — Тем более я был в библиотеке, у меня есть уважительная причина. — Ты? В библиотеке? — Симон не может сдержать смешок и прикрывает рот рукой. — Тяжело поверить, да? — Вильгельм тоже не может сдержать усмешку и отходит к своему шкафу. Несколько секунд он копается, а потом довольный, с улыбкой в тридцать два, достает из куртки читательский билет. — Иногда все-таки приходится думать об учебе. — Это, наверное, ужасно сложно? — Симон театрально вздыхает и прижимает ладонь к груди для особого драматизма. Вильгельм уже не может сдержать смех. Симону нравится, что он смог его рассмешить. В груди что-то приятно кольнуло. На какое-то время в комнате становится тихо. Каждый занимается своим делом. Симон решает пересесть за ноутбук, чтобы перед сном посмотреть фильм или хотя бы занять себя игрой на час, и слышит, как копошится Вильгельм, перебирая вещи на полке. Сначала кажется, что он собирается ее разбирать на ночь глядя, но потом снимает с себя футболку, кидает ее на кровать и достает из шкафа чистую. Симон, обернувшись, наблюдает за голым торсом. С этого ракурса открывается отличный вид на накачанные руки, подтянутый живот и выпирающие лопатки, и неизвестно, сколько он пялится, но приходится отвернуться. В голове всплывают картинки вчерашней ночи, когда руки лежали на талии или проводили по голой спине, удерживая от падения. Только вчера Симон не мог оценить все тело, а сейчас убедился, насколько Вильгельм был в форме. — Я в душ. Буду через десять минут. Это вдруг если придется объясняться перед господином проверяющим, — специально уточняет он и явно издевается, когда выходит из комнаты, подмигивая. Симон только успевает закатить глаза, надеясь, что этот жест был замечен, а сам вбивает в поисковую строку «список лучших комедийных фильмов». Хочется перед сном посмотреть что-нибудь легкое и позитивное, но сосредоточиться на постерах и названиях не дает одна мысль. Футболка Вильгельма. Симон вновь оборачивается. Кусает губы и обдумывает, насколько хороша эта идея. Насколько он глупо будет выглядеть, если воплотит ее в жизнь. Но тут же в противовес этим мыслям идут другие: никто и не узнает. Это просто его маленькая слабость и проявление любопытства. Вильгельм все равно в душе и, как и обещал, вернется через десять минут, поэтому Симон, не теряя больше ни секунды, подходит к его кровати и берет футболку. В ней ничего особенного, обычная черная ткань, но влечет не это. Вчера Вильгельм был слишком близко. Упирался в лоб, терся щекой о плечо, и Симон почувствовал его запах. На самом деле он вкусно пах, и почему-то было страшно признать данный факт, как и то, что хотелось зарыться носом в волосы на виске или в шею. Он бы ни за что это не сделал. Даже при условии, что Вильгельм был пьян и не вспомнил бы моменты вечера, Симон не осмелился бы сделать что-то такое. Даже невесомо провести носом по коже или сделать хоть какую-то попытку вдохнуть чуть глубже. Вильгельм обязательно потом посмеялся бы над этим. По-доброму, конечно, но без внимания не оставил бы, а Симону меньше всего хотелось новых поводов для подколов. Еще меньше он думал, что подвернется случай все-таки это сделать и остаться незамеченным, а теперь держал чужую футболку дрожащими руками. Все существо буквально кричало, как ужасно сопливо это выглядит. Насколько Симон слаб, что готов уткнуться в обычный кусок ткани, пахнущий человеком, с которым он никогда не собирался сближаться и общаться. Все настолько расходилось с собственными установками, что хотелось спросить, а не сошел ли я с ума? Симон не успевает задать себе вопрос, потому что подносит футболку к лицу. Сначала просто вдыхает запах. Медленно, задерживая дыхание, будто боясь и осторожничая, прислушиваясь к своим ощущениям, а потом проводит носом по ткани. Запах в области шеи чувствуется намного сильнее, и Симон останавливается у ворота. Обычные мужские духи. Даже правильнее сказать — типичные. Резкие, бьющие по всем рецепторам и оставляющие за собой шлейф аромата. Такими пользуется большая часть парней, но на Вильгельме они раскрываются по-особенному. Парфюм смешивается с запахом кожи, выдавая какое-то крышесносное сочетание, и Симон закрывает глаза, почти зажмуривается до белых мушек, вдыхая еще раз. Господи, как ему стыдно. Это чужая футболка, футболка Вильгельма, в конце концов, а он ее вынюхивает, как собака-ищейка, и не может оторваться. Прижимает ткань полностью к лицу и чуть ли не стонет от собственной жалости и беспомощности. Нужно остановиться, резко оторвать от себя и положить на место, пока не появилась зависимость, но только Симон успевает подумать об этом, как сзади раздается голос: — Что ты делаешь? Вильгельм стоит на пороге и с интересом разглядывает своего соседа. Губы тут же растягиваются в довольной хитрой улыбке. Симон буквально выкидывает из рук футболку, а глаза ошалело смотрят. Плечи напрягаются, дыхание сбивается, колени начинают дрожать. Если сказать «ничего не делаю», то можно выдать себя за идиота, потому что он очевидно делал. Прижимал к себе вещь, которая дала бы немного запаха, и задыхался. Сказать правду он тоже не может, потому что тогда будет идиотом вдвойне, поэтому он молча садится за ноутбук и пытается заново вникнуть в афиши и названия фильмов. Он же собирался отвлечься, посмотреть приятное перед сном, чтобы ни о чем не думать. Теперь даже с фильмом это сделать будет невозможно. Взгляд совершенно не фокусируется на картинках, а слова расплываются. Хочется вновь зажмуриться и побить себя по лбу. Никто не узнает, Симон? Поздравляю, теперь он все знает. Симон не оборачивается, хотя за спиной подозрительно тихо. Интересно, Вильгельм уже делает какие-то выводы или готовит новую шутку? Его молчание напрягает еще больше, и Симон ждет, когда парень что-нибудь уже выкинет, чтобы можно было ответить такой же колкостью, но вместо этого у уха неожиданно слышится его голос. Опять. — Она твоя, — перед глазами появляется та самая футболка, которую Симон прижимал к лицу несколько секунд назад. Вильгельм кладет ее на стол прямо перед ним, и Симон затылком буквально чувствует улыбку. Какой же он слабый. И его слабость только что рассекретили.

***

Всю ночь было настолько стыдно, что даже уснуть не получалось. Утром Симон даже не взглянул на Вильгельма, быстро принял душ и ушел на учебу, а футболка так и осталась лежать на столе. Правда, уже днем, вернувшись в комнату, он вновь взял ее в руки и долго рассматривал. Зря он вчера это сделал. Это было ужасно глупо, и, ладно, его порыв это сделать, но нужно ведь было попасться, что было еще глупее. Абсолютно иррационально и безрассудно. Симон крепче сжал футболку, буквально вцепляясь и сдерживаясь от очередного вдоха. Сейчас точно никто не мог зайти в комнату, но горький опыт прошлого не позволял сорваться, поэтому Симон кинул вещь в свой шкаф. Что нужно было делать дальше? Продолжать делать вид, что ничего не происходило, и просто быть соседями, как и раньше? А если Вильгельм вдруг спросит, зачем Симону было это делать, что он скажет? «Захотелось узнать, как ты пахнешь». «Мне понравился твой запах». «У тебя вкусный парфюм». И это было самое безобидное, что можно было ответить, и Вильгельм наверняка бы сделал все, чтобы поставить его в неловкое положение и выяснить правду. Оставалось только ждать, когда это случится.

***

Вильгельм ведет себя, как и всегда, словно тот случай не отпечатался у него в голове. Никаких усмешек, двусмысленных взглядов или вопросов, но Симон все равно не успокаивается. Мало того, что приходится думать, когда же случится первое задание, так теперь к этому добавляется та ночь и футболка. Футболка. Чертова футболка. После того, как Симон закинул ее в шкаф, он больше к ней не прикасался, но спустя какое-то время понадобилось разобрать полку и кинуть несколько своих вещей в стирку. Конечно, он наткнулся на нее, и, конечно, она оставила запах. Не такой сильный, но теперь одна из толстовок пахла Вильгельмом. Захотелось взвыть. Футболка так и осталась лежать на полке.

***

Все идет своим чередом. Даже то, что Вильгельм проводит остаток дня в библиотеке, почти не удивляет. Привычка приходить после отбоя так и осталась, но теперь Симон хотя бы знал ее причину. Вильгельм теперь стал примерным студентом. Так, по крайней мере, казалось. Он действительно много времени стал уделять учебе, а еще тренировкам, готовясь к первому матчу. Симон это знал. Такая новость не могла пройти мимо. Весь университет обсуждал предстоящую игру и ставил ставки, приедут ли любопытные журналисты брать интервью. Все это было здорово, но Симон ждал первого шага. Старта игры, которую Вильгельм, кажется, специально оттягивал. В конце концов, он ее предложил, так почему не мог довести дело до конца? Симон впервые чувствует такую сильную злость, потому что ему надоело ждать. Он больше не будет молчать и все выскажет, и, если ответ его не устроит, он плюнет на эту затею и пошлет все к черту.

***

— Симон? Можешь помочь мне кое с чем? — в следующий вечер спрашивает Вильгельм, и сердце Симона пропускает несколько ударов. Может, настал тот самый момент? — Я знаю, что мы с разных специальностей, но общие дисциплины есть почти у всех. Если у тебя была математика с мистером Ларссоном, то не мог бы ты, пожалуйста, объяснить мне одну тему? Симон силится не сжать челюсть, хотя сдержать порыв выходит трудно. Скулы напрягаются, но глаза выражают дружелюбие. Внешне он все тот же милый сосед, который никогда не устраивал конфликтов, внутри — все наоборот, и, вероятно, перемена настроения чувствуется, потому что Вильгельм щурится и склоняет голову, пытаясь разобраться в мимике. — Да, хорошо. Что конкретно тебе непонятно? — Симон незаметно качает головой, будто стряхивает ненужные мысли, и подходит к столу, на котором лежат тетрадки с лекциями и семинарскими занятиями. — Вот эта система уравнений, — Вильгельм чувствует зеленый свет, хватает свой учебник и показывает на номер упражнения. Симон несколько секунд смотрит, еще раз кивает и возвращается к тетрадке. Ему хватает пролистнуть пару страниц, прежде чем найти нужное решение. Вильгельм ставит свой стул рядом, пока Симон с абсолютно безразличным лицом переписывает уравнение. Смотрит только на листок, объясняя принцип решения. Указывает на пример в своей тетрадке и проводит аналогию с другими системами. Вильгельм кивает. Действительно внимательно слушает, и Симон дает ему решить следующее упражнение самостоятельно, а сам кидает незаметный взгляд на задумчивое лицо парня. Просто поразительно. Когда они успели поменяться местами, что теперь главный бунтарь университета решает уравнения с главным ботаником, который в данный момент не настроен на учебу и думает совершенно о другом. В голове всплывает мысль, что нужно поговорить, как и планировалось изначально, но как подобрать момент? Вместо объяснения начать свою тираду? Симон чувствует себя в ловушке, только больше себя загоняет в угол, поэтому даже не замечает, как раздраженно выхватывает ручку, когда Вильгельм просит помощи. — Симон? Ты в порядке? — в голосе слышится искреннее беспокойство, и чужая рука ложится на бедро, несильно сжимая. Вильгельм ничего не вкладывает в этот жест и, вероятно, даже не осознает, что его ладонь находится чуть выше должного места, но Симон задерживает дыхание и закусывает язык. — Да. Почему ты спрашиваешь? — Ты выглядишь как-то отстраненно и напряженно, — рука сжимает чуть сильнее и теперь больше находится на внутренней стороне бедра. Нет, вот сейчас. — Да потому что это ты! — Симон вскакивает неожиданно, и стул отшатывается, а затем и вовсе падает. — Сначала предлагаешь мне сыграть в игру, ни черта не объясняешь, что конкретно мы будем делать, держишь интригу и заставляешь жить в постоянном ожидании. Потом пропадаешь, вваливаешься пьяным, а я пытаюсь позаботиться, чтобы ты не расшиб голову о что-нибудь в этой гребаной комнате, а в конечном счете совсем забываешь про собственные правила. И что сейчас? Помочь с домашкой? Чертовски крутое задание, я в восторге. Симон произносит все на одном дыхании, слова буквально вырываются, и в конце уже не хватает воздуха. Он совершенно не заботится о том, что почти кричит, поднимает шум, который за стеной сто процентов слышно, — они здесь ужасно тонкие — и соседи наверняка припали ушами, чтобы узнать сплетню. Симон тяжело дышит, с надеждой смотрит на Вильгельма. Хочется схватить за футболку и затрясти, чтобы получить ответ, хоть какое-то утешение и понимание. Черт, так хочется его толкнуть, упереться в грудь и заорать сильнее. Симон сдерживается, сжимает кулаки, и Вильгельм начинает нагло улыбаться ему. — Тебе всегда, черт возьми, смешно! Я хочу играть, но не хочу, чтобы игрались со мной. Симон пинает стул, закрывает тетради, потому что настроя работать дальше никакого, и собирается обессиленно рухнуть на кровать, как в спину прилетает: — Одевайся. — Что? — вообще-то хочется сказать чуть больше, чем односложное «что?». Например, неужели Вильгельм его совершенно не слушал и не понял, что хотели до него донести? Ему настолько плевать, что он даже не попытается объясниться? — Я сказал, одевайся, — чересчур приказным тоном повторяет он и накидывает куртку. — Мы едем выполнять первое задание. — Вот так просто? — Симону хочется скрестить руки и встать в позу. Он только начал бунтовать, а его быстро загасили одним предложением. — Эффект неожиданности, помнишь? Достаточно неожиданно для тебя? — Вильгельм копирует его движения и встает так же, опираясь на дверной косяк и ожидая, когда его послушаются. Устанавливается зрительный контакт, в котором каждый пытается уничтожить другого суровым и уверенным взглядом. Тишина никогда не была такой зловещей. — Мудак, — сдается Симон и натягивает толстовку. Удивительно, но волнение не ощущается, будто оно осталось за дверью комнаты. Нескольких дней раздумий и ожидания хватило, чтобы перенасытиться тревожным чувством и оставить его позади. — Так, — Симон вваливается в автобус и падает на сидение, — ты решил устроить марафон? — Нам нужно было успеть сесть именно в этот автобус, — Вильгельм восстанавливает дыхание быстрее, но все равно хватается за грудь и растирает ее. — Он последний за сегодня и довезет нас прямо до нужного места. Даже сейчас он умудряется говорить загадками, но Симон больше не ворчит. Концентрируется на размеренных вдохах и выдохах, потому что дышать после длительного забега все еще тяжело, и надеется, что таких пробежек за сегодня больше не будет. На улице стемнело еще пару часов назад, и за окном почти ничего не видно. Только собственное отражение в тускло-освещенном салоне автобуса. Симон смотрит на себя, переводит взгляд на рядом сидящего Вильгельма и представляет, как тот почти каждую ночь вот так ездил неизвестно куда. Наверняка это популярный маршрут для ночных вылазок у него, раз тот уже выучил расписание. Возможно, он был где-то еще, добирался другими способами, и Симон только и думает о том, как Вильгельм сбегал. Хочется предугадать, чем они будут заниматься этой ночью, но в голове абсолютно ничего. Вильгельм непредсказуем, и это должно отталкивать или вызывать опасения, — как минимум, они едут неизвестно куда, как максимум, заниматься чем-то, что выходит за рамки правильности, — но Симон доверяет ему. Несмотря на все факты, он это делает. Они выходят на конечной. Город уже спит, улицы пусты, дорожки тротуаров хорошо освещаются в некоторых местах, а потом уходят в темноту, пока не встретят следующий фонарный столб. Обстановка не пугает, а, наоборот, дарит какое-то умиротворение, хотя могла бы претендовать на сцену из фильма ужасов. Сейчас уже дышится легче, и Симон глубоко вдыхает прохладный воздух. Толстовка и ветровка не спасают от мурашек, кончики пальцев слегка дрожат, но это легко можно объяснить предвкушением. Вильгельм идет чуть впереди, и Симон оценивает его уверенную походку, прямую осанку и широкие плечи. Со спины он выглядит даже грозно. Кожаная куртка и сжатые в кулаки кисти рук придают такой эффект, и, если бы Симон не знал, кто перед ним, с таким парнем он явно не хотел бы пересечься ночью на улице. — Готов? — спрашивает Вильгельм и тут же заходит за шлагбаум, не давая шанса ответить. В огромной территории сразу узнается парковка. Симон осматривается. Машин здесь мало, все стоят по периметру, и каждую можно рассмотреть, но Вильгельм приближается явно не к одной из них. Это не его вид транспорта. И когда он подходит к мотоциклу, Симон задерживает дыхание. Он прекрасно знал увлечения Вильгельма и знал, на что шел. Можно было догадаться, где тот пропадал и почему именно ночью, но мысль так и не закрепилась в голове. А зря. — Боишься? — Вильгельм замечает в глазах Симона легкое замешательство. — Нет, — звучит убедительно, однако потом он не так убедительно стукается лбом, пытаясь справиться с шлемом. — Дай помогу, — с заботой в голосе говорит Вильгельм, и Симон пытается увернуться, чтобы справиться самостоятельно и выглядеть еще уверенней, но быстро сдается. — Поверти головой, удобно? Симон дотрагивается до шлема, ощупывает, чтобы всеми способами убедиться в надежности, и кивает. Вильгельм надевает точно такой же на себя, справляясь с застежкой намного быстрее, и сердце ускоряет темп, когда он предстает в полной экипировке. Черт… Симон ненавидит себя за мысль, что Вильгельм выглядит сексуально. — И застегнись, — он продолжает заботиться и тянет язычок ветровки выше, до самого конца. — Правила техники безопасности, а не потому что ты можешь замерзнуть. Вот он — привычный сарказм в голосе. Симон закатывает глаза тоже по привычке и может с уверенностью сказать, что Вильгельм улыбнулся, хоть этого и не было заметно. — Когда будет страшно, нужно подать мне знак, поэтому давай придумаем его сейчас, чтобы ты мог в любой момент предупредить меня. — Не будет. — Симон, — Вильгельм вмиг становится серьезным и подходит ближе. — Я понимаю, ты хочешь показать всю свою смелость, и я тебе верю, но это не шутки. Обещаю, ты будешь в безопасности, но этот знак для нашего спокойствия. После такого инструктажа любой захотел бы сбежать, кинуть куда подальше этот шлем и больше никогда не связываться с этим парнем, но Симон незаметно проглатывает ком в горле и заторможено кивает. — Хорошо… Хорошо, — пытается собраться с мыслями, потому что не знает, как должен выглядеть этот знак. — Может, это подойдет? — он слегка хлопает пальцами по груди Вильгельма два раза. — Если я буду постоянно обнимать, то есть держать тебя, ты наверняка это почувствуешь. — Да, мне нравится, — Вильгельм соглашается и проводит по месту, где его только что касались. — Держись меня всегда. Они еще по несколько раз кивают друг другу, как болванчики, и только потом садятся на мотоцикл. Вильгельм наклоняется чуть вперед, из-за чего Симон буквально ложится на его спину, и ладони сначала скользят по животу, а затем замирают на груди. В этот момент он доверяет на все сто процентов. На небольшой скорости они выезжают с парковки и едут по городской дороге, пока не выезжают на пустое шоссе. Тогда в ушах начинает звенеть, и Симон надеется, что тело перед ним не ощущает его дрожь. Он зажмуривается и буквально вжимается в Вильгельма, когда тот увеличивает скорость. В голове нет мысли, что что-то может случиться, совершенно нет, но Симон пока не готов вновь открыть глаза. Вдруг все закружится, и он не сможет сфокусироваться на чем-то одном? Проще крепко держаться за грудь Вильгельма и представлять, что их может окружать в этот момент. Шоссе отлично освещается, поэтому Симон чувствует мелькающий свет и визуализирует, как они одни на дороге, как рев мотоцикла разрезает ночь и несется стрелой. Возможно, такие ощущения можно испытать на страшном аттракционе, но в данный момент Симон получает адреналин по-настоящему и даже не думает подать знак. По ощущениям поездка длится долго, но, когда Вильгельм тормозит недалеко от заправки, оказывается, что прошло не больше десяти минут. За это время Симон ни разу не открыл глаза и, конечно, не собирался в этом признаваться. — Ты продержался, — говорит Вильгельм, пока снимает шлем и взъерошивает волосы. Симон опять проклинает себя за то, что засматривается. — Ни разу не подал знак. — Было легко, — господи, как он лжет и выдает себя поджатыми губами и бегающим взглядом. Вильгельм усмехается. Он поверит на слово и не скажет, что всю поездку чувствовал отчаянные объятия и учащенное сердцебиение. Симон прячет руки в карманы ветровки и задирает голову. Видно, как глубоко он втягивает воздух и с каким облегчением выдыхает еле заметное облачко пара. Его волосы, кажется, всегда в идеальном состоянии, а кудряшки невозможно испортить ни головным убором, ни даже шлемом, и сейчас каштановые волосы вьются с такой же красотой. Одна прядка ложится аккуратным завитком на лоб, и Вильгельм почему-то улыбается. Он наблюдает, как Симон ровно дышит, наслаждается кислородом и, несмотря на то, что они на шоссе, здесь действительно свежо и тихо. — Что чувствуешь? Симон, не ожидавший вопроса, выходит из транса и переводит взгляд на Вильгельма. Он кажется довольным, и ответ тому подтверждение. — Мне понравилось. Никогда такого не испытывал, — на губах появляется улыбка, и он пожимает плечами, не зная, что еще сказать. — Ты сбегал ради этого? Вильгельм не совсем понимает суть вопроса. Ради самой поездки или ощущений? В любом случае, ответ на все очевиден. — Именно. Всегда езжу по этой дороге. Здесь днем-то практически никто не ездит, а ночью тем более из-за непопулярного маршрута. И можно сделать вот такие остановки для передышки. — Тебе нравится скорость, это твоя стихия. Вряд ли ты делаешь остановки, чтобы перевести дух, — с озорством бросает Симон, и у Вильгельма загораются глаза. Все знают про его любовь к мотоциклам, но никто не говорил об этом в контексте его стихии, и это до одури приятно слышать. — Обычно я езжу до соседнего города и обратно и совершенно забываю о времени, — он указывает вдаль, где действительно можно увидеть огни высоток. — Так что ты прав, никаких остановок. Сегодня в качестве исключения ради тебя. — Ой, не придумывай, — Симон толкает его в плечо и смеется. — Я серьезно. Тебе нужно отдохнуть от эмоций, иначе накроет. — Я в порядке. — И ты еще маленький для длительных поездок. — Завали, — очередной толчок, и смеется уже Вильгельм, потому что лицо Симона становится ужасно недовольным и грозным. Правда, ненадолго: сдержать улыбку не получается. Симон вновь запрокидывает голову. Смотрит сначала будто в одну точку, а потом скользит взглядом по небу. Вильгельм наблюдает за ним в профиль: чуть вздернутый забавный нос, по которому хочется щелкнуть, чистая идеальная кожа с бронзовым отливом, и даже освещение фонарных столбов не выдает никаких недостатков. Симон действительно выглядит очаровательно. — Тут плохо видно звезды, — говорит он после затянувшегося молчания. — Что? — Вильгельм вздрагивает, потому что все время пялился на него, но быстро скрывает свое замешательство. — Звезды, — Симон кивает на небо. — Если бы здесь было меньше света, то их лучше было бы видно. — Мы можем уехать в другое место. — Нет! Не стоит, — резко отвечает Симон и потом добавляет. — Если это не новое задание, конечно. Я могу и так рассказать, если у тебя хорошее воображение. — Оно у меня отличное, — Вильгельм запрокидывает голову, как бы намекая, что он готов. — Смотри, это должна быть Большая Медведица, образующая ковш, — начинает Симон и пальцем проводит по воздуху. — Не вижу еще пару звезд только. — А если сделать вот так? — Вильгельм входит во вкус и чертит по небу невидимую линию, находя нужные светящиеся точки и заканчивая созвездие. — Похоже? — Да, очень, — Симон улыбается, переводит взгляд на Вильгельма, как бы благодаря за помощь, и вновь смотрит наверх. — Есть еще Большой и Малый Пес, но их тут не видно. — Нарисуешь? — предлагает Вильгельм, и получает в ответ кивок. Чертит длинную горизонтальную линию, которая вскоре образует острые углы. Так получается туловище из кривого прямоугольника, а сверху вырисовывается треугольник — голова. Маленького Пса Симон рисует рядом, и действительно получаются две собачки. — Забавно, что есть еще Гончие Псы. Они выглядят вот так, — продолжает Симон и рисует на воображаемом холсте маленькую прямую линию, которая не соединяется с другими точками и не образует фигуру. Вильгельм не может сдержать смешок. Вот так просто небо становится большим листком бумаги, а под пальцами, скользящими по воздуху, магическом образом появляются следы. Созвездия оживают в воображении. — А есть любимое созвездие? — Андромеда? — неуверенно отвечает Симон, потому что никогда не задумывался над этим, но красивая и грустная история созвездия ему определенно нравится. — По легенде она была дочерью царя Кефея и царицы Кассиопеи. Ее ты тоже знаешь и, возможно, видел. Отец Андромеды принес свою дочь в жертву ради спасения страны от потопа, приковав к скале, но ее спас Персей, а их союз теперь заключен на небе. Они всегда вместе. — И Кассиопея наверняка за ними подглядывает, — шутит Вильгельм. — Фу, — Симон его вновь толкает, но в этот раз Вильгельм не дает себе просто отшатнуться, а успевает схватить за руку и притянуть к себе. В грудь упирается ладонь, словно Симон не ожидал и выставил руки, чтобы не столкнуться, но вскоре барьер между ними исчезает. Прижаться становится не так страшно. Повисает молчание, которое не хочется даже нарушать. Смотреть друг на друга в такой близости оказывается очень даже комфортно, и сейчас Вильгельм может убедиться, какой Симон красивый. — Откуда ты это все знаешь? — В школе был элективный курс астрономии. Иногда мы отвлекались от нудных задачек и учили созвездия. Я знаю мало, но этого достаточно, чтобы ориентироваться по небу, — без запинки отвечает Симон, глядя в глаза, хотя в любой другой момент он бы отвел взгляд. Например, как в первую прогулку по оранжерее, с которой все и началось. Сейчас все было по-другому, и кто бы знал, что этот момент действительно настанет? Что они вот так будут стоять посреди какого-то шоссе, разговаривать про звезды и спокойно смотреть друг на друга. — Получается, это твоя стихия? — вспоминает Вильгельм понравившееся слово и склоняет голову, пока ждет ответа. — Получается, да, — отвечает Симон, и лицо не выражает ни одной эмоции. Он не обескуражен, не в замешательстве, вовсе нет, просто в ожидании. И все-таки в этом можно уловить положительную реакцию. Симон мелко перебирает ногами, незаметно становясь еще ближе. Вильгельм улыбается ему, но не с сарказмом, а мягко и успокаивающе. Его рука ложится на талию, хотя прямо коснуться ее не получается: мешает ветровка и толстовка. Этого все равно хватает, чтобы Симон вздрогнул. — Почему ты ничего не рассказывал про звезды раньше? — Был повод? — Ну, ты знал, что гонки — моя страсть. Я думал, мы обменяемся секретиками. — И как ты себе это представляешь? Пока ты пьяный спал, я бы тебе рассказывал про созвездия, которые ты ни хрена бы не запомнил? Или, когда ты каждый раз принимал решение сбежать, я бы сажал тебя у окна, не позволяя пропасть на всю ночь, и… — Симон вспыхивает, и вот уже и не было момента умиротворения несколько секунд назад. Он собирается отстраниться, но Вильгельм усиливает хватку на талии, не давая отойти. — Я понял, заткнись, — и с этими словами Вильгельм целует. Вторую руку кладет на шею, чертит большим пальцем по скуле, и Симон запрокидывает голову, но уже не для того, чтобы посмотреть на звезды, а закрыть глаза и отдаться ощущениям. Встает на носочки, ладони вцепляются в плечи, чтобы удержаться. Он реагирует быстро и остро, соглашаясь на поцелуй с языком, когда Вильгельм сначала скользит им по губам, сладкий вкус которых теперь можно ощутить и узнать, какой гигиеничкой пользуется парень, а затем в приоткрытый рот. Симон целуется восхитительно, и Вильгельм хочет пошутить, что не ожидал такого от человека, боявшегося прогулять учебу один раз за всю жизнь, но тут же представляет, как получит удар сильнее и явно не по плечу. Он не может поверить, что это действительно Симон. Тот самый сосед, который осуждал его за поздние возвращения и который не собирался сближаться. Он ясно дал это понять, обозначил свою позицию, что и дружбы никакой быть не может, но теперь Симон охотно поддается губам своего недруга и совершенно не против, когда рука заползает сразу под несколько слоев одежды и цепляется за пряжку ремня. Он уже не понимает, какие звуки издает. Возможно, это был стон, когда Вильгельм притянул его ближе к себе, впечатывая в бедра. — Прости, — говорит тот со сбившимся дыханием и упирается в лоб, желая продлить момент. — За что? — Симон облизывается и трется носом о нос. Хочется еще. — За то, что заставил так долго ждать. — Этот поцелуй? Я его и не ждал, — вдруг говорит Симон, и Вильгельм отрывается от него. Смотрит непонимающим взглядом, пока не замечает ухмылку. — Я тоже могу быть плохим парнем. Вильгельму хочется рассмеяться в голос, чтобы смех разнесся по всему шоссе. — Знаешь, когда ты злишься, ты выглядишь чертовски сексуально, — шепчет он и вновь притягивает за шею.