Мой вечный сентябрь

Я — творец своей судьбы, пока способен существовать, дышать, внимать чужим разговорам, следовать чужим советам и биться о собственные грабли. Если не эта простая истина, я бы сошел с ума, как большинство обитателей здешних мест. Жаль, что нет никакой гарантии моим словам, есть только пустая надежда.

По крайней мере, я сохранил ясность ума. И я в курсе, какой хаос здесь происходит. Выжили из ума не пациенты. Сама корпорация поехала на своем желании заработать. И если мне суждено умереть здесь, как бездомной собаке — так тому и быть. Однако, пока во мне есть это право творить свою судьбу, я постараюсь выжить.

Они ломятся ко мне в дверь. Мучаюсь в животном страхе, руки трясутся, пока я пишу эти строчки. Посмертная записка, как в триллерах, до одури смешно. Насколько больно меня будут резать, если я в этом чертовом халате? Белый цвет, как тряпка для быка — того гляди, сунутся, собьют рогами на голове, разотрут в порошок, оставив на земле все внутреннее, гнилое.

Я гнилой, отбыл свой срок в три года здесь, не моргнув и глазом на происходящее. Может, я такой же, как и эта корпорация, а может, что-то внутри меня сжималось на эти душераздирающие вопли. У меня не было выбора. Я могу только оправдываться, но кто в нашем случае святой?

Я не буду просить помощи. Моя судьба уже предрешена, далеко не мной. Стоит ли зачеркнуть первые строчки?

***

США. Штат Юта. 2009-7-15       Нож в руке сверкнул в сиянии телевизора, старого зомбоящика, что норовил в любой момент сломаться под шапкой книг и журналов десятилетней давности. Или от неосторожных бросков прохладной дешевой жидкости, пахнущей неприятно.       Округа задыхалась в этом запахе.       Точный удар разорвал подгнивший овощ пополам. Сок брызнул на поверхности, а травянистый аромат потянулся наверх, в плохо дышащий нос. Не разрезать, так порвать на куски.       Домочадцы спрятались в детской спальне, в ожидании званого ужина. Тот, который только и могла сварганить старшая.       Доска пропахла отдушиной лука. Кухня, ныне алкоголическая берлога, наполнилась острым запахом перезревших овощей. Рената заставила себя успокоиться, вообразив на секунду из себя повара высшего мастерства. Легкая улыбка окрасила лицо, хоть сердце и отстукивало неровные частые удары.       Пахнущая пылью лапша, разделенная надвое, отправилась в кастрюлю, расплескав во все стороны кипяток. Крышка вдвое больше закрыла путь для пара.       Раньше здесь играла музыка. Потертый старый граммофон покрывался слоем старости из года в год за ненадобностью. Вместе с музыкой пропало и веселье — весь азарт в коробке карточных игр исчез, на его место пришли гроши. Гроши, которые пропали в горле матери.       Амельрих помнит, как учила младших навыкам шулерства. Сорванцы сбегали в кабаки, демонстрируя эти навыки округе в поисках мелкого заработка. Не всегда успешного, если обращать внимание на новые синяки и кровоподтеки. Ругать их уже не было смысла.       Рената вздохнула. Порезалась.       Нет, не больно. Скорее, неприятно: придется тратить пластыри в тайнике, лишая кого-либо из детей средства первой помощи на случай падения. В голове просчитывалось, во сколько обойдется новая пачка. Пришлось смахнуть наваждение, оценив ранение как что-то глупое. Покапает и пройдет, срастется.       Всегда срасталось.       Дешевая лапша долго ожидать не заставляет — уже готовая, направляется к пышущим жаром томатам. Соль из спичечного коробка отправляется вслед за ней. Аделаида разыгрывала театр одного актера ради этой полсотни граммов у дома новой пары алкоголиков напротив. В следующий раз придется искать где-то еще.       Это не было чем-то фантастическим: жизнь помойных кошек, жаждущих выжить. Весь район пропах запахом табака и алкоголя, пугая подростков, что неосторожно забрели в эти степи. Своя иерархия социального дна. Забытое богом место, не говоря о специальных службах.       Не повезло, что скажешь.       Пробираясь в общую мелкую спальню, Амельрих пришлось воспользоваться старыми навыками официанта, лавируя среди игрушек с кучей тарелок на руках. Каждый получил свою мизерную порцию. — Приятного аппетита. — хором прошептали дети, вцепившись в вилки. Никто не горел, каждый был как потухшая свеча на тонкой ножке.       Рената пробралась ближе к концу комнаты, умостившись на полу. Пригретая к холодной батарее спина не желала отлепляться: она устало устроилась поудобнее, прикрыв глаза. — Ренни. — позвал тихий голос. В ладонь вцепились детские пальцы, слегка потянув. — Это… — Простая царапина, Агата.       Ребенок замолкает, растирая холодными кругами область ее кисти. Новость об очередном увольнении с работы кажется уже незначительной. Не первый и не последний раз. Рената оставила ее на потом. Ведь, несмотря на прохладу июня, эти морозные пальцы были теплее печи.

***

США. Штат Колорадо. 18.09.2011       И если утреннее чутье ее не обмануло, то оно могло бы трезвонить ей об этом целый чертов день.       Рената пролила на себя остатки кофе в буфете, чуть не лишилась ноги только из-за беспощадной высоты каблуков и ударила локтем лечащего врача, что навязчиво-ненавязчиво решил спросить о ее делах. Дела шли хуже некуда, но она, конечно, выдавила из себя ту приторно-сладкую улыбку и ушла восвояси, пошутив про ветер в голове.       В голове разбушевался ураган. Что-то точно пыталось сбить ее с ног, и это далеко не каблуки.       Отчеты угрожали выпасть из рук, стоило ей передать их должному лицу. Раззадоренная всеми инцидентами, ей не стало лучше, когда она уселась около одной из палат, вцепившись руками в заплетенные волосы. Темные пряди посыпались на лицо, как шоколадное молоко, спрятав, наверное, всю горечь неладного утра.       По плану была проверка пациентов на втором этаже. Выдать лекарства, если надо — силком, пройтись по самым буйным и наконец уйти на отдых, вплоть до вечера. Но тревога внутри захватила сознание, как хищник, разрывающий жертву с остервенением охотника. Закусив губу, Рената взяла во внимание время на часах, полностью убежденная в том, что никуда не опаздывает. Можно было посвятить этому еще пару минут. Самокопанию.       Ее второй год в качестве сотрудника клиники Маунт-Мэссив. Психиатрическая клиника — тюрьма для душевнобольных, без шанса выбраться в современное общество. Никто и ничто не попадало наружу, в массы. Расположенная в горах лечебница защитила себя прочной стеной, предупреждая любую опасность слива информации. Амельрих могла бы жаловаться на худое обращение к пациентам, но рот затыкало мокрой тряпкой, стоило ей увидеть полученные за свою работу деньги.       Аделаида взывала к совести лишними вопросами. Негоже смотреть в зубы дареному коню, однако любопытная сестрица не могла замолчать, интересуясь пополнениями банковского счета на крупные суммы каждый месяц. Рената призывала не жаловаться и тратить их на благо семьи. И молчала.       Безумная тревога хватала за сердце. С цепью на горле мало что скажешь, иначе прекрасная картина будет сыпаться на части. В любой момент достаток мог стать долгами на всю жизнь не только тебя, но и нескольких поколений после. И что-то подсказывало, что не только материальные блага играют роль.       Она скучала по семье, но могла лишь продолжать улыбаться скрягам в костюмах и халатах. — Должно быть, вы сильно устали.       Амельрих не вздрагивает, хотя, честно, мурчащий голос откуда-то сверху был достаточно неожиданным. Темные глаза справляются с ворохом волос, поднимаясь выше рабочих туфель к сирени хлопковой рубашки, преодолевая темные узкие штаны в одно моргание. Мужчина, несомненно, был высоким, особенно с ее положения сидя. — Это не то место, где нужно ныть от усталости. — она встает, хоть голова и кружится от резкого подъема.       «Ричард Трагер»: гласил именной бейджик. Тут каждый сверху донизу был нашпигован опознающими знаками, и Рената не была исключением из правил. Его взгляд таким же образом направился на ее имя, висящее на груди, задерживаясь чуть дольше положенного. Нельзя было одергивать рабочий халат, повисший тряпкой на черной водолазке. Нельзя было взывать реакцию на собственные эмоции — это она поняла спустя год работы. — Никто не застрахован от легкой досады, мисс. — снисходительно зовет Трагер, хрен-знает-кто по должности.       Рената ведет плечами, испытывая свое терпение от одного взора, скорее всего, одной из крупных шишек клиники. Хотелось уйти, но она продолжала стоять. Вежливость никто не отменял. — Вы играете роль моего личного психолога? — спрашивает она, коря себя за излишнюю задержку. Доктор Вольфрам будет в бешенстве, если она задержится дольше положенного. — Может быть и так. — его улыбка, легкая, ненавязчивая, сшибает ее дух. Ричард подходит ближе, врываясь в личное пространство легким движением руки. Рената вздыхает от чужой наглости, когда ее прядь оказывается в чужих пальцах, но продолжает стоять на месте, как истукан. — Я всегда готов обсудить ваши проблемы за бокалом мартини, мисс, лишь позовите. Считайте это бесплатным сеансом доктора Трагера.       Тихий шепот будоражит сознание. Секунда — высокий мужчина покидает коридор, словно его никогда и не было. Неприятные мурашки бегут по плечам, словно иглы, применяемые в китайской медицине. Вспомнилась практика. — Психопат. — бурчит Рената, убираясь прочь.

***

США. Штат Колорадо. 07.09.2012 — «Как долго еще будет длиться твой заработок?»       Рената вжимает пальцы в глаза до фосфен, скрещивая друг с другом челюсти. Слышится неприятный скрежет, прежде чем она расслабляет лицо, вглядываясь в пустоту перед собой. Телефонная трубка в руке неприятно холодная. — С днем рождения, Аделаида. — приходится вспомнить, зачем вообще был этот звонок. На той стороне — всхлип, какое-то бормотание, прежде чем трубку забирает другой человек. — «Ренни, мы скучаем!» — Агата воет, заставляя ныть сердце. В дуэте двух плачущих членов ее семьи Рената не замечает, как пелена застилает лицо. Первая слеза мчится к подбородку, опадая на водолазку. — И я… — собрав свои силы, шепчет она, — но я не могу уйти.       Шорох. Видимо, Адель вытягивает телефон силой, прежде чем рокотание ее горла обозначит истерику. Рената вздрагивает, выжидая криков. — «Где ты, Рен? Мы приедем к тебе, мы… Пожалуйста, скажи же…» — сестра захлебывается, прижимая руку ко рту. Речь неразборчива. — «Скажи же мне, Ренни… Скаж…» — Не надо, Адель. — горько ставит точку Амельрих. — Воспитай себя и остальных за меня, милая, хорошо? Денег достаточно, чтобы сделать ремонт, и… да что угодно. Слышишь меня? — «Д-да…» — Бабушка позаботится о вас, пока меня нет. — в горле булькают слова, перекрытые крышкой губ. Рената не видит перед собой пола, расплывчатыми очертаниями принимая реальность перед собой. Лгать своим близким, вот так просто.       Лгунья.              Звонок прерывается. Охранник рядом довольно резко отпихивает ее от аппарата, выводя прочь из комнаты. Подошедший было доктор оценивающе смотрит на состояние своей подопечной, не спеша со словами. Протянутый платок хлопком промакивает слезы, когда Рената извиняется, смахивая наваждение.       Не то место, чтобы ныть.       Вольфрам человек доброго нрава. Выжидает, пока та успокоится, прежде чем по-отечески хлопнуть в спину, приобняв одной рукой. Медсестра по сравнению с ним тонким стебель, а он — раскидистый дуб, повидавший время. Повидавший жестокость и боль. Амельрих не знает, к чему эти метафоры. — Пополнение среди пациентов. — говорит доктор, спроваживая охранника с глаз долой, чтобы не мельтешил. — Все, как по стандарту. Таблетки, ужин, провести к лечащим врачам. Справишься, Рен?       Девушка сухо кивает, собираясь было сказать о платке, но Вольфрама и след простыл. Его подношение так и повисает в девичьих ладонях, и каким-то чутьем Рената понимает.       Платок так и не дождется своего хозяина.

***

США. Штат Колорадо. 05.07.2012 — Сама Дева Мария стоит передо мной.       Рената проверяет фармацевтическое содержимое, в шуршащих блистерах раскинутое на подносе. Девушка фыркает, больше устало, чем с пренебрежением. — Ваши лекарства, Мартин.       По двум сторонам двери охрана. Девушка проходит дальше в палату, где на кровати, как прокаженный, расположился священник. Тележка под ее руками трясется, останавливаясь возле постели. Послушный Мартин смотрит снизу вверх, как на божественное явление, с придыханием последней бляди на планете. Рената достает стакан воды снизу, железный, на тот случай, если кто-то решит воспользоваться им, как оружием против безоружной медсестры.       Несмотря на чокнутость старика, ей нравилось, если в конце дня в списках стоял «Отец». Для нее это было тихой гаванью, когда послушный Мартин послушно принимал лекарства и послушно позволял ей уйти без всяких фокусов. Никакого насилия, никаких приемов дубинкой от охраны и никаких нервов. Хоть Вольфрам и говорил не заигрываться со «Священником» в праведные игры и не отвечать на его бред, иногда она находила в себе слабость пошутить. Сегодня было не до смеха.       Амельрих достает таблетки, несколько штук разных форм и цветов и подносит руку к лицу пациента. — Совсем скоро мы встретимся по ту сторону баррикад, Мария. — шепчет пациент, послушно открывая рот. — Пейте, Мартин. Вам должно полегчать.       Любой бред был незначительным. Баррикадой могла стать обычная дверь в палату, которую тот принял в своем мире за знак свыше. Кто знает, что в голове у священника. — Будь осторожна, не позволяй страху забрать тебя. — таблетки пропадают в горле.       Рената сглатывает сухой ком, хмуря брови. Если ей и стоило бояться, то это последующей встречи с менее безобидным пациентом. Но что-то глубоко внутри осело, как и эта фраза на корке мозга. Глупости. — Мне нечего бояться, Мартин. — так же тихо отвечает она, разворачиваясь. Горький взгляд очерчивает ее спину, когда девушка покидает палату.       Священник остается наедине со своим пророчеством.

***

США. Штат Юта. 28.01.2008 — Не убегай далеко.       Маленькая девочка трусцой поскакала по парку, разворачивая снег под собой, лавиной улавливая детскую беззаботность и смеясь в окружении деревьев. Амельрих в последний раз видит Агату настолько радостной, позволив себе улыбнуться невзначай промелькнувшим мыслям. Остальная компания ютилась возле сестры, с восторгом глядя на падающие комья, где каждая снежинка отличалась от другой. Природа удивительна.       Округа могла подумать, что многодетная мать пустила сорванцов на улицу, выхаживая рядом в темном пальто десятилетней давности. Рената прятала лицо от них, уколотое январским морозом, растирая в карманах заледенелые руки. Кому есть дело до чужих мыслей. — Ренни, здесь утки.       Она обращает внимание туда, куда указывает Альфред, встречаясь с фауной парка. Селезни пробегали мимо, оставляя на дороге следы от лап, раскормленные добродушными посетителями. Мальчики принялись догонять птиц, ожидая получить интересных питомцев в свою коллекцию. Кто-то рядом угрюмо цыкнул, не ожидав такой дерзости.       Рен проходит мимо незнакомца с камерой, собираясь высказать нравоучения по поводу живодерства братьям, но останавливается. Дурно. — Извините. — произносит девушка, оборачиваясь к тому, чье фото они так глупо испортили. — Иногда их не остановить.       Парень ведет бровью, уже собираясь сложить камеру в потайные карманы. Рельефное лицо с непослушным ворохом темных волос устремляется к ней, и Амельрих настойчиво ждет, когда незнакомец что-то ответит. В конце концов, даже проклятья будет достаточно. — Дети. — он жмет плечами, позволяя ей пустить в свое тело волну облегчения. Не злится, уже результат.       Рената отворачивается, на уме воображая, что человек перед ней, в общих чертах, был красив. И, возможно, он подумал точно так же, как остальной народ в парке. Теперь было неясно, румянец на ее щеках — результат мороза или стыда?       Аделаида, подоспевшая с лакомством, опешила, глядя на сестру. Румянец на щеках девушки и уходящий прочь парень сказали все за нее. Она хихикнула, прижимаясь ближе.       Снег продолжал витиеватый водоворот, унося за собой все сожаления, обязанности и напоминание, что ждет их дома. Братья и сестры существовали здесь и сейчас: в лесистости малолюдного парка, в крике бегающих уток и купленной на последние деньги сладкой ваты на пятерых. Ее сладость осталась замком на ее памяти.

***

США. Штат Колорадо. 25.12.2011       Женский коллектив клиники, несомненно, был стоящим зрелищем. Самые уставшие женщины на ее памяти были здесь. Никакого опыта, только пошаговая инструкция и бешеное отторжение от мира.       Она была чужеродной бактерией среди лимфоцитов. Черная ворона среди белых, гаркающая противным голосом их прекрасного прошлого. Рената не рвалась искать дружбу, в конце концов принимая то, что встречи ее с остальными дамами будут такими же редкими, как приемы пищи. Ни горячо, ни холодно.       Кто же знал, что существуют корпоративы.       Простая формальность, когда съезжаются крупные шишки компании, проверяют дела в стенах клиники, разливают победу золотом алкоголя и много, черт возьми, много разговаривают. В ее планах было простоять весь вечер около Вольфрама, в очередной раз ощущая себя не в своей тарелке, мотая алкоголь по бокалу. И всегда улавливать неприятные воспоминания от одного только запаха.       Блэр часто крутился рядом, с легкой ухмылкой подливая еще. Сукин сын.       Рената плыла в зале, краем уха улавливая разговоры прекрасного пола. Шампанское на языке вставало в горле, как шипучая ядреная смесь. Вольфрам не был особо заинтересован в подслушивании, переговариваясь с Гарретом Сноу, старожилом клиники с любовью к отчаянным психопатам. Амельрих отвернулась от этих двоих у себя на уме, позволяя жидкости скатиться по горлу. Слегка потеплело в грудине. — В последнее время Мишель сама не своя. Сплелась с этим… — Маргарет нервно мотнула головой, — Трагером. До этого ее визиты были чуть ли что не новостью, а теперь их кот наплакал.       Названная пара преспокойно танцевала в зале, менее чувственно, чем ожидалось. — Разве он не дамский угодник? Мишель говорила, что все время таких терпеть не могла. — Заметь разницу. — шипит другая женщина, чье имя хреново запомнилось. — Ее же подкупили по всем фронтам. Продажная женщина. — Да ни в жизни. Мишель принципиальная дама! — Однако, не падкая на любовь без денег. — Вы не заметили, как она пополнела?       Рената сделала глоток. Все время внимание было направлено на этих двоих, и ей впервые стало жаль кого-то. И это не был Ричард.       Это была бледная угасшая спичка Мишель в объятьях пламени исполнительного директора Меркофф, пожирающего остатки. Она хорошо запомнила этот умоляющий об освобождении взгляд, желающий оказаться где угодно, но не здесь. И Амельрих оставалась на месте, зная, что ничем не поможешь.       Не напоминай мне Аделаиду.

***

США. Штат Колорадо. 08.04.2011       Убранство спортивной площадки давно поросло травой, что выжрала корнями колючий песок. По нему ступали голыми ногами Варианты, особо не обращая внимания на какой-либо дискомфорт, под строгим наблюдением отдела охраны перекидывая друг другу мяч в окружении колючих проволок и клетчатых заборов. Нашпигованная камерами улица, несомненно, была не тем местом, где можно было провести обеденный перерыв со стаканчиком кофе в руке, однако медсестра не жаловалась. Когда еще ей бы удалось посмотреть спортивный матч такого состава?       Оставалось только тихо, как мышь, ожидать победы одной из сторон, под громкий гомон и гул провожая свои последние минуты отдыха. Скоро был очередной обход, где ей пришлось бы выполнять не только обычный прием таблеток, но и колоть лекарства. Самая неприятная часть, которой обычно занималась Маргарет. Кажется, только поэтому от этой женщины шла такая неприязнь к одному ее существованию.       Что-то ударилось о забор позади. Звон металла заставил тело в медицинском халате вздрогнуть, но Рената не стала оборачиваться. Позади была такая же площадь для Вариантов, кто знает, какой дурак решил приколоться над «хрупкой» медсестричкой. Ее научили, как надо реагировать на всякие фокусы. Не то место, где надо принимать близко к сердцу любое явление.       Громко хихикнувший хриплым голосом Вариант сделал еще один удар, практически повиснув на заборе. Амельрих глотнула кофе, даже если приторно-горькая жидкость комом встала в горле. Такой расклад нарушителя спокойствия устраивал — видеть на чужом лице мученическое выражение. — Bone appetit. — бормочет пациент, воспринимая все не иначе, как шутку. Амельрих доводилось видеть этого старика, чья мышечная и жировая масса ушла на спад, явив всему миру устройство его скелета. Попав сюда, эта напичканная наркотиками громадина почти не влезала в дверные проемы. Пребывание здесь в течение нескольких месяцев сделало из него иссохшего старика. Одна загадка, какая диета была использована, если он больше походил на экспонат в музее биологии. Покупайте, безбашенные коллекционеры!       Она предпочла промолчать на вежливость, взглянув на Варианта. Уж лучше бы она этого не делала. — Эй, я люблю поговорить. Знаешь, я вел задушевные беседы, пока не попал сюда. Психолог личный, а? Не хочешь? Минутку потрещим, особо долго не займет тебя.       Амельрих стала интересной галька под каблуками, мертвые цветы в окнах соседних корпусов. Даже стаканчик стал открытием — бумажный, представляете? Все, чтобы свести интерес Варианта на нет, только не подействовало. — Дава-а-а-ай… — протягивает мужчина, — не боись меня.       Рената отсчитывает. Один, два, три, стараясь втянуть свое раздражение через нос тихо, бесшумно. Это не редкость, когда пациенты позволяют себе вольности к медсестрам, пока охрана не видит. Она уже видела единичный случай, когда дубинка сломала ребро Варианта, стоило тому как-то неосторожно потянуться к женскому персоналу, преследуя какие-то далекие цели. Даже смирительная рубашка не остановила сотрудников. — Если не хотите одиночной камеры, Вам лучше прекратить. — четко выговаривает медсестра, сделав глоток остывшего капучино. Противная горькая масса оседает на языке, как своеобразное удушье. Хочется закашляться, но приходится держать спину ровно. Не дать себя унизить еще больше.       От одиночной скамьи до забора — два метра расстояния, однако это не мешает напряжению прокатиться по телу. Пациент далеко, но его навязчивость делает его таким прилипчиво близким. Почему именно она попадает в такие ситуации? — Меня не запугают эти трюки, вертел их так и сяк. А ты хорошенькая, не выглядишь способной сдать меня с потрохами. Признайся, я тебе симпатичен. — Ни капли. — выплевывает правду шатенка, разминая ноги, прежде чем встать. Старик за забором засуетился, стоило его предполагаемой жертве бреда психопата начать попытку бегства. — Эй-эй! Да ладно тебе, тут адски скучно, а ты хоть отвлеклась на меня! Впервые даю себе такую вольность, позволь хоть насладиться! — Побеседуйте со своим лечащим врачом, Мистер Манера. — без всякого энтузиазма бросает девушка, разворачиваясь на каблуках в противоположную от мужского отделения сторону. Ей предстояло еще забрать несколько документов для Доктора. — Только попадись мне, я выжру тебя с потрохами, тварь! Все вы, блять…       По старой привычке, она лишь морщится, стоит звуку удара раздаться за спиной. Хрипящий старик опадает наземь, получая обезоруживающий тычок по хребтине, лишаясь возможности двинуться с места. Как всегда, это посчитается за всплеск агрессии, прежде чем Варианту поменяют лекарства на куда более… психотропные. После которых он медленно и верно превратится в овоща, неспособного на любые телодвижения, кроме как мочиться под себя. Все будет, как и в остальные дни. Гарантия на лечение, правда?       А с нее станется только понимающе улыбнуться Карлу Хьюстону на его пустые извинения за дерзость своего Варианта, умоляя себя не смеяться. Эта формальность всегда высосана из пальца. Он в любом случае не был бы обеспокоен происшествием, вынуждая себя только из уважения к Вольфраму. Только Доктор в действительности будет нервничать, с неделю донимая ее о самочувствии. Притворяется, или вправду переживает?

***

США. Штат Колорадо. 23.01.2013       Повышение несло за собой все больше проблем.       Морфогенетическое кондиционирование — двигатель науки, чуть ли не военное оружие, способное соединить сознание повидавшего всякое дерьмо пациента и нанороя. Завидев его один раз, Рената перекрестилась. Хоть это чудовище и находилось за пуленепробиваемым стеклом.       Самое интересное крылось в подготовке к этому эксперименту. Один раз ей удалось посмотреть, что показывают пациентам на приемах. Мельтешащие изображения пятен Роршаха вынудили ее сидеть три дня на обезболивающих — голова беспощадно разрывалась. Пищащий звук, который преследовал видеоряд, снился четыре дня. К концу недели ей казалось, что она станет следующей на опыт.       Было ясно, почему спустя месяц люди разрывали свое лицо ногтями в клочья. Но было неясно, откуда сизо-фиолетовые наросты на теле, кровоточащие и отдающие гнилью. Из палат, куда складывали «расходный» материал в тюремном отсеке, стоял удушающий запах, после которого она избегала этот корпус стороной. Кто-то из пациентов покрывался коркой, которая сжимала кожу, как если бы их держали в чанах с водой несколько дней подряд без остановки.       У каждого тела была своя реакция на терапию. Чем дальше в лес, тем больше дров. Амельрих перестала принимать реальность за действительность, надеясь вновь оказаться в неведении, в каком она была до повышения.       Не люди, а монстры в белых халатах.       Никто не спрашивал, не интересовался. Забытые и брошенные, пациенты догнивают в собственных испражнениях, рыдая и стеная. Оставленные родственниками, или вовсе их не имеющие. Кого-то продали за молчание, кого-то нашли на улице. Не все психопаты, что попадают сюда.       Но все ими становятся.       Кому еще повезло не встретиться с терапией, проходил через ее кабинет. Инструкция по приему, не та, что дается в учебных учреждениях, заученная от А до Я, встречала агрессию, отрицание.       «Я не больной!»       Ты им станешь, родной.       Она лгала об исцелении этим душам. И не встречала внутри себя никакого отклика. Хотелось бы испытывать вину и стыд, но в сердце было пусто. Она с горечью осознавала, что ей насрать.       Стоял вопрос собственного выживания. Приходилось свыкаться с понятием «расходного» материала и неудачей. Если Бог, как сказал однажды Мартин, все видит, ей уготовано отдельное место в Аду.       Кому есть дело до страданий неизвестных никому людей?       После краткого обзора от Доктора Вольфрама, который с теплом встретил свою подопечную в своих кругах, брюнетка поинтересовалась о судьбе старика с праведным нравом.       Жаль, но он так же оказался неудачным экспериментом. Она не успела с ним попрощаться, но точно знала — кто-то смотрел на нее сквозь грязное окошко палаты тюремного блока с добродушной улыбкой. Что происходило за баррикадой — оставалось загадкой.       

***

США. Штат Колорадо. 05.04.2013       Пациент 1.              Румынский старик с бредом.       Богатое воображение. Мужчина пожилого возраста создал в голове образ семьи, состоящей из одного брата, трех сестер и матери, которая стоит во главе и раздает приказы остальным. Агрессивен, стоит упоминать ее в разговоре. Не ограничивается нецензурной лексикой и упрашивает табак. Скорее, даже вымаливает у меня кубинские сигары.       На теле в районе груди имеет язвы, связанные скорее всего с умышленным нанесением себе увечий — расчесывание ногтями или другими тупыми предметами. Однако, пациент утверждает, что это «Кадэ», который связан с его сердцем и дает ему фантастическую силу управления металлом. Смех, да и только.       На дополнительные вопросы по поводу семейных отношений говорить отказывается. Ерничает.       Воодушевлен насчет фабрики и военной тематики. Рассказывал что-то про металлическую армию, но я пропустила мимо ушей.       Много, много фамильярничает.       Пациент 2.       Кровавый фотограф.       Мужчина молодого возраста. Имеет повреждения на правом глазу - видимо, результат военных действий в Израиле. На вопросы по поводу произошедшего отвечает сухо и коротко, заметила раздражение. Однако, был рад обсудить со мной фотографии, сделанные в пылу битвы. Военный фотограф в самом соку.       Ситуация, видимо, оставила на его психике отпечаток. Был пойман как серийный маньяк - видела результаты его работ с бесчисленным множеством трупов женщин, названный искусством. Мне предоставили сводку последних фотографий, сделанных его руками. Он, кажется, возбуждается от одного вида. Мерзость.       Назвал меня своей музой, предложил поучаствовать в фотосессии. На отказ не обратил внимания - кукуха повернула не в те дебри. Начал подробно описывать, как я в окружении балерин с букетом кровавых роз в шее (да, вместо головы) буду держать клетку с птицей и тянуть ее наверх. В чем смысл данной поэзии думать мне не пришлось. Его воодушевление мигом скрутила охрана - треск ребер слышала вся клиника, я думаю.       И слава богу.

***