IV
25 февраля 2023 г., 18:53
Приятно открывать новые границы медицины, ведь, стоит только задуматься: внутренности человека не знают пределов! Это золотая жила, ценный ресурс, как что-то, что продают идиоты за баснословные суммы. Я бы сыграл их головами в гольф! Жаль, что никто не придумал подходящей площадки: целые горные массивы как на ладони, а все чего-то ждут. Дело трех минут — дать несколько золотых на руки и отправить в дальнее плавание, рубить эти бескрайние ели и расчищать новую зону отдыха, ведь иногда здесь бывает до невозможности скучно.
Кстати о скуке: я нашел некоторый неограненный алмаз среди сотрудников, уже взял его во внимание. Ожидания оправдались, бурная реакция и агрессивное поведение. Целый артефакт!
Гораздо тоскливее, что приходится подбирать к нему особый чугунный диск.
***
США. Штат Колорадо. Аделаида плачет, опустошая содержимое своего желудка в третий раз за последние сутки. Бывшая смелость распалась на куски, стоило ей завидеть что-то большее, чем обычный мертвый человек. Ноги не выдерживали тряски, угрожая уронить ее на грязный пол, когда она поняла, насколько ей страшно. Несмотря на отсутствие живой души в округе за все время ее нахождения здесь, она страшилась, что все это было лишь затишьем перед бурей. И оно настигло ее, как лавина. Адель не могла сделать и шагу, восседая в неизвестном ей доселе месте, среди нерабочих швейных машин и остальной техники, укрываясь во тьме стеллажей с аппаратурой пятидесятых. Там, где не было тел, было пусто и очень тихо, там, где отсутствовали шорохи. В ее мире все оказалось сдавленно, как сфера из ее сожалений и животного ужаса. Она могла только тихо плакать, так и не найдя то, что искала. Амельрих пожалела о своем решении сотню раз. Если Рената давно сбежала, то ее дела были еще хуже. Если Ренаты вовсе здесь нет и ее сон оказался ловушкой, то, что же. Она в полном дерьме. Не было никого, кто мог ее встряхнуть, указать на ее беспомощность и потребовать взять себя в руки. Адель тряслась осиновым листом, и ее единственной отрадой был только проникающий лунный свет в окна. Так она могла заметить приближение иной души, прежде чем покинуть это временное убежище. Она не могла вернуться: прошлый маршрут давно забылся, стоило ей испугаться шороха во тьме катакомб лечебницы и побежать в неизвестном направлении, вопя от ужаса. Она попала в мечту модельеров. И из нее был единственный выход — вперед. Девушка поднялась на ноги, сжав губы. Мелькнув фонариком во тьме блока, она выключила единственное светило, предупреждая опасность, что как моль могла пойти на свет. Шаг за шагом, прижав руки к груди, она шла, куда глаза глядят, намереваясь найти открытую дверь, что могла выпустить ее прочь, но все так или иначе оказывались заперты. Одинокая ширма поприветствовала ее резким ударом колесика граммофона по пластинке, утопив помещение в музыке. Она всхлипнула, прикрыв голову ладонями. Певец радовался ее испугу, проливая в зале парикмахерский квартет. Адель была готова ругаться на польском, собираясь продвинуться за ширму, когда что-то внутри упрямо твердит этого не делать. Но она не видит иного выхода. — Боже… В желудке было пусто. Стоило ли это того, чтобы согнуться за белым полотном вновь, она не имела понятия, но картина за ширмой была так или иначе больше, чем кошмаром. Больше, чем безумием. Она вспомнила свое рождение, всю боль и страх. Отрицая все эпитеты и метафоры: вся жизнь промелькнула перед глазами, как на старой пленке. Сделанная из кусков женщина была готова родить на свет новое чадо, представляющее из себя мужскую голову, выходящую из слепленной сумасшедшим хирургом вульвы. Все тонуло в крови, как и новоиспеченная мать, неказистая и обезглавленная, оставленная с рваным месивом в области шеи. Ее поддерживал «мужчина», в похоронном, нежели свадебном, костюме, и их сцепленные веревкой руки заставили ее пересмотреть свое понятие страданий. Адель согнулась повторно, ощущая этот сладкий гнилой запах разлагающихся тел, что оставлены на любование таким же безумцам, неспособным лицезреть в этом абсолютно животную натуру. Они не так долго здесь, но их тела облеплены мухами, что пировали последствиями чужого «искусства». Она не поняла, когда принялась бежать напролом, сшибая с ног ящики и шкафы, желая видеть что угодно, но не это. Если Бог существовал, то он покинул это место с момента его благоустройства. Тяжелый кислород покидал ее легкие, разрывая альвеолы, задушенные многократной тошнотой и выворачиванием. Аделаида задыхалась, в этом месте, в этой проклятой лечебнице, растирая слезы и сопли по лицу, не замечая ничего во тьме, что могло устроить ей такое же представление. Звериная натура требовала ее продолжать нестись по коридорам ради спасения. Адель не правильно влетела в поворот, с грохотом уронив себя на деревянные полы предположительно спортивного зала, чувствуя, как поверхность приветливо раздирается ее ладонями. Щепки впиваются в кожу, кровавой росой и занозами разрывая эпидермис. Амельрих всхлипывает, понимая, что здесь сладкий запах только усилился, открывая своим глазам братскую виселицу на потолке. Ее тошнота сходит на нет, стоит ей услышать за собой нежное и обеспокоенное: — Дорогая? Адель не верит своим ушам, замирая на месте. Как лань, признавшая свое поражение, она дает слезам новую волю, но оборачиваться не торопится. Кто бы это ни был, она чувствовала, что это человек не с добрыми намерениями. Никто не станет называть так первую попавшуюся женщину, если это не мужчина, чья психика давно потонула в безумии. За ней был психопат, перед ней — висящие тела, а она не могла подняться, чувствуя, как колено простреливает болью. Деревянный обрубок глубоко повредил кожу, позволяя кровавым каплям смешаться с остальной грязью под ее телом. Это конец. — Ты напугалась? Прошу прощения, я не хотел. — шаги равномерные, тихие. — Это просто стало таким неожиданным — столкнуться здесь, с тобой. Словно мечта, родная. Адель прячет лицо в своих сжатых кулаках, отползая на несколько сантиметров, надеясь отстать от психопата, но его руки… Сильные руки ловят лодыжку, когда девушка пищит, чувствуя, как сердце ударяет в горле. Слезы застилают глаза. Человек оборачивает ее тело одним точным взмахом, позволяя ее спине ударится о твердую поверхность со сдавленным выдохом. Все естество парализует, когда сознание настойчиво требует бороться. Почему ничего не слушается? Почему конечности упрямо отказываются выполнять приказы? Почему она ревет, как загнанный зверь, признавший свою смерть лицом к лицу? И почему реакция пациента не такая яркая, как была изначально? — Я и вправду готовился к этому всю свою сознательную жизнь, дорогая. Чувствуешь этот аромат семейной жизни? Волосы спадают с лица, когда ее приветствует улыбка человека перед ней. Адель готова упасть в обморок, как во всех сопливых драмах, где женщины представлены шибко эмоциональными существами, только сейчас это был вопрос выживания. Может, умри она сейчас остановки сердца — не почувствует ничего, что готовит ей чудовище с язвами на когда-то приятном глазу лице, размером превышающее отметку двух метров. Это не было человеком, уже нет. В зрачках потерялась осмысленность, заплывающие алым очи распахнулись с безумным обожанием, но среди него только предвестница ее смерти настойчиво звенела в колокола. Мужчина поднимает ее на руки, не встречая никакого сопротивления застывшего в страхе тела. Он со смешком отмечает легкость Аделаиды, подбрасывая к своей груди, пока та пыталась осознать, что вообще происходит. «When I was a boy my mother said to me: — Get married son and see how happy you will be. I have looked all over but no girly can I find Who seems to be just like the little girl I have in mind.»***
США. Штат Колорадо. Врач ведет ее по коридорам, соображая за несколько секунд, куда именно нужно повернуть. Несмотря на отсутствие освещения, он ориентировался на местности куда лучше, сразу рассекречивая все закрытые ходы в лечебнице, утягивая ее за руку. Ладонь теплая, слегка шершавая, контрастирует с ее холодной кистью, отогревая замерзшие конечности. Рената подсвечивает фонарем проемы в блоке, желая предупредить опасность в любом ее проявлении, где бы та не таилась, выжидая. Вольфрам молчалив, несвойственно напряжен, потеряв всю спесь воина в ординаторской. Остудить убийцу в лице женщины куда проще, чем в лице психопата: он знал и видел своими глазами, наблюдая смерть в каждом углу, в каждом коридоре. Он чувствовал, что в этой медицинской форме смерть шагала за ним по пятам, угрожая его подопечной. Ведь он, в отличии от нее, сделал куда больше зла в этом месте, следуя приказам. Девчонка еще не успела утопить руки в чану с кровью, оставшись предельно чистой. Только кончики пальцев окунулись в эту сладкую истому чужой боли и страданий, одернувшись сразу же, стоило горячей жидкости прожечь кожу. Он непроизвольно потер большим пальцем ее ладонь, соображая. Встретив тупик в тюремном блоке и одно открытое окно, психотерапевт не придумал ничего лучше, как подвести спасенную навстречу дождю. — Вылезай, я следом. Амельрих послушно вышла за пределы подоконника, ввиду каблуков стукаясь о крышу гораздо неуклюже, чем он. Рената не могла найти обувь по размеру, довольствуясь тем, что было на ее ногах, даже если они означали ее верную смерть в случае риска погони. Не хотелось щупать ступнями все, что лежало на когда-то чистом полу, хоть убейте. — Док, куда дальше? — сквозь пелену ливня ее было плохо слышно. Рената промокла до нитки, кутаясь в свой медицинский халат, превратившийся в мокрую тряпку. Грязь на нем сурово подтверждала реальность. — Я ни черта не ориентируюсь. — Путь к административному лежит через профессиональный блок. — отвечает Доктор, поправляя манжеты, скорее от старой привычки, чем если бы в действительности был обеспокоен своим внешним видом. — Готова пошить себе новый халат, Рен? — Ха-ха, смешно. — фырчит девушка, собираясь слезать по ящикам. На улице темно, хоть глаз выколи — пару раз она была уверена, что переломает себе ноги, превратив простую задачу в целое испытание. Фонарь был бесполезен, рискуя намокнуть и сломаться окончательно. Рената доверяла только визуальной памяти Вольфрама, что ориентировался во тьме, как в своем кабинете, продвигаясь дальше от блока, не забывая сдерживать ее руки, если та норовила поскользнутся на размокшей земле. Каблуки, черт его дери, худшее средство для выживания. Разве что ими можно было угрожать — шпилька была тонкой, опасной. В задницу Маунт-Мэссив и его дресс-код, это невозможно! Туман сгустился. Вой раздался посреди озера тьмы, когда оба сердца ушли в пятки. Рената не понимала, кто создал это звучание, но по лицу Доктора принимала факт — дело дрянь. Ведь, как никак, они тут далеко не приятные соседи. Отставив предыдущую неприязнь к голым похождениям, Амельрих сбросила с себя платформу, срываясь вместе с Вольфрамом в неизвестность улиц, наплевав на то, как влага поглощала носки вместе с грязью. Хлюпая при каждом выбросе ноги, она чувствовала, как ветки раздирают кожу, укалывая беззащитный эпидермис холодом и болью. Адреналин в груди разрывал связь с телом: Рената чувствовала себя стрелой, что метнулась туда, куда упал глаз лучника, не обращая внимания на препятствия и порыв ветра. Задача была одна — поразить цель, что стояла перед глазами в виде двери в зону швейного цеха. Доктор толкнул ворота перед собой, вталкивая девушку в пространство и захлопывая смешную преграду перед чудовищем, что теперь звалось здесь хозяином. Амельрих только слышала, как в груди рвется сердце надвое, стукаясь в горле симфонией пугающей жажды выживания. Она летела впереди, не оборачиваясь, удерживая в одной ладони свои каблуки, а в другой — фонарь, выскальзывающий из потных пальцев. Амельрих в два прыжка взобралась по лестнице, сдирая спасение с петель, практически врываясь в здание, когда Доктор залетает за ней вслед, перекрывая спиной хлипкую преграду. И та, черт возьми, сработала. — Больше никогда. — Рената стонет, откидывая от себя каблуки. Приятные ощущения свободы на этом закончились — ноги заныли, как умалишенные. — Что это было? Вольфрам бледен, как мел, облизывая губы. Вмиг его выпотрошило где-то внутри, прежде чем его органы, перемолотые в кашу, засунули обратно, не забыв зашить ужасным и неаккуратным швом. Так явственно смерть еще не дышала в шею. Он был готов к чему угодно: пациенту-переростку, безумцу с дубинкой, но не к самому Эксперименту. — Волрайдер. — тихо произносит мужчина, отрываясь от двери. — Это то, что ты не видела на своем опыте. И то, что тебе не следует видеть. Чудовище способно разорвать кого угодно в клочья. Мы для него — лакомый кусочек исполняемой мести. — Эксперимент? — она удивленно вскидывает брови в ответ. — То есть, тот самый?.. — Идем. — врач прерывает ее, проходя мимо. Чем раньше они сбегут — тем лучше. Близилось восемнадцатое число, в конце концов. Они и так застряли надолго. — Пора выбираться отсюда к чертям. Ей не надо было предлагать повторно.***
США. Штат Юта. — То есть, она поведала о какой-то клинике из своего сна, посчитав ее местоположением Ренаты, и благополучно свинтила туда? Борис откусил кусок сэндвича, сухо кивая головой. Цепь на шее дернулась, напрягаясь не хуже хозяина. Альфред издал нервный смешок, отлетая от стойки, что заменяла им стол. По лицу было ясно — не может поверить в этот бред. На календаре светился конец семнадцатого числа, и все попытки дозвониться вечером не увенчались успехом. То ли Аделаида свихнулась, выключив телефон, то ли в ее округе было все очень плохо со связью. Она числилась отсутствующей. — И ты даже не подумал, что она решится на это? — Амельрих и зол, и нет. Несмотря на любовь к сестре, оба понимали — ее боязливая натура не выдержит такого путешествия. Но нет, все-таки поступила по-своему. — Сам посуди: она была напугана после кошмара. Кто знал, что Адель пойдет туда, откуда вылетела с испариной на лбу, дрожа и плача? — Борис откладывает сэндвич, который тут же выхватывает Альфред. Не так уж он и голоден — кусок в горло не лезет от беспокойства. — Может, ее выгонят оттуда? Не найдет ничего — вернется назад, зато с какими впечатлениями! Впервые на своем опыте делает что-то серьезное, но безрассудное. — парень давится листом салата, не до конца уверенный в правдивости своих слов. Лечебница была далеко, но за такое время сестра уже должна была вернуться. — Может, ей нужна наша помощь? — Нет. — отрезает Борис. — Чем больше мы играем в героев, тем меньше шансов у нас остаться в целости. Агата не выдержит тяжелой и длительной поездки, а оставлять ее на плечи старухи — ты думаешь головой? Она хоть и изображает заботливую бабушку, но нутром чую — стерва последняя. Сожрет малышку и не подавится, нас же нет. — И что нам, ждать возвращения или вестей? Обе хрен знает где, недоступные, черт поймешь, что с ними там происходит. Готов будешь потом плакать, когда дела пойдут плохо? — Сядь, Альфред. — Заставь меня, сучонок. Первым не выдерживает старший. Слетает с катушек, приземляя кулак в лицо коротковолосого, когда тот парирует удар, сворачивая руку брата. Полетевший в другую сторону стул с громким грохотом отразился от пола, но шум вытеснило яростное пыхтение и злостные высказывания дерущихся. — Им нужна наша помощь! — майку натянула чужая рука, придвинув к лицу. — Думай об остальных членах семьи, идиот! — кудрявый Альфред с заплывшим глазом выглядел гораздо лучше, чем обычный. Младший сын готов был признать, что так у него будет больше шансов с девочками. — Куда мы денем Агату, если и сами пропадем хрен пойми где? И что ты собрался делать против сотрудников? — Мразь, решил пригреть свою боязливую задницу? Поцелуй мою для начала! — После тебя, падаль! Бессмысленный конфликт прервала ворвавшаяся в комнату упомянутая. Амельрих вздохнула, театрально-громко, желая привлечь к себе внимание. Сплюнув вязкую слюну, Борис взглянул в ее сторону, лежа под Альфредом. Агата была напряженно спокойна, несмотря на потасовку братьев. — Обнимайтесь, вы оба! — Что? — хором кричат беспризорники, оглядывая друг друга горящими глазами со смесью удушливой ярости. — Нет! — Это не вернет нам сестер, если вы будете так глупо драться! — прикрикивает Агата, легкими шагами вникая между ними, разъединяя резко послушные руки. Как воспитанные собаки. — Обнимайтесь! Альфред смотрит с холодным укором, Борис — с нейтралитетом, пока оба вытягивают предплечья в стороны. Внимающая такой реакции Амельрих ждала результата, удушливой настойчивостью разгоняя их сомнения в своих действиях. Как злая няня, чье слово — закон. Объятье незаметное, противоречащее их принципам: оба отлетают друг от друга, как от огня, а Агата, наконец, вздыхает спокойно. — Что бы вы не придумали — я буду с вами. Не оставляйте меня. — Это слишком рискованно… — Борис отрицательно качает головой, присаживаясь на пол. Сцепленные в замок руки на коленях сжимаются в ответ. — И вправду, Агата. Мы ценим твою преданность, но это опасно для тебя. — старший, тем временем, смотрел только на сестру, что прятала за кудрями свою новообретенную обиду. — Я не маленькая, я справлюсь. — Дело не в возрасте. — парирует Борис. — Мы знаем, что ты сильная, но эта сила еще не нашла свое применение. Мы не сможем тебя защитить, если на пути встретится что-то опаснее сотрудников лечебницы. По словам Аделаиды, в этих стенах не все так гладко. — Адель в опасности, да? — тихо шепчет девочка, скрепляя руки с младшим. — Непросто это признать. Думаю, да. — рокочет Альфред. Он взглянул на брата, в неясности заломив брови. — Что будем делать? — Если Адель не появится через день — звоним в полицию.***
США. Штат Колорадо. Весь мир погрузился во тьму, или черное солнце вышло за пределы гор, иначе ей было не понять, почему с ее пробуждением стояла удушливая ночь. Адель не сразу осознала, что кровать под ней далеко не мягкая, а сладкий запах не представлял собой выпечку ее брата, только-только покинувшую духовку. Холод, адский холод схватил пространство в свои ежовые рукавицы, сошедший с ее порога нищеты, прежде чем в батареи поступила горячая вода. Дело рук Ренаты. Амельрих потянула руки, встретив сопротивление кожзама на кистях. До разума долго доходило, что происходит. И прежде чем воспоминания о рубцах на чужой коже ударили ей в глаза, скидывая все сонное наваждение, мелодичный свист поприветствовал тишину. Адель замерла на больничной койке. Вспомнилось все: чужие руки, в которых она провалилась в обморок, задохнувшись в запахе смерти и страха, виселица в спортзале и прошедший день, когда нога ступила на территорию клиники, преследуя бесполезную в ее стремлении миссию. Нога предательски заныла, ведомая ее паникой, пока Адель пыталась раскрутить ремни. — Ты очнулась, дорогая! — чужое веселье не передалось ей. Аделаида захныкала, делая слабый рывок на постели, пока точные шаги выстраивали к ней свой маршрут. — Ты напугала меня своей игрой, но признаюсь: я впечатлен твоими эмоциями по поводу предстоящей помолвки. Женщины всегда такие принимающие все близко к сердцу существа, родная? Не подумай неправильно — это самая милая черта в тебе. Неизвестный ей человек предстает перед ней в том же образе, что и до ее потери сознания. Такой же беспечный по своей натуре и пугающий в своем безумстве. Через пелену света от ламп нельзя было разглядеть его выражение слишком отчетливо, но она кожей ощущала его пустую улыбку. Страшно, до дрожи в зубах и до слез в глазах. Она и не заметила, как начала реветь. — Знаю, ты не можешь дождаться церемонии, но терпение — ваша мудрость. Сначала мы должны подготовить тебя, сделать тебя красивой. — мужчина не боится развязать ремни, нутром чувствуя, что жертва на койке не может сделать и правильного вздоха, что уж говорить о сопротивлении. — Я закончу быстро, дорогая. Адель дергается под его руками, вскидывая свои ладони к лицу и сжимаясь в эмбрионе, спиной собирая обломки от стены. Самоназванный жених удивленно раскрывает свои глаза, не ожидав такой реакции. Что делать с этим сжатым до естества телом не представлялось вовсе. — Милая, нет ничего плохого в том, что ты встревожена от предстоящего дня, но… позволь мне понести тебя. Ты поранилась, пока бежала ко мне. — Пожалуйста, отпустите… — всхлипывает девушка, вжимая голову в руки. Странно просить сумасшедшего — Адель осознавала это, но не представляла, что делать еще. Она не сможет тягаться с высоким чудовищем, что превосходит ее по всем пунктам, когда она — слабая и забитая девочка, проливающая бессмысленные слезы. — Вы меня путаете, отпустите… Жених не слышит. Не хочет слышать ничего, что выбивается из его розового мира шикарной свадьбы, прекрасной кудесницы-жены и бегающих в округе детей, созданных по его идеальному подобию. Все идеально, все так старо и безвкусно. Нет ничего, что сломает его позицию, даже если это воющая в истерике заблудшая душа. А существовало ли в его понимании взаимное решение? Или это безумие говорило в нем творить все эти вещи с остальными невезучими жертвами? Если и так, то что представляло из себя понятие «красивая»? Далеко не то, что написано на лице. Она все еще помнит эту картину родов, слепленную по его больному желанию завести только одному ему понятный образ «семьи». Он ходил по трупам, мечтая найти ту, что, наконец, полюбит его. Как жаль, что повешенные к нему забрели далеко не с женской физиологией. Может, она сможет сыграть в его игру со свадьбой, выбив себе путь на свободу? Он жаждал невесты перед собой, не делая ничего, что могло причинить ей боль, так что с ней станется от театра одного актера? Но образы тел на потолке упрямо говорили, что это верный путь умереть в этих катакомбах. Она в любом случае покойник. И тогда происходит смена парадигмы. — Дорогая… — Дорогой? В его глазах что-то меняется. Раздражение теряется на фоне возникшего из ниоткуда облегчения. Безумство. Аделаида смаргивает слезы, чувствуя, как глаза жжет от соли. Человек перед ней теряет свою пугающую натуру, представ беспомощно глотающей воздух рыбой. Не ожидал такого расклада событий, запомнив только животный ужас и мольбу в глазах предыдущих жертв. — Я согласна.***
США. Штат Колорадо. — Не нужно никаких сестер… Только если… девочек. Девочек без крови. Рената зависла, чувствуя, как в окаменевшую спину ударяется не менее напряженный Доктор. Они бросают друг на друга опешивший взор, прикрываясь за деревянными досками в полутьме склада, в возникшей тишине прерываясь на одну единственную фразу, вылетевшую из уст врача. — Деннис? — У нас проблемы похуже. — вторит другой голос, который, Рената поклялась, она запомнила на всю жизнь. Таким тоном ее встречал пациент, всегда с истерикой относящийся ко всем лекарствам, которые ей приходилось в него пичкать. И если этот детский шуршащий голосок на ее опыте находился за деревянной стеной — дела были дерьмовее некуда. Тут она была согласна с Вариантом. — Для начала отрасти волосы, Тимми, прежде чем мы поговорим о девочках. Вольфрам схватил ее кисть, раздумывая над дальнейшими действиями. Проникнуть в логово пациента с без малым четырьмя личностями было не то, что опасно для жизни. Это привело бы их к верной смерти. Проклял его тот день, когда он согласился взять его на временное лечение. — Был бы здесь гость, что стал бы козлом отпущения. Рената вдохнула полную грудь кислого воздуха, протухшего от длительного гниения досок, и, не взирая на Вольфрама, прошла вперед, не имея иного выхода. Им нужен был административный блок, будет ли стоять у них на пути Вариант или нет. В любом случае, Деннис не обладал тяжелой комплекцией — с ним можно было управиться хитростью. Притаившись, она заметила яростный взор Доктора, что не распознал ее исчезновения. Стук каблуков больше не выдавал ее местонахождение, а голые ноги, впрочем, перестали при каждом шаге отдавать невыносимой болью, свыкнувшись с занозами и прочим неприятным хламом. Это будет длительная реабилитация, но выживание того стоит. Амельрих заметила движение при свете ламп впереди. Среди шкафов возникла дубинка, приправленная красным сиянием, когда Деннис прошлепал мимо, переговариваясь с остальными своими товарищами. Голос не стихал и не отдалялся — он двигался по одному маршруту, упоминая свои проблемы остальным. Что-то про человека снизу, который ждал подношения. Прибрав к рукам старый бутылек перекиси, девушка размахнулась и, с тихим окончанием счета, запульнула дребезжащую тару куда-то вправо, во тьму стен. — В стенах крысы! — вопит «Тимми», срываясь с места. Амельрих дотягивается до руки Доктора, уводя его прочь по левой стороне логова пациента. Чем меньше он услышит лишних звуков — тем легче будет протиснуться сквозь узкие щели, пока склянка продолжает вальсировать с попавшимися по пути предметами. — Черт возьми. — выдыхает Вольфрам, обезоруженный взявшейся редкой находчивости подопечной, пока та со своей комплекцией продвигалась на свободу. — Здесь не только Деннис. — спина чувствовала шершавость дерева под собой, ткань мокрого халата неприятно шуршала, опустошая ее запас молитв на сегодня. Лишь бы не попасться так опрометчиво. Пациент возился с предполагаемой «крысой», запущенной ее рукой. И пока его крики не стихали с медленным его осознанием подлянки, Рената надеялась уйти настолько далеко, насколько это было возможно. Адреналин пустил кровь по венам, взмыв к голове алой краской на щеках. — Давай, давай… — шипит девушка, надеясь, что балки неожиданно не упадут на ее голову. Не хватало такой оплошности, как смерть от дерева. Ее руки дергаются, стоит только прямо за спиной, в щели досок раздастся визгливому: — Крыса! Она слышит хруст, что-то хлюпает во тьме, вместе с судорожным выдохом Доктора рядом с ней повисая в неясности произошедшего. Не услышав приказа бежать, что есть сил, Рената оседает на полу, вжимая хладные ладони в рот. Все звуки, как сквозь толщу воды, есть только победный рев пациента. Щелкнув головой, врач захватила в поле зрения своего спутника. Зрачки сужаются, открывая для себя то, что именно произошло секунду назад. Вольфрам смотрит в пустоту, дергая ладонями вперед, собираясь схватить перед собою что-то несуществующее, но цепляясь лишь за деревянную конструкцию. До Амельрих доходит. Ржавая острая балка, скрытая в чужой шее. Кончик разорванных сухожилий и первый кровавый всплеск разорванного горла. Тело рядом с ней хрипит в преддверии конца, повисая на оружии, как обезглавленная свинья. Нил встретил свою жестокую смерть. Деннис отбирает свое оружие назад, позволяя бездыханному Доктору упасть в узкой щели стен. Попавшие на ее щеки кровавые капли угрожали свергнуть ее планы остаться тихой: визг завис в горле, с рокотанием беспомощных тихих вздохов заглушая ее стимул спасаться. Вольфрам мертв. Его больше нет. Он встретил свой конец, как и большинство врачей, и все это за жалкие пару секунд. Один удар — и все. Пропустив в своей голове мысль, что, попади пациент в щель гораздо раньше — на хладном металле могла висеть ее гораздо хрупкая шея, Рената замирает во тьме, внимая далекому возрождению диалогов пациента.***
США. Штат Колорадо. Парку приходилось наблюдать всякое дерьмо, пока он работал здесь, но за прошедшие часы эта чертовщина усилилась в десятикратном размере. Это не было хаосом — это было подобие Ада, хоть он и не верил в эту редкостную чушь. Однако, стоило ему лицезреть то, чем пичкали пациентов годами — он был готов дать обет священнослужителя, как тот лысый Вариант в самодельной рясе. Пробормотал что-то про его значение, как наблюдателя, и скрылся вон, в катакомбах. Тюремный блок стал подобием кошмара. Последствия своей глупой ошибки он ощутил достаточно, надеясь оказаться дома, в объятьях жены, но единственные объятья для него раскрывал только очередной металлический шкафчик. Просыпаясь в нем, ощущая в мозгах только трепещущую дымку поражения какой-то едкой дрянью, ему пришлось внимать тому, куда занесло его существо на этот раз. Пришлось вспомнить, где он и что с ним происходит. Резкий сладкий запах ударил в ноздри. Ногами прощупывая склизкую почву под ногами, он задержал дыхание, наконец, внемля тому, что происходило через сломанные щели. Психопат, что устроил ему беготню по всей территории профессионального блока, не без потерь конечностей, мирно и тихо беседовал с очередной в его представлении «женщиной», нелицеприятно-любовно оглаживая голые ноги, резвясь в своем ощущении полного доминирования над жертвой. Парень на столе мог лишь жалобно скулить и молить о пощаде, когда… о Боже… Парк закрыл глаза, надеясь оказаться где угодно, но не здесь, не в этом тесном шкафчике. Он чувствовал, как его сдавили металлические стенки. Нож плавно, словно масло, разрезал выше колен и ниже пупка, когда крики поглотили здание, душераздирающие животные вопли задыхающегося в боли Варианта. Нет принципа, кого брать живым. Парк понимал, что долго его бодрствование продолжаться не может — эффект чудо-зелья не сошел окончательно, вырубая его снова. Чтобы явить новую картину при пробуждении. Голова шинковалась электропилой. Психопат что-то говорил о предательстве, зажевывая слова в веретено бормотаний. Лежи и подыхай в своей же крови. Ты не заслужила любви. А кто заслуживал, по его мнению? Вэйлон перечислял бесчисленные способы расправы, отмечая, с каким остервенением и жестокостью человек в свадебном костюме придумывал новые, куда более изощренные. Страх проник в самые кости, пригвоздив его к металлу. Он же следующий, да? Какой перепадет ему? — Пришлось дать тебе немного успокоения, дорогая. Не хотелось портить сюрприз перед свадьбой. Парку приходится очухаться преждевременно, когда он понимает, что все еще играет роль наблюдателя. Высокий человек прятал следующего «счастливчика» за своей спиной, однако, программист не горел желанием являть себе очертания другого пациента. — Что?.. Дорогой, что ты… Вэйлон замирает, прямо там, на месте. Женский голос — не то, что он ожидал услышать, учитывая жалкое количество медсестер на всю лечебницу, чьи тела уже лежали под обломками здания. Выжившая попала не в те руки, чему он далеко не был восхищен. — Я понимаю, это страшно, но нужно потерпеть. Позволь мне избавить тебя от вульгарности, прежде чем мы сможем приступить к зачатию нашего ребенка. Тело на операционном столе издает громкий удар: леди попыталась совершить тщетную попытку бегства, приторно-сладко, натужно протягивая: — В этом нет нужды — я чиста! — однако, ее визжание послужило следующему шагу в списке «жениха». И тогда мужчина покидает пределы видимости, являя Парку темноволосое создание в послужном списке «неудачных» жен. Вэйлон задыхается, наблюдая на этом месте Ренату. Голая, униженная, оставленная на попечение сумасшедшему, что отвлекся от созерцания ее нижнего белья, с видом хирурга-гинеколога оценивая видимые части женского тела. Лицо нахмурилось, не встречая знакомых очертаний. И, ожидая реакцию крайнего удивления от найденной цели, Вэйлон столкнулся с яростным, шипящим криком: — Шлюха! Его шкафчик содрогнулся. Парк наблюдал, как девушка метнулась на деревянной поверхности, схваченная рукой мучителя. Бывшая игра в послушную жену пропала, когда Амельрих разразилась задушенным плачем, сжимая изнутри его органы. Наблюдать без возможности что-либо сделать. В точности, как ее консультация в той закрытой палате. — Посмела прийти ко мне, уже опороченная другим мужчиной! — Рената под ним пищит. — За что вы так со мной? Боже! Тебя уже обесчестили! Ожидавший увидеть мужское очертание в теле хрупкой женщины, Вариант был схвачен собственным безумием, представляя, что кто-то уже «поработал» с его подопытной, отдав ему на растерзание тронутое кем-то тело. Парк был в курсе, как влияло кондиционирование на еще здравого психопата. От этого осталась лишь оболочка, преследующая свои сумасшедшие идеи о женитьбе. Он извинялся перед Ренатой, что готовилась уйти на тот свет под руками чудовища. — Нет… — он протяжно воет, отрываясь от девушки. — Нет-нет, ты не заслужила так просто распрощаться со мной. — Не надо, пожалуйста… Звук пилы пронзил мозг программиста не хуже ножа. Психопат улыбнулся, наблюдая за терзанием жертвы на столе, что теперь вопила, ощущая на голых ногах порывы разреженного воздуха. Он стал слишком огромным — его было много в этой комнате, он проникал в каждую частицу тела, вырывая ее с корнем своим холодным расчетом «неверной». Жених потянул деревянную стойку с кричащей Амельрих, рукой придерживая ее лицо ближе к себе, вглядываясь во тьму карих глаз с манией хищника. Рубцы угрожающе метнулись по его физиономии: Рената давилась слезами, слушая его едко брошенные в ее сторону слова: — Я дам твоему мужчине право на ревность, потаскуха. Дерево с визгом треснуло на части. Лечебница потонула в душераздирающем вое врача.***
США. Штат Колорадо. А что, если смерть — существо? И оно въелось в гнилые стены, его запах поглотил все пространство. Оно родилось на нижних этажах, мрачно выжидая своего часа, пока одна ошибка не выпустила его на волю. Что, если оно было здесь гораздо раньше, злое на человеческую опрометчивость построить это здание? Что, если суета разбудила его вечный сон? Если смерть — существо, то они попросту рубцы на его теле, новый не заживающий шрам. Гниющие тела, ее победа, ее необъятная сила, гнев, разрывающий их без остатка. Ее платье душило холодом, следуя за нанороем по пятам, отражаясь в одеяниях Вариантов, глазами показывая свою скучающую сущность. Ей наскучило представление, она требовала больше драмы. Рената казалась невидимой. Мирно вздымающаяся грудная клетка под плетением ткани выдавала в ней живого, пока глаза пусто глядели в сторону мертвеца. Бледное тело осталось лежать в окружении гнилого дерева, уничтожив последние остатки надежды на шутку. Чужие шаги продолжали ступать за спиной, следуя за собственным голосом. Тишина не могла наступить. Нужно было выбираться. Расцепив чужую хватку на стали трубы, Рената спряталась во тьме стен, прижав к груди единственное в этом месте оружие. Деннис отвлекся на созерцание своих помещений где-то вдалеке, не заметив никакого движения в щелях. Амельрих сглотнула вязкую слюну, оценивая металл в своих ладонях. Для самозащиты было не особо годно, но разбить стекло в окнах швейного цеха подходило. Признав в «человеке снизу» угрозу похуже Варианта, что делил самого себя еще на четырех, Рената предположила, что мародерство было самым наилучшим вариантом пробраться в административный блок. Искать выход там, где ноги ее не было — глупо и рискованно. Она перевела взор на покойника. На бледном лице застыло отрицание смерти: Нил все еще не мог принять свою кончину. И не сможет, вынужденный быть неупокоенным посреди гнилого дерева и смрада разложения. Если кто-то сможет его обнаружить, девушка предусмотрительно оставит здесь записку с его именем. По обнаружению — убедиться, что Доктор будет похоронен. Поцеловав хладный лоб и прикрыв чужие пустые глаза, Амельрих встала на дрожащих конечностях с пола. Денниса не слышалось: сбежал куда-то прочь, где его внимание могло привлечь что-то более интересное, чем победа над «крысой в стене». Недолгий триумф сменился раздражением: в щели больше ничего не двигалось, когда Амельрих замерла, а продолжительно пялиться было уже некультурно. Рената подбросила оружие, устремившись вперед. Несмотря на то, что Вариант вызывал у нее желание внести в его жизнь справедливость, сугубо из чувства мести, жажда оказаться дома была сильнее, чем потраченная минута на кровавую потасовку, где она была уверена выйти победителем. Девушка пробежала мимо, босыми ногами почувствовав стеклянную крошку под собой, а кровавый след догонял с таким же остервенением. Взобравшись ранеными руками на ящики, шатенка оказалась непосредственно в лабиринте самого Денниса. Пациента поблизости не оказалось. Амельрих предусмотрительно вознесла оружие к плечам, готовая ударить нападающего в лицо. Тишина прерывалась звуками его шагов и его голосом в конце пути: лампы чертили его силуэт, подрагивающий и нисколько не напуганный своим одиночеством. Жаль, что он не был един с собой. Рената выбрала стать той самой крысой, от которой оборонялся пациент. Его спина была в зоне видимости, когда Вариант возвышался над ней, демонстрируя мускулы, полученные действием морфогенетического кондиционирования. Сила, что должна была быть ей угрозой, но стала целью. Деннис обернулся на секунду: в глазах успело прочитаться узнавание бывшей медсестры перед ним, прежде чем свист металла пронзил пространство. Рука напряглась до предела, вымещая всю свою силу в удар стали в зону черепа, выводя Варианта из равновесия. Парень грузной массой падает на пол, когда труба вновь рассекает воздух с визгом, прилетая куда-то слепым тычком в лицо. Амельрих не дает себе право подумать, кричит она или вопит тело под ней, встретившись с противником слабее себя, но вооруженным оружием помощнее простого куска гниющего дерева. Рената лишь бьет, смещая левую ногу и рваной пяткой по прямой амплитуде влетая в чужое ребро с тихим хлюпом. Чужая физиономия покрывается кусками, собираясь сдерживать остатки от кожи, но последующий удар отправляет весь эпидермис подальше, кровавым полетом отлетая назад. Деннис воет, желая отодвинуться: ее пинок пригвождает его обратно. Когда человек под ней перестает сопротивляться, только мелко дрожа от боли и всхлипывая умоляющим бормотанием, Амельрих останавливается. С Варианта достаточно. — Теперь твоя очередь реветь, сука. — плюет она, раззадоренная своей первой безжалостной местью. Желающая когда-то помочь этим бедным людям, девушка столкнулась с жестоким фактом, что они перестали быть чем-то человеческим после терапии. Теперь это пустые оболочки, нацеленные лишь на убийство того, кто когда-то сделал им очень больно. В целом, плевать. — Скажи спасибо, что не покончила с тобой. Деннис ничего не говорит. Среди всхлипов и зажеванных просьб она не различила какой-либо благодарности. Овощ. Не способный воспринимать ее речь овощ. Произойди заминка в ее действиях — под ударами дубинки в предсмертных хрипах лежала бы уже она. Всего на секунду она позволила себе стать полноправным чудовищем в этих стенах, переступив тело под ней, пока не вспомнила, кто был ее конкурентом. Наночастицы, напоминающие туман. Сам Волрайдер. Рваный ритм сердца успокоился. Рената поднялась наверх, открывая своим глазам лестницу, что, как дракон, яростно защищал пациент. Если самоназванный Жених был принцессой в замке, то Амельрих не рвалась ее спасать из заточения, предполагая, что окна в этой башне были гораздо ближе к земле. Она станет первым принцем, что сбежал, не дойдя до покоев. Потому что покои не должны так лить свой дурной запах в фойе замка.***
