V
27 февраля 2023 г., 11:21
С жалкими потугами собираясь принимать всю ответственность, что выпала на меня, я не могу не дать себе право пожаловаться хотя бы в строчках. Братья не понимают и толики тех чувств, что вгрызаются мне в плечи, стоило только оказаться взаперти собственной паники. Я не знаю, что делать. Не понимаю и половины того, что делают в таких ситуациях «старшие» сестры, что остаются за главных. Не хочу принимать этот факт, даже если он лежит передо мной, настойчиво стучит по голове кувалдой, жужжит, как навязчивая муха. Я смотрю в их лица, такие взрослые, в их глазах больше осмысленности, чем во всем моем теле.
Я не могу дать себе понять простой истины, что никто не заберет это у меня, пока я продолжаю перекидывать ответственность на что угодно и кого угодно. Я боюсь этого груза, он страшит меня куда больше, чем кошмары. Куда больше, чем детские выдумки про ведьм, в которые я до сих пор верю. Разве такой глупой мне можно доверить такую роль?
Мама умерла неделю назад. Эта женщина, по сути, являлась лишь оболочкой родительницы, но после ее смерти я осознала, что теперь среди нас нет взрослых людей. Семье нужно образование, поддержка, которую я не могу дать, даже если постараюсь. Они должны вырасти из этой нищеты, способные позаботиться о себе самостоятельно, но кто их учитель? Бесхребетная, пугливая амеба, что боится собственной тени. Разве я могу дать им образование? Разве я могу подарить им любовь и надежную опору?
Даже эти деньги не спасут меня от этого. Мы можем позволить, что угодно: репетиторов, сытость, одежду, тепло и чего-либо еще, но эти деньги не дадут мне уверенности в том, что я делаю. Зачем я вообще родилась?
***
США. Штат Колорадо. Рената заимела привычку записывать на первом году работы большинство своих мыслей. Начиная с пометок, какие лекарства в каком количестве принимает каждый пациент, заканчивая личностными ощущениями от происходящего за день. Блокнот сохранил большую часть нападений Вариантов во время обходов, вплоть до того момента, пока истерику и страх не сменило раздражение. От кривых «Боже» до каллиграфичных «в очередной раз». Перечитывая эмоциональные всплески, становилось видно, в какой момент ее безразличие заняло первенство. Чем был полезен этот блокнот, так это точной картой всех ходов и выходов административного блока в купе с тюремным. На скорую руку пришлось чертить профессиональный, по звукам определяя, куда не следует идти, а где стоит проверить окна. Амельрих поставила жирную точку на карте, указывающую ее местоположение, когда бросила взгляд на лишенные решеток окна. Кто-то выдрал их с корнем снаружи, оставив острые пики ржавого железа по краям. Было опасно лезть через них, но чем черт не шутит в ее ситуации. Продрогнув в медицинском халате, Рената понимала, что очередная вылазка в дождь угрожает ей температурой на следующий день, только если она проживет эту ночь. Нацелившись, острая труба ударила по стеклу с громким звоном. Она попыталась сломать заглушку на ручках, надеясь открыть окно без мародерства, но металлическая деталь была приварена по приказу параноидальных сотрудников по безопасности. Рената клацнула зубами, устремляя свой замах непосредственно в содержимое рамы. Треск и хрустальный визг проникают в помещения блока, когда Амельрих, используя свой медицинский халат в качестве подушки безопасности, собирается перемахнуть через открывшийся выход на улицу. В швейном цеху раздаются шаги. Она использует старый бинт из кармана, сматывая в беспорядке кисти, все время цепляя глазами единственный выход из зала. Кто-то ругался, надеясь поймать нарушителя спокойствия раньше, чем в стенах произойдет что-то хуже обычного хулиганства. Рената выждала, когда дверь откроется. Дав человеку секунду на удивление, легким взмахом она преодолела раму. И скрылась на улице. Мимо промелькнули тени деревьев, когда она принялась лететь прочь от блока, цепляясь за каждый куст на пути. Кто-то кричал ей вслед, что-то оскорбительное и обиженное, но девушка срать хотела на все, мечтая оказаться поскорее дома. Улыбка клацнула на устах, схваченная холодом. Ноги заныли, стоило им зацепить что-то острое под собой. Амельрих позволила себе засмеяться. Несмотря на то, что она знать не знала, в какой стороне администрация, ей было совершенно плевать: свобода уже взвивала ей волосы, дурная голова внимала чистому воздуху, дождливой ночи, кружась, лелея этот миг. Смрад гниения покинул ее в этом месте: Рената была готова разреветься, принимая святую воду за дождь, что мог смыть всю ее усталость и сожаления. Глаза облегченно накрыло веками, стоило ей остановиться на секунду. Здесь она чувствовала безопасность, закрытая от внешнего мира забором и вынужденная глядеть на фасады лечебницы в раскатах грома. Что угодно, главное, что девушка была вне здания в этот миг. Однако, сказка всегда должна была заканчиваться. С очередным раскатом она медленно пошагала в сторону одного из корпусов, надеясь, что ее удача даст то, что ей нужно. Пожелав открыть дверь в административный блок, шатенка впервые в своей жизни молила богов, надеясь на их предрасположенность. Бог покинул это здание, но кто сказал, что он покидал своих «детей»? Или же ее сумасшествие вносило такие идеи в больной разум, что не спал несколько суток и держался только на адреналине. В глаза попалась дверь, освещенная одной-единственной лампой на все пространство, только та оказалась закрытой. Цокнув, девушка дернула ручку повторно, но результата это, как и в первый раз, не принесло. Тогда Рената попыталась разломать закрытую преграду, устроив острую часть трубы в замке. Надавив на металл, девушка захрипела, отталкиваясь ногами в сторону давления. Остатки сил дали свой рычаг, когда хлипкий замок треснул. Только вот одна незадача. Сломалось и ее оружие. Стальная труба, что подверглась коррозии, двумя половинами занимала ее ладони, не имея никакого практического применения. Открыв одну дверь и выбив одно окно, шатенка столкнулась с пределом этой хлипкой конструкции. — И черт с тобой. — замахнувшись, Рената отбросила эти детали прочь, собираясь найти что-то другое в здании. Фонарик с гулом запустил работу. Амельрих проявила на свету очертания палат в темных коридорах. Всюду за дорогой следовали пятна крови, когда Рената, восхваляя свою удачу, с нервным смешком узнала в этих стенах первые этажи мужского отделения. Здравствуй, психопат с секатором.***
США. Штат Колорадо. Адель могла только беспомощно открывать рот, стоило мучителю, что смотрел с такой ненавистью, отлететь под ударом неизвестного. Человек в робе смылся прочь, отвлекая собой «Жениха». Ее тело чувствовало визг пилы, готовое к боли, что могла бы убить. Амельрих сморгнула слезы, собираясь вырваться из веревок, но ее рука не поддавалась никакой силе. Несмотря на спасение, оно было бесполезным. Она сделала последнюю попытку вырваться, предусмотрительно отодвигаясь от давно нерабочей пилы, но тщетно. Девушка перевела взор на рабочий стол маньяка, надеясь найти что-то, что могло ей помочь в такой ситуации, когда заметила во тьме чей-то силуэт. Аделаида вздрогнула, веревки натянулись с ее ударом об операционный стол. Кто еще мог стоять там, если психопат сбежал в противоположную сторону? Другой сумасшедший? И что он ожидал, не двигаясь? Смотрел так отчетливо, пытливо, раздумывая, подойти ли ближе или уйти прочь. Адель зашипела, сменяя свое внимание на лежащие ножи в окружении кровавых капель. Хотелось послать другого пациента далеко и надолго, пока голая ступня пыталась дотянуться до первого ржавого лезвия. Стыд за свою наготу давно прошел, когда мизинец практически дотянулся до ручки. И тогда этот пациент забирает оружие за нее, слегка сжимая губы в вопросе, что он, черт возьми, делает. Аделаида рвется назад, стоит ему поднести лезвие к ее кистям. И, нет, не чтобы завершить дело Жениха. К ее удивлению, пациент дает ей освобождение. — И как тебя угораздило… Голос… Нормальный голос дает ей толику облегчения. Медовые глаза плывут влево, стоит человеку перед ней напомнить себе факт ее отсутствия одежды, когда Адель, словно умалишенная, забывает обо всем, стоит ей заметить эту осмысленность в зрачках. Живой блеск, живые эмоции. Ее ведет на этом столе не только от свободы, но и от чужого присутствия, что не вызывало за собой панику и страх. Наоборот, хотелось утонуть в этом ощущении. — Встать можешь? — сконфуженно произносит мужчина, предлагая ей остатки от ее одежды. Адель ведет глазами по своему телу, только-только осознав свою беспечность. Незнакомцу, должно быть, с лихвой того, что он здесь увидел. Лицо краснеет. Она кивает второпях, зная, что голос после криков давно покинул ее связки, представ только воющим хрипом. Не хотелось раздражать горло. Ладонь схватила водолазку и джинсы, не вспоминая о нижнем комплекте: белье давно утонуло в кровавом озере чужих останков. Не хотелось бы надевать это сумасшествие на свое тело. Аделаида натягивает на себя все за несколько секунд, слушая обстановку вдалеке: Жених пропал со всех радаров, стоило ей побеспокоиться о своей сохранности. Как к стати, что слишком подозрительно. — Спасибо. — не забывает тихо произнести она, когда русоволосый цыкает. — Не меня надо благодарить. Амельрих оценивает человека перед собой смятенным взглядом. Разве так принимают благодарность? Даже если основное внимание перенял на себя другой сумасшедший: он — тот, кто освободил ее из пут, и плевать, что с шибко долгой задержкой. Главное, что помог, верно? — Все равно спасибо. — жмет плечами, накидывая на них куртку. В сердце незнакомца теплеет, всего на секунду, прежде чем он вновь набросит на себя это серьезное выражение лица, предложив девушке перед собой руку. — Идем, пока он не вернулся. Аделаида следует за ним, как за островком нирваны, чувствуя своей ладонью шершавое тепло чужой, приятное, вызывающее слезы облегчения, какой-то приземленной радости. Незнакомец ведет ее по катакомбам, словно мотылька на свет, не прерываясь на разговоры. Округа жрет тишину, в их ситуации категорически не оправданную, сохраняя напряжение в этом путешествии не на жизнь, а на смерть. Адель благодарна, что может дышать, идти и глядеть на широкую спину, что, несомненно, взывала в ней трепет. Ее защитник был крупным, чуточку меньше Жениха, но таким же сильным: сквозь робу просвечивались тонкие линии мускул, взывающей к дрожи мощи. Это давало ей успокоение, стоило ей начать так наскоро проникаться к мужчине доверием. Он наступал осторожно. За его правой ногой тянулся кровавый след, а беглый взор дал понять, что там мало что было «в порядке», как выразился пациент. Мужчина сжимал зубы, шагая по коридорам и удерживая ее за руку, словно отец малое дитя. Оба надеялись найти выход из заточения, пока не стало слишком поздно. Адель лишь на секунду задумалась, где в этом бедламе может находиться Рената, прежде чем перед глазами встала цель собственного выживания. Амельрих открыла своим глазам самодельный алтарь. Если братская виселица в спортзале была верхом безумия, то здесь, несомненно, был корень зла. «Церковь», вынужденная навечно быть пустой, ввиду отсутствия подходящих по всем параметрам жен, встречала их воем граммофона вдали и портретами сотрудников лечебницы, словно пасторов, висящих в утонченный ряд. Он сошел с ума. — Ключ к двери, что ведет в административный блок. — незнакомец отпускает ее руку, протягивая пальцы к звенящей связке в ладонях манекена. Платье безвкусной тряпкой висело по плечам пластиковой марионетки, напоминая собой шторы. Адель безучастно смотрела, как русоволосый отцепляет от длинных пальцев тонкое колечко. Она на секунду осветила фонарем пространство, из которого они вышли. Тем временем, спаситель ругался, когда связка ключей норовила выскользнуть из его рук, непослушная его махинациям. Звон был близко и далеко, когда Аделаида задумалась о точеном силуэте, что показался перед лучом. Узнав в нем строгий самодельный костюм, девушка слегка потрепала чужое плечо. — Грязные потаскухи! — мужчина рядом с ней подавился воздухом, стоило силуэту задвигаться в их сторону. — Такие же, как и все остальные! Связка оказалась в его руках: он пихнул Адель в сторону, указывая на узкое пространство, куда девушка пролезла без всякой на то проблемы, выжидая лишь своего спасителя. Жених ударил в стекло за ними, получая ответный писк Амельрих и шипение русоволосого. — Вы не достойны моих детей! Просто погодите: я достану вас из вашей позорной проститутской ямы. — он скрылся с глаз долой, доставляя Адель великое удовольствие панически осматриваться за спину, в страхе выжидая кого угодно во тьме швейного цеха. — Сюда! — бросает спутник, в дуэте с чужими шагами внедряясь в темноту, когда Аделаида впервые замечает в его руках камеру. Подождите, что? — Откуда… Он затыкает ей рот, стоит силуэту пройти мимо. Жених издает что-то среднее между вздохом мученика и яростным ревом, вращая корпусом в коридоре, словно заприметив чье-то присутствие. Его яркий засвет глаз в окне камеры заставил что-то внутри с ужасом оборваться. Последний огонек на камере скрылся в проеме комнаты. Не заметил. — Молчи. — отчетливо доносят ей. Адель была бы горазда устроить возмущенную тираду, но роба пациента, отнюдь, помогла ей напомнить, кто стоит перед ней. И злить его вовсе не обязательно. Тем более, когда рассерженный медовый взгляд зацепил устройство в ладонях. — Нашел по пути. Считай, распродажа бесплатных. Лечебница обладала камерами? Интересная деталь, если задуматься. Почему-то она еще ни одну не заприметила, даже без пресловутого эффекта ночного зрения. Посудить только: фонарь спалил их местонахождение в последний раз, так что стоило решиться на новое приобретение. Если такое найдется. Она не обладала шибкой удачей на всякий полезный хлам. Аделаида не знала, почему мысль о китайском рынке камер заставила ее улыбнуться. Возможно, девушка сходила с ума, а может, это окружение вынуждало ее подстраиваться под его привычки. По крайней мере, чужая ладонь возвращала на землю не хуже ледяного напора воды. Словно сон, и Адель проснулась впервые. Она верила, что это последний в ее жизни кошмар.***
США. Штат Колорадо. — Вот мы и встретились, Мария. Рената останавливается. Война света фонарей через решето дверей звучит как прожженный до дыр ситком, когда знакомые очертания пациента внедряются ей в глаза. Врач в три шага достигает баррикады, припоминая себе чьи-то слова. По ту сторону был никто иной, как «Отец» Мартин. И если тогда он выглядел как умалишенный старикашка, то сейчас… эти одеяния могли запутать. Арчимбод чувствовал себя гораздо увереннее, вынуждая ее очи слепнуть от яркости фонаря. Амельрих готова дать голову на отсечение, что здесь он стал крупной шишкой. Практически святой. И она, грязная, мокрая и уставшая женщина с босыми ногами, готовая вырвать чужую руку за кусок черствого хлеба, что пару лет назад только-только хлопнула дверью чужой палаты, считая себя выше всяких похвал и бреда сумасшедшего. Как глупо, до ужаса смешно. Ее пациент выглядел куда лучше, несмотря на сухое лицо пьяного растлителя малолетних. По крайней мере, он не доставал стекло из скальпа. Она опустила ладонь на железные прутья, отключая фонарь от работы. Темные глаза встретились с серыми. Рената улыбнулась. — Рада встрече, Мартин. — то не было рабочей привычкой: добродушное отношение к старику сложилось далеко за гранью ее понимания этики медсестры. Это… просто приятное воспоминание. Как сотня ее обходов, где всегда был спокойный и послушный Мартин. — Как вы? — Сам Бог ниспослал ко мне апостола, Мария. Представь, он дал мне право вести его за собой. Это дает мне чувство, что моя роль в этой истории куда сложнее обычного священника. — Мартин ставит локти на железо, складывая пальцы у губ. Довольно… интимно, если вы у нее спросите. Но она не стала внимать причудам местного пастора. Тем более, когда он стал здесь уважаемой личностью, а врач — не более, чем помеха в его деяниях. Рената вздрогнула. — Вправду, Мартин, как вы и говорили. — Амельрих бросает взор на расстояние между ними. — Баррикада, точь-в-точь ваши слова. Но являюсь ли я частью вашего предзнаменования? — Конечно, Мария. — священник кивает. — И ты играешь в нем не последнюю роль. Рената кусает губу. Арчимбод хоть и добродушный дядька, послушный в исполнении своих обязанностей, но эта игра в Бога, которую не поддерживал Доктор Вольфрам, несомненно, начинала ее напрягать. — О чем вы, Отец? — звенят прутья. — Я обычный врач, что я могу сделать? — Апостол поднялся на верхние этажи. Ты должна провести его на свет, Мария. Спаси его из лап смерти, он должен быть отдан самому Богу. — Мартин отлипает от баррикады, бормоча какой-то воистину невероятный бред, однако Амельрих послушала. Но слышать не собиралась. — Только ты можешь, Мария. — Мартин, что… — он сбегал прочь, пропуская мимо ее вопросы, — что за чертовщина? Мартин? Отец? От священника не осталось ничего. Ни отголоска фонаря, ни кусочка рясы, только аромат нафталина и воска. Рената встала, как вкопанная, пропуская сквозь себя информацию об апостолах и прочем бреду. Если Мартин смог предугадать о «баррикаде», то, выходит, его слова про апостола тоже верны? И что тогда представляет из себя «апостол», как не заблудшую сюда душу? Или это пациент? И сейчас он был на верхних этажах, где ему могло угрожать что-то хуже Денниса. По словам Отца, она была той девой Марией, что должна была спасти кого бы то ни было. Если только он не спутал ее с Матерью Терезой, потому что напрягать свои извилины ради другого она не собиралась. Амельрих с обреченностью мученицы направилась к лестницам, что вели на верхние этажи. Другого пути выбраться у нее не было: кто-то заблокировал основные двери вместе с лифтом, а третий этаж обладал пожарным выходом на неизвестный никому случай. Она в любом случае попала бы уже на лицевую сторону здания, откуда могла бы сделать отчаянный шаг наружу. Осталась надежда, что ей удастся преспокойно выполнить свой план. Рената проследовала по кровавому маршруту колес, цепляясь взором за очертания опустевших палат. Мужское отделение, в том смысле, было самым нелюбимым местом медсестер. Возможность отхватить здесь по самое не балуй со спины было риском в ее бывшей должности, пока врачебная этика не позволила ей забыть это, как страшный сон. Когда к ней стали приводить пациентов, Амельрих могла только вздохнуть спокойно, нацепив маску обеспокоенного чужими диагнозами лекаря, пока охрана по ее совету не покидала комнату. Люди в смирительных рубашках были куда сговорчивее, если за их спинами не маячила охранная будка, а ей такое было на руку. Она могла спокойно обсудить насущные сны по плану, прежде чем начать выводить собственную практику, не боясь лишних глаз и ушей. Было приятно видеть детскую озадаченность в лицах тех, кто еще не прошел морфогенетическое кондиционирование. Это было живое, несомненно приятное эмоциональное фонтанирование. Получить на одной из терапий, где пациенты работали с деревом, вспоминая свою мелкую моторику, в подарок самодельный стеллаж было, несомненно, тем, что заставило ее растрогаться. Будто братья пытались доказать, кто больше ее любит. Рената тогда отвлеклась под предлогом попадания инородного предмета в глаз, чтобы спокойно расплакаться в ванных комнатах. Вдали от детских лиц на взрослом теле, вдали от хмурых охранников. Только она и заляпанное зеркало. Амельрих запустила луч в даль коридоров, сжав губы нахлынувшей волне воспоминаний. Если бы не безжалостные эксперименты, Маунт-Мэссив ничем бы не отличалась от психиатрических клиник. Считай, такое отношение к пациентам — не редкость в местах, подобных этому. Везде будет своя жестокость, ввиду нередкой неадекватности психопатов. Везде могли быть свои транквилизаторы и таблетки, смирительные рубашки в целях защиты и набитые синтепоном камеры. Только здесь пациенты были не более, чем расходный материал для проекта. Рената достигла третьего этажа. Благо, решетка была открыта, когда она вторглась в чужую территорию. И, Боги, здесь запах был не лучше профессионального блока. Кровавый след тянулся вправо, в сторону катакомб мужского отделения. Лифт мигал на первом этаже, своим гулом заглушая стоны на этом этаже. Амельрих предположила, что это было логовом психопата с секатором. В голове напряженно засела мысль, что ей стоит уходить, прежде чем тот покажется. Лифт тронулся. Сменившая единицу двойка перекрыла ей дыхание, когда девушка осеклась. Этажи сменялись слишком быстро: грохот лифта приближался к ней. Амельрих с несвойственным страхом попятилась назад, вынуждая себя влететь по кровавому следу в коридоры. Притихнувшие пациенты на койках вмиг зашевелились, принялись кричать, умолять, звать на помощь. Веретено сумасшествия выкрутило ей сознание, прежде чем Рената нашла единственный путь из всей ситуации. Она позорно упала под койку с лежащей на нем Вариантом, зажав рот руками. Тело над ней с тревогой забилось в кожаных ремнях, мыча от страха. Третий этаж звякнул с щелчком, когда из пространства кто-то выкатил тележку с новым грузом. Рената надеялась, что вопли пациентов перекроют ее судорожное дыхание. Показались ступни. Каталка дала рассмотреть далеко не больничную обувь и края джинс, за которыми последовали голые ноги в плетении проводов. Сухая, жилистая кожа легкой поступью везла перед собой человека, когда пациент над ней зазывающе задергался, становясь причиной ее многочисленных проклятий. — Тш-ш. Ты в этом языке не нуждался. Рената замерла, как окаянная. Чужой голос показался ей смутно знакомым… Словно прошлый сентябрь ударил ей в голову своим танцем в окружении книг и полок. Она почувствовала, как горло сжалось, тысячью иглами пропустив через себя слюну. Тяжело думать, стоит только вспомнить худое лицо с лисьим прищуром глаз. Трагер ушел дальше, позволив ее взору зацепить обнаженное жилистое тело с грязным медицинским халатом, что не давал места воображению. Амельрих была готова поклясться, что еще немного, и ее нахуй стошнит. Что стало с этим человеком? Почему от него не исходило ничего, кроме угрозы смерти? И кого он вез, если не обычного гражданского? Рената поднялась за ними следом, скрывая себя во тьме коридоров. Ричард увез свою жертву вправо, в одну из общих палат, когда хлопок двери заставил смолкнуть все помещение разом. Пациенты перестали кричать, а наступившая тишина поклялась заглушить ее сердцебиение. Амельрих не знала, стоит ли ей рисковать и идти спасать человека в его руках, или валить отсюда к чертям собачьим, пока «хирург» занят важными по его мнению делами. Если эта та встреча, которую ожидал Трагер, что же, она далеко не рада такому его возвращению. Она представляла хотя бы ужин при свечах, где раз и навсегда бы вбила в чужой мозг, к кому лезть не следует. Не к уставшей от своей работы женщине, что мечтала оказаться в кругу семьи и забыть о Маунт-Мэссив, как о кошмаре. Что была готова, как Мишель, уйти по собственному желанию и вылечить свое сознание в Денвере, прежде чем вернуться в мирное общество. Рената всего на секунду остановилась возле дверей, принимая тишину, как что-то должное. Заминка давала ей право уйти прочь, когда этаж потонул в адском крике. Вопль проник в душу, как что-то, способное вызвать животное желание сбежать, но Амельрих оставалась на месте. Болезненный крик повторился вновь, заглушая голос Доктора, когда в ушах возник голос Отца. — «Спаси его из лап смерти». Рената замотала головой в спешке. Слезы возникли на глазах, как что-то потустороннее. Простой страх делать что-то отчаянное. Сопротивление организма к возможным ошибкам, только вот пальцы уже потянулись к ручке, плевав на ее отказ. Амельрих отвела ладонь, услышав равномерные шаги и лязганье инструментов по ту сторону. Девушка спряталась во тьме двери, когда хлипкая преграда раскрылась в ее сторону. Трагер проследовал мимо, и, видимо, сладковатый запах дал ему небольшую заминку, когда мужчина остановился, вдыхая его с тщательной жадностью. Ей предстояло увидеть, что сделало с ним кондиционирование. Пришлось понять, куда именно пропал доктор после того разговора. Боже… Рената задохнулась в собственном крике, когда тележка укатила достаточно далеко. Напевающий Ричард скрылся на этаже, прежде чем его мычание стихло окончательно. Амельрих не дала себе передышку, когда зашла следом за Трагером, проникая в общую палату с каким-то несвойственным ей драматизмом. Пришлось внимать тому, куда вели основные следы чужой тележки, когда взгляд упал на закрытую дверь. Рената сжала искусанные губы, проклиная Мартина, проклиная лечебницу и этого человека в закрытой комнате, когда дернула ручку на себя, задыхаясь в гнилом разложении. Горло сузилось, готовое выплюнуть собственные легкие, стоило ей проникнуть еще дальше к «операционному столу» бывшего сотрудника Меркофф. Настолько он обезумел, что устроил здесь тотальную резню без права выживания? Рената открыла дверь, в эпицентр сладкого запаха гнилых органов, что вырвал с корнем незатейливый хирург. Тело вздрогнуло, неготовое к таким нагрузкам на органы обоняния. Психиатр открыла своим глазам человека на больничной коляске. Без сознания или нет — было неясно издалека, но вздымающаяся грудная клетка обозначала его, как живого. Амельрих проглотила все предзнаменования Отца, продвигаясь к парню на каталке, надеясь, что тот не станет кусаться и драться, угрожая залепить ей нехилую пощечину. Округа далеко не соответствовала ее комплекции. Девушка не стала рассматривать, кто сидел перед ней, пальцами дотягиваясь до кожаных ремней на его руках. Стоило ей оторвать первый замок: страдалец вскинулся на кресле, пугая ее до усрачки. Амельрих не сдерживает тихого вопля, встречаясь с карими глазами предполагаемого «Апостола». — Кто… — он захлебывается в своем голосе, отрывая руку от твердого пластика. Ладонь с отсутствующим пальцем вскидывается к лицу, стирая кровавый след от прокушенной в агонии губы, — что за? Рената молчит, все еще пораженная резкому пробуждению брюнета перед ней. Больше всего ее смутило отсутствие конечности на кисти, но, эй, он только что закончил процедуры у Трагера, не стоит его винить, верно? Амельрих лишь дает себе временную запинку, прежде чем вырвать с корнем второй ремень на чужой ладони. Апостол вспоминает, хотя вспоминать ему не жаждется. Оттолкнув психиатра прочь, он шаткими шагами достиг умывальника перед собой. В глазах только отражение той боли, что он пережил минуту назад, когда, задушенный отчаянием, он сгибается над раковиной. Рената отворачивается, позволяя своему рассудку помутиться. Не стоило слушать Мартина, глупая затея, изначально. Ничего не мешает этому человеку уйти вслед за Вольфрамом, а ее возникшую на фоне одиночества эмпатию никто и не спросит. Даже в первые минуты Амельрих готова поклясться, что просто так этого человека не оставит. И это делает ситуацию лишь сложнее. — Мартин сказал мне спасти тебя. — вспоминая, как говорить, Рената задыхается в чужом гневном взоре. Вправду, человек с камерой перед ней не особо доволен слышать об этом старикане. — И, нет, я не его собачка в послужном списке. — Тогда кто ты? — он протирает рот кожаным рукавом, собираясь над пресловутым умывальником. Было тяжело даже встать, о передвижениях он говорить не спешил. — Я сотрудник. — девушка говорит это так просто, встречаясь с бешенством в чужих глазах. Легкий писк — водолазка на груди натягивается, стоит парню схватить ее и, с нечеловеческой силой, поднять над полом. Рената вздрагивает, пугаясь этой опасности, что возникла от страдальца, только недавно прижатого к креслу. — Вся эта контора… пресловутая клиника пострадала от вашей бесчеловечности, пациенты, что сошли с точки безумия давным-давно. И теперь ты стоишь передо мной и пытаешься сыграть Мать Терезу, спасая меня? Ты, черт возьми, издеваешься? — парень шипит. Рената клялась своими пальцами (неожиданно возникшая черная шутка в ее голове сразу же была осуждена ее моралью), что на секунду это лицо вылезло из ее снов, где она презирала саму себя, где ее роль была ей противна. Где она была не более, чем таким же слепым на чужие страдания работником, пока не свыклась со своей ролью, знававшая жестокость хуже. Вырастить в нищете потомство своей матери — высшая степень ее добродетели, и она взлюбила это, словно сама была родительницей. А теперь этот голос разума настойчиво кричал, что она — монстр, пожизненное клеймо, которое не скрасят ее предыдущие заслуги. — Возможно. — соглашаются уста. — Но кто сказал, что я из той кучки ученых, что ставила эксперименты над больными? Я врач, черт возьми. И что еще мне предлагаешь сделать, как не следовать своей роли в этой клинике? У нас уже возник один отступник — и где он сейчас? Амельрих сдувает прядь волос с лица. — Правильно: в завалах этой сраной лечебницы, убитый каким-нибудь из пациентов, что преследует только месть. Это больше не те Варианты, с которыми я работала. Никто, блять, не возвращался в сознание после кондиционирования. — Рената чувствует, как предательская слеза течет по щеке. — И если ты хочешь меня уличить в том, что я такая же тварь, как и люди из лаборатории, то прости: я, черт возьми, старалась этим больным помочь, но что я могу? А теперь я вынуждена по приказу одного из своих пациентов спасать чужую задницу, когда по этажу ходит бывший сотрудник Меркофф, способный убить меня одним тычком. Если только не узнает моего лица. Тогда я не знаю, что со мной, черт возьми, будет. Он отпускает Ренату прочь: девушку ведет, как по волне, стоит ей почувствовать голыми ногами грязную поверхность под собой. Она видит тараканов в круговороте из чужих органов, но не ведет и бровью. Насекомые давно покинули разряд сумасшествия и страха в ее голове. Может, когда-нибудь это отвращение вернется, но не сейчас, не в этом месте. Парень смотрит с растерянностью. Бывшая его ярость пропадает, как рой той чертовщины, что преследовала ее с Вольфрамом. Жужжание в мозгах, как вечные помехи, преследуют ее, стоит ей взглянуть на этого незнакомца. Ей бы хотелось увидеть Мартина, чтобы вбить ему в сознание, что его игра закончена. И она не хочет преследовать его постановку с Богами и Апостолами. Она хочет выжить. — Я всего лишь хотела дать своей семье то, чего мы ждали несколько лет взросления. Простой безбедной жизни, что дала мне Меркофф. И она горазда это отобрать, стоит мне поступить иначе. Я знаю, каким должником могу стать. — Рената идет мимо человека с камерой, с отрешением праведника бросая за спину что-то воистину жестокое. — Если ты сунулся сюда в эти дни, то тебе нечего терять. Амельрих выходит прочь, надеясь прокрасться мимо Трагера. Теперь инвалид не был ее прерогативой, когда ее решение его спасти показалось ей по-настоящему глупым. Он неблагодарен, в глазах нет и намека на простое «спасибо», лишь затаившаяся ненависть и раздражение на компанию, в которой ей довелось работать. Не каждый сотрудник мог стать лицом корпорации, но такую простую истину он видел только сквозь уцелевшие пальцы. Хотелось плюнуть в его сторону, но она сдержалась. А еще он сходил с ума. Она чувствовала это безумие, вызванное его длительными страданиями здесь, пока точка невозврата не настигла его в этой комнате. Даже если ей пришлось состроить полное безразличие, напряжение держало ее тело по струнке. Кто знает, что может устроить человек за ее спиной, помимо акта злобы. Ноги все еще помнят подвешенное состояние. И он отправился следом, зарядив камеру на полную. Она не стала узнавать его имени. Не хотелось тонуть в пучине страха за чужую жизнь. Ведь мы в ответе за тех, кого приручили.***
США. Штат Колорадо. Адель дает больнице узнать, что такое человеческий вопль. Стоит ладони оказаться у стены, а острой заточке протаранить нежную кожу, прикрепив ее к бетону — девушка разразилась рыданиями, ощущая новую порцию боли с каждой попыткой вытащить глубоко засевшее оружие. Рука изнывала, кричала, посылая импульсы по всему телу: она не могла даже повиснуть, вынужденная лишь горько плакать, собирая слезы по полу спортивного зала. Глускин, чье имя они узнали из документов, напал исподтишка, когда они с незнакомцем пытались пробраться в мужское отделение. Налетев на более сильного по комплекции русоволосого, он лишил девушку надежного защитника, пробравшись сквозь чужое тело к ней, такой же размазне, как и на операционном столе. — Шлюхи всегда ходят парами, м? — шепчет Эдвард в ее лицо, демонстрируя Аделаиде плотную веревку, идентичную тем, которыми подвешены его «неудачные жены». — Я старался, старался! Но вы все предаете и предаете меня… Она не могла ничего сделать, прикрученная к стене. Глускин знал эту слабость, пользуясь ею, как ему вздумается. Амельрих могла только тихо умолять о пощаде, пока Жених цеплял шею незнакомца, сдвигая тело близ центра зала. Аделаида всхлипнула, дернувшись к ним, но ладонь остановила. Ее пронзил звук разрывающихся сухожилий. — Наблюдай, как я уничтожаю твою подружку. Я вернусь за тобой, родная. — плюет Эдди, вскидывая удавку в своих ладонях. Очнувшийся спаситель захрипел, стоило чужой силе поднять его наверх. Адель в очередной раз закричала. — Заткнись! Заткнись! Безумец наблюдает за своими действиями с улыбкой на лице. Русоволосый взмывает вверх, вскрикивая от боли. Аделаиде приходится слушать, как он задыхается. Булькающее горло рвется в хрипах от недостатка кислорода — чужие мышцы напрягаются, поднимая его выше. — Боже, я боюсь представить, что ждет нас в медовый месяц. Ты тяжелее, чем выглядишь, дорогая! Амельрих стискивает зубы, когда вторая ладонь достигает оружия. Ей приходится заглотить рев в горле, когда заточка прокрутилась в коже меж двух костей, стоило ей приложить силу. Что-то внутри порвалось: кровавая дорога покатилась по внутренней стороне кисти, утопая в ткани ее одежды. Аделаида знала, что такая махинация способна сбить ее с сознания, но обязанность отплатить спасителю той же монетой рвала на ней все болевые пороги. Повисший в горле крик был заглушен укушенной губой, когда оружие поддалось. Вырвав сталь из стены, Адель побежала, как умалишенная. Эдди мог только озираться на силуэт во тьме, когда напавшая из-за спины бестия сбила его с ног. Упавший на пол незнакомец смог сделать первый глоток воздуха, стоило маленькой девушке воткнуть в плечо маньяка его же оружие. Агрессивный окрик завис в воздухе, как животная борьба, где победителем мог выйти только хитрый оппонент. Аделаиду толкнули ногой: упав на спину, ее ребра призывно хрустнули, выбивая из нее весь дух, когда разъяренный Жених запустил поднятие удавки вновь, ругаясь на «сумасшедшую шлюху». Девушка почувствовала, как удар в нос повлек за собой кровавую дорожку, заливающую рот, но остервенения не сбавила, собираясь вновь напасть на хирурга-любителя. Только вот грохот балок на потолке вывел ее из равновесия. Спаситель задвигался, осознав, что братская виселица давно вышла за пределы того, что мог выдерживать спортивный зал. Полетели щепки, мертвые тела зашевелились вслед за ним. Глускин взорвался с трепетным беспокойством, требуя «дорогую» вести себя правильно. Адель прикрыла лицо руками, стоило шуму и гомону возникнуть. Зал пошел трещинами. Как именно произошли последующие события, ей не удалось осознать. Амельрих только видела, как Жених отправился вслед за спасителем, с радушием приветствуя своих слепленных женщин, только вот русоволосый упал вниз. А Глускин продолжил висеть, когда его внутренние органы отвратной кашей опали над его телом. Аделаида вздрогнула, впервые за все время изворачиваясь над полом. Его протаранило арматурой. Металл позволил ей рассмотреть внимательно богатый внутренний мир маньяка, и эта мысль заставила ее согнуться еще раз. Спаситель, спустя время, зашевелился. Приветствуя в своих легких кислород, он не сразу смог осознать, что девушка поблизости него ревет. Вэйлон глядел на нее, как в первый раз. Когда-то сильная Рената сейчас была беспомощнее котенка, когда планы Меркофф сорвались. Он встретил в своем сердце какую-то первостепенную жалость, придвигаясь к Амельрих. Девушка взглянула на него из-под спутанных волос, вернувшись к своим рыданиям. Парк опадает рядом с ней, раскрывая свои объятья. Рената долго не думает — приникает к чужой груди, цепляясь за широкие плечи, как за единственный спасательный круг в этом Аду, оставив мокрые соленые дорожки на робе. Вэйлон, с несвойственным себе энтузиазмом, касается чужих волос, позволив себе вольность — скатиться собственным слезам по щекам. Усталость накатила, как войлок. Он попросту устал бороться, преследуя манию вернуться домой. Всего немного, несколько минут — ему будет достаточно короткого перерыва, чтобы пойти дальше. По крайней мере, он не одинок в своей тревоге. Амельрих отстает первой. Резь в руке отвлекает ее от всплеска адреналина — кровавое пятно следовало вниз по локтю, а ладонь изнывала сотнями игл. — Прости за это. — щебечет она, протяжно шипя. Давящие удары заставляли все тело вздрагивать. Ужасная боль не отпускала. — Ты в норме, Рен? Аделаида вопросительно глядит на мужчину. Внезапная кличка, несвойственная ее имени, дала легкий тумак куда-то в затылок. Она не называла своего имени, не давала ему никаких вестей. Откуда он знал, как ее нужно окликать? — Что, прости? — Значит, я не ошибся? Настала очередь уже Адели глядеть с этим смятением. Заметив его вопросительные взоры время от времени на нее, шатенка не смогла заприметить, когда именно он осознал что-то на своем уме. Он посчитал ее другим человеком? — Ты не Рената, верно? — спрашивает Парк, оседая на полу рядом с ней. Бывший сотрудник бросил беглый взор на свою ногу, вернув все внимание девушке. — Похожа, но не она. Малый проблеск надежды сужается в глазах. Аделаида вздрагивает, стоит ей слегка поддаться в сторону мужчины. Он не делает никаких движений в ответ, выжидающе глядя на нее. — Вы знаете, где Рената? — Она работала здесь до инцидента, однако, я не в курсе, где она сейчас. — он фыркает. — В деле выживания последнее, о чем ты думаешь — другой застрявший здесь с тобой человек. Откуда ты ее знаешь? Аделаида готова разрыдаться. Значит, ее попадание сюда было не зря. Хоть местоположение старшей было скрыто мраком тайны, она все еще была здесь. И она могла еще попробовать найти ее, даже если первая ее попытка оказалась неудачной. Она не ошиблась, сон не был ошибкой. — Это… это моя сестра! — Амельрих прижимает руку ко рту. — Все это время… она была здесь. — Ты не знала, где она находится? — его бровь стремится вверх. — Нет, она требовала не искать ее и не давать остальным спуску. Она покрыла тайной свое местоположение, только присылая зарплату. Я не знала, где можно было найти такие деньги. Мы все боялись, что потеряем ее, но она здесь… Осознав, что это за место, радость от информирования сошла на нет. Даже если Амельрих была где-то здесь, кто знал, что могло с ней произойти. Кто знал, повезло ли ей спастись. Аделаида смахнула наваждение. — Я должна найти ее. — Н-нет. Нет-нет, если твоя сестра жива и прознает, что я отпустил тебя ее искать в этих катакомбах — следующим в списке мертвецов Маунт-Мэссив окажусь я. А после уже получишь ты за свое безрассудство. На кой черт ты полезла сюда? Адель по-девичьи надула губы, чувствуя себя нашкодившей школьницей, которую ругал отец. Несмотря на это, энтузиазм поиска никуда не ушел. Амельрих не собиралась уходить, пока не обнаружит пропажу. Даже когда программист поднялся, она продолжила сидеть. — Я хотела найти Ренату. Что это за работодатели, что держат сотрудников взаперти без воли увидеть родных? Что это вообще за чертовщина, почему пациенты… обезумели? Что здесь происходит, в конце концов? — Ты многое не знаешь о Меркофф. — горько произносит Парк, зная, что длительный рассказ мог бы занять несколько часов истерики и отвращения. У них было мало времени — первый рассвет уже пробивался в окна. — Все, что я могу сделать для твоей сестры — вернуть тебя обратно, пока ты не нашла еще приключений на задницу. Нам пора убираться отсюда. — Если хотите уйти — идите. Но я никуда не пойду. — дернувший ее за руку Вэйлон остановился, стоило чужому сопротивлению сбить его с ног. Мужчина фыркнул, впервые ощутив едкое раздражение. Девчонка издевалась, ну правда. — Я не успокоюсь, пока не увижу ее своими глазами, поймите. В глазах нет ничего, кроме отчаяния. Программист сутулится, сдерживая шипение: длительное нахождение на ногах не вызывало ничего, кроме режущей боли, а задержка настойчиво удерживала его на месте. Аделаида сжимает зубы, стараясь вытянуть свою руку из чужого захвата, только вот что ей поделать против мускулов? Верно, ничего. Девушка противится простой истине, что утро могло никого не оставить в живых, кроме них двоих. С момента инцидента прошло порядка двадцати часов, ни больше, ни меньше. Если и остались люди — только их жалкое упоминание. Старшая Амельрих могла сбежать гораздо раньше, или ей могло не повезти. Дело простой удачи. — Я чувствую, что она здесь! — парирует его мыслям Адель, заставив его дернуться. Секунда — ладонь выскальзывает из его цепкой хватки. Русоволосый не сдерживается, ругаясь. — Черт с тобой, дадим весточку в административном блоке. Не появится через тридцать минут — уходим. Ее благодарность не уходит от медовых глаз. Вэйлон может только обреченно вздохнуть, принимая на духу свое добродушие, что могло когда-нибудь его погубить.***
США. Штат Колорадо. Рената дает себе отчет, когда грязно матерится, заприметив закрытое решето лестниц и нерабочий лифт. За их заминку Трагер успел забрать ключ, забаррикадировав все ходы и выходы, стоило только ей подумать о возможном спасении. Пожарная лестница спряталась за хламом, что в их ситуации они могли разгрести только, если получат по шапке секатором и потратят еще несколько драгоценных часов беготни от хирурга. Ричард выл в коридорах позади, ступая босыми ногами по скрипучим доскам, даже не собираясь скрывать свое местоположение. Пугал лязганьем лезвий, доводя до ручки репортера рядом: помнил эту адскую боль, что пронзила все тело, как яд. Шатенка могла только сжимать чужой локоть, возвращая постаревшего на несколько лет репортера (пришлось понять, что не просто так чудила с камерой здесь оказался) обратно на землю. Пришлось рвать на голове волосы, вспоминая мужское отделение, как цепочку из катакомб. И только тогда Амельрих вспомнила про ключника, что спрятался в северной части. Пришлось ругаться грязнее, когда путь до него оказался заблокирован металлическим ящиком. Визг мог призвать не только хирурга-любителя, но и большую часть пациентов. Ренате пришлось выпутываться из положения за несколько секунд. — Я отвлеку его, а ты беги. — она дает свой блокнот, разворачивая страницу на четком положении карты отделения. Чужая грудь встречает листы — тяжелая рука психиатра врезает в них свое творение, когда брюнет вопросительно смотрит на эту цепочку, что она состроила за несколько минут нахождения в санузлах. Пришлось думать наперед, куда именно могли вести заблокированные по всем сторонам коридоры. — Не потеряйся, я тебя прошу. — Отнюдь, я не страдаю топографическим кретинизмом. — плюет журналист, оставаясь на месте. Амельрих отходит на приличное расстояние и бросает беглый взор в коридоры. Один миг — ладони сваливают к чертям стеллаж с металлическим оборудованием, преграждая путь к репортеру. По крайней мере, она была готова дать себе испытание длительного бега, отрезанная от всех путей пряток. Грохот, несомненно, должен был отвлечь хирурга. — Тра-а-а-агер! — не своим голосом орет девушка, залетая в одну из палат. Каждая была отделена друг от друга дверью по концам — Рената могла водить сумасшедшего кругами, пока основной его источник «дохода» скрывался впереди. Было чертовски страшно представлять реакцию Рика на такие выходки, учитывая, кто устроил весь бедлам, но чем черт не шутит в ее положении. Она давно потеряла четкую грань между выживанием и легкой на помине смертью, что дышала ей в затылок. Не умрет сейчас — сгинет когда-нибудь после, вспоминая родных и жизнь, что промелькнет перед глазами. Такую погрязшую в нищете, разрухе, но ставшую неотъемлемой ее частью. Разгрызай кусок хлеба, пока целы зубы. — Блять, блять, блять! — что-то выбивает дверь в палату. Ей стоит только броситься в промежуток между общими койко-местами, как грозный, яростный голос ворчит ей вслед: — Давай, приятель! Не заметил, кто именно ведет с ним игру, верно? Амельрих врезалась в преграду перед собой, слушая топот чужих ног за спиной. Впереди мелькало белоснежное платье плутовки-катализатора, и, честно, она не воспринимала ее, как очередную галлюцинацию мозга. Она указывала ей след. Ее погибели или ее спасения, спрятанного в этом жужжании, навязчивой идее — не важно. Главное, что она шла перед ней, практически беззвучно, легкой поступью пролетая расстояния палат. — Догони, сученыш. — шепчут ее уста, или это сбитое дыхание Амельрих вырывает из себя последние надменные вызовы. Главное, что Трагер еще не осознал, кого именно с такой жаждой собирается уничтожить. Она слышала песнь. Как тогда, в зале, в грохоте корпоративного вечера, представляя, что чувствовала Мишель. Вечный побег разума от реальности, всепоглощающий страх и отчаяние. Теперь Рената поняла, что тогда прочитала в ее глазах. По крайней мере, отражение бедной женщины надежно вцепилось в веки, а смерть в белоснежном платье приняла четкие очертания. Амельрих перемахнула через койку, наплевав на лежащий на нем труп, зацепившись пальцами за воздух. Потеряв равновесие, девушка заглотила гнилой смрад с жадным свистом, вернув себе координацию в пространстве. Платье исчезло, стоило ей почувствовать металл в районе затылка. Удар выбил всякий дух, благо, лезвия не сомкнулись вдоль черепной коробки, угрожая сломить ее стремление пополам, как и жизнь. Рената грохнулась на пол, слепо пихнув чужие ноги прочь от себя. Преследователь выругался, ткнув ножницами в линолеум справа от ее лица, собираясь вернуться в стоячее положение. Амельрих была готова драться, без оружия, если от этого зависела удача репортера найти чертов ключ в этих катакомбах. Предыдущая безалаберность была сожжена, она вправду хотела выгрызать себе путь на волю. Трагер пытается поймать фокусировку на ее лице, пока Рената глотала воздух, сдирая ногтями поверхность под собой. Глаза беспомощно озирались с целью найти любое предложение, что могло помочь в этой ситуации. Ричард не стал медлить: обескураживающий тычок острым концом секатора в плечо заставил жертву прекратить движение, когда страдалица взвизгнула, угрожая прокусить себе язык. — Так-так… Амельрих плохо ориентируется: пелена застилает все, что лежит под веками, выстругивая медицинскую маску и остатки от былой красоты Доктора. Это было ужасно, видеть только интерес во взгляде, граничащий с вульгарной жаждой крови. Она встрепенулась в последний раз, притихнув. — Маленькая дебоширка Рената почтила меня своим визитом. Некрасиво с твоей стороны устраивать такой переполох в комендантский час, не думаешь? Заставила дядюшку Рика побегать за тобой. То, как имя скользнуло на языке, напомнило ей инцидент год назад, в том пыльном райском уголке, где ее документация лежала в строгом иерархическом порядке. Идеальное место, где она могла остаться, пока лечебница тонула в трупах. Кто знал, что ее надуманная смелость так обернется? — Куда девался твой энтузиазм, детка? — напомнил Ричард, заставив сфокусироваться только на нем. Амельрих чувствовала, как лезвие зашло дальше, когда из уст вырвался задушенный крик. Трагер наслаждался этим, больной ублюдок. — Не иначе, как жажда встречи заставила тебя остановиться в здешних местах, huh? Уж прости, я теперь занятой человек, без записи ко мне не взглянешь. Как насчет компромисса? — Не вынуждай себя… — плюет Амельрих, цепляясь пальцами за холодный ржавый металл. Ее кромсали заживо, без анестезии. Далеко не ужин при свечах, правда? — Нет-нет, я буду. — смеется Трагер, но с предупреждением раскрывает лезвия. Хлюпанье ее сухожилий вырывает новый рев из горла, стоит ей сделать неаккуратное движение, противоположное «доброму» нраву хирурга. Боже, ей стоило валить прочь. — Иначе это некультурно, заставлять даму ждать. Осталось найти только другого скользкого ублюдка, и я уверяю: вы оба послушаете мою длинную историю за бокальчиком-другим. Хорошее предложение, верно, Рената? Ей приходится кивнуть. Витиеватое платье мелькнуло в периферии зрения, отмахнув ее надежду на спасение. Если репортер сбежал, сверкая пятками… Что же, она в полном, сто-процентном дерьме. Без шанса выбраться, вынужденная утонуть в кожаном кресле, откуда только недавно выпустила вон этого поганца. Плечо с зияющим отверстием лезвия кровоточит, пачкая водолазку, беспощадно ноет, мешая ей думать. С таким ранением далеко выбраться ей не удастся, если только правая рука не заберет на себя ведущую должность. Стоило задуматься о физической подготовке раньше, а не занятно мечтать о ней сегодня, в эту секунду. В этом чертовой коляске. Она сломала свои зубы, так и не вкусив черствую буханку. Открытый рот наполнился слюной, желанием испробовать сухое нечто, что постепенно покидало поле зрения. Ричард скрепил ее ноги, оставив в свободном плавании только левую руку, что уже вряд ли была способна на всякие движения. Капкан захлопнулся, без шанса раскрыться. — Я предлагал приятелю взглянуть на горные массивы, но прости, на этом этаже такой радостью я не располагаю. Прогулки у нас здесь по расписанию, милая. Стоит хорошенько попросить, и тогда, может быть, я позволю. — он за спиной, в предельной слышимости. Все звуки, как сквозь толщу воды: недостаток сна и стремительная потеря крови дает свой отпечаток, но Амельрих приходится сдерживать свои веки в приподнятом положении. Округа плывет, как веретено из ярких красных и желтых пятен, и лечебница теряет свои очертания, становясь не более, чем длинным коридором без углов. Словно туннель, бескрайний и пугающий. В этом войлоке она может только наблюдать силуэты. Больные вздрагивают, стоит ей, точь-в-точь, как чудаку с камерой, проехать мимо. Ричард провел ее вне основной палаты жестокой хирургии, решая направиться куда-то, где их, наверное, никто не разыщет. Ренате уже не важно, куда привезет ее эта каталка, ибо тошнота вскружила голову куда хлеще усталости. По крайней мере, она отвлекала от потери сознания. Хотя неизвестно, что в ее положении было лучше: риск оставить на себе добротную часть своего пустого желудка или шанс поспать несколько минут перед главным блюдом. Мысль о еде заставила ее вздрогнуть, когда рефлекс, словно у лягушки, натянул щеки. — Черт возьми. — рычит хирург. — Вот и нашлась пропажа. Гудок лифта будоражит, как раскаленное масло на голые руки. Рената может только вымученно улыбнуться, встретившись с горькой правдой: репортер решил удачно свинтить, получив планы здания в свои уцелевшие пальцы. Прискорбно. Были бы слезы — она бы разревелась, только тело перестало слушаться. Вспомнилось благоговение Мартина. Так, вскользь. Как мимолетное осознание ее ошибки. Хотелось бы обнять семью в последний раз.***
