VI
28 февраля 2023 г., 01:11
Было бы во мне что-то человеческое — я бы уехал далеко отсюда, где никто не узнает, никто не вспомнит и не поймет, что я сотворил своими руками. Никто не станет спрашивать, почему они по локоть в крови, чисто метафорической, чем реальной. Овощи в тюремном блоке — моя работа.
Я был готов закрыть глаза на появление подопечной поблизости, но ее светлый лик напомнил мне что-то далекое, несущественное. Что-то, что выбесило меня в первые же секунды, но я сжал зубы. Боролся с яростью, или, на медицинском, «пассивной агрессией». Она перестала доводить меня до ручки, стоило карим глазам неожиданно потухнуть, так и не успев загореться. Пришлось провести дни и недели, прежде чем я смог с ней совладать, с ее энтузиазмом, взятого, предположительно, с помойных ведер. Жажда выжить и продлить существование кому бы-то ни было, как детская мечта о прекрасной сказке, где принц — общая палата на 100 квадратных метров: грубо говоря, ни проехать ни пройти. Не говорю о одиночных камерах — там не густо, хрупкой медсестре, конечно, есть куда развернуться, но персонажу не худой комплекции придется потеснить психопата.
А она была хрупкой. Тростинка на фоне остального персонала, готовая сломаться, стоит неаккуратно ткнуть пальцем. Программисты могли лишь грубо фыркать, стоило в административном блоке мелькнуть макушке темных коротких волос, строго скрепленных одной тонкой резинкой на затылке. Эта дурацкая медицинская шапочка теснила воображение, куда могли завиться чужие локоны. До одури нашпигованная, хотя здесь о правилах забыто напрочь. Начни пинать пациента — никто не станет тебя останавливать. Откуда взялось это восьмое чудо света?
В любом случае, я не ученый, чтобы проводить исследования. Я простой лечащий врач.
***
США. Штат Колорадо. Лечащего врача окатило холодной водой. Хлесткий удар, пришедшийся на скуловую часть лица, вернул первоначальную трезвость сознания. Плывущее зрение могло зацепить только смоляную прядь волос, что выбилась из общего потока, прежде чем пятна вернулись в сплошное, четкое изображение. — «Подожди меня здесь, нужно покончить с одним ублюдком.» Ублюдок преспокойно выжидал какой-либо реакции, сжав губы в плотную линию. Рената смогла только пораженно взглянуть на чужое лицо, не зная, радоваться ей или злиться. Предыдущее предательство так просто сменило решение вернуться. И ее блокнот мирно лежал на коленях, оставленный его искалеченными ладонями. Что не так с этим чудилой? — Где… где Трагер? Репортер прячет в глазах чистую ненависть к одному лишь упоминанию, тихо выплевывая: — Мертв. Амельрих может только вздохнуть. Легкие, набитые сталью, не хотели принимать в свои объятья гнилой смрад мужского отделения, довольствуясь короткой порцией, что поступала со свистом маленькой щели меж зубами. — Правда? — он кивает в ответ. Директор так просто перешел хрупкую грань смерти. Белесое платье, нежданно, забрало своего главного почитателя, несомненно, обретая черты всех тех, кого тот так безжалостно казнил. Она предпочла не спрашивать, каким именно образом Ричард встретил свою смерть, принимая как на духу эту новость. Теперь это казалось чем-то далеким, но какая-то горечь осела на языке. Было бы все иначе, не попади он в адскую машину? Он был сумасшедшим, с кондиционированием или без — настойчиво твердили крохи разума, что остались в ее черепной коробке. Ей нужно было подумать о собственном спасении. — Изначально я планировал оставить тебя. — журналист снимает три кожаных ремня, бросая задумчивый взор на пробитую ржавым лезвием руку — та продолжала кровоточить, угрожая очередным приближением потери сознания. Амельрих и забыла: боль поступала малыми порциями, прикипая к ней легким дискомфортом. Нужно было латать ранение. — Только я не настолько циничен, как оказалось. — Уж… спасибо. — Рената дает себе право поднять затекшие конечности, все, кроме левой части. — И если твоя человечность позволяет, то поищи здесь бинт. Секунда: мимо летит последняя не открытая упаковка, пикируя точно меж ее бедер. Готовая прожечь в репортере дыру одними лишь глазами за такую детскую игру, шатенка вгрызлась зубами в грязный, окровавленный полиэтилен, разрывая его на части. Отлипая от мокрой спинки, ей пришлось с ужасом осознать, что все кровавые пятна — ее работа. Если Амельрих сможет когда-нибудь что-то поднять этой рукой, то это будет не иначе, как чудо. Она попыталась поддеть вверх водолазки, но одной рукой то была неисполнимая задача. Рената плюнула на это дело, решив повязать прямо на ткань. Первая попытка закрепить бинт не увенчалась успехом. Отрешенный журналист наблюдал за ее потугами закрепить кусок ткани на плече, чтобы он не норовил ускользнуть от остальных ее телодвижений. Такая прерогатива не устраивала предплечье: левую конечность парализовало от резкой режущей боли, когда первые слезы брызнули из глаз. — Стой. — ладонь без пальца увела ее лицо прочь от рваной раны. Рената не стала возражать, прерываясь на сдавленные ругательства, пулеметной очередью вылетающие с уст долой. — Дай помогу, где бинт? Репортер забрал свою же находку обратно. Парень позволил ей утонуть в своей грязной рубашке, с удобством открывая себе вид на проблему. Тихий смешок нервного проклятья последовал вслед за оценкой, когда тот принялся разматывать дурно пахнущую бывалой стерильностью ленту. Пришлось повозиться, устаканив первые подвязки на груди. Когда в дело пошло плечо, Рената всхлипнула, кидаясь на коляске, как ужаленная. — Т-ш-ш, тише… — чужая ладонь легла на лопатку, в попытке успокоения очертив окружность по холодному мрамору спины. Судорожное дыхание психиатра прерывалось на сдавленные шипения, стоило кожным тканям начинать разъезжаться в стороны. — Потерпи, почти закончил. — Блядство… — живая рука схватила подол кожаной куртки, потянув ее на себя. Рената была готова вцепиться зубами в одежду репортера, только если это уберет эти спазмы, жаждущие ее смерти. Боль затмевала глаза, и все казалось не естественно красным. До одури, до изнеможения. Кисть его дернулась, отлипая от тела. Долго так она не продержится. Стоило по всем канонам промыть рану изначально, не дав зачаткам заражения пробраться внутрь, но эта лечебница — далеко не высококлассный санаторий, а Рената не богатая старушка, что пришла лечить больные ноги. Амельрих надеялась, что ее мысленные сигналы дойдут до кого-нибудь из членов ее семьи. Свои посмертные записи она давно оставила на страницах блокнота, в том случае, если ее тело найдут здесь. В месте, где ей было ненавистно и так же безразлично все, что ее окружало. Девушка поднялась на дрожащих ногах с поддержкой репортера. Слабость девочки, попытка довериться чужим рукам, что отдавали холодом мурашек. Ее гусиную кожу не спасала промокшая насквозь в воде и крови водолазка, что уж говорить о тепле тела. — Порядок. — пыхтит она, поравнявшись с высоким в своей сутулости парнем. Прошедшее нехило пригибало его к земле: тот еле держался, чтобы не упасть здесь, пока слепое желание придавало ему сил. — Мы здесь уже достаточно долго, и, честно, с кличкой Мартина я не особо согласна, так что: как тебя звать на деле? Если уж вернулся за мной. — Майлз. — тихо произносят его губы, сравнимые по бледности с его лицом. — Майлз Апшер. Рената останавливается на секунду, сверяясь со своим небогатым словарным запасом, путая в голове польский язык с английским, когда прыснула, отворачиваясь от репортера с широкой улыбкой на лице. — Увяз по уши, huh? — стоило шутке сойти с уст, как со стороны журналиста послышалось возмущенное рокотание. Видимо, не впервой с таким сталкивался. Хотя в их ситуации это выражение было как нельзя точным. Даже пугающим. — Что же, приятно, Майлз. Я Рената Амельрих. — И даже подловить нельзя, Рин… — ей приходится вовремя поправить, соглашаясь с тем фактом, что она далеко не выигрывала никаких лотерей. Считай, квиты. — Черт с этим. Идти можешь? Амельрих дает своему телу небольшой тест, пытаясь воспринимать боль, как что-то должное. Даже если лицо бросило в жар, покрываясь испариной, неприятной соленой жидкостью, что заставляла гореть не хуже пожара. Стерпится — слюбится. По крайней мере, она может быть уверена, что Апшер не будет против, если она зацепится за его плечо. Она кивает, когда заминка уже не кажется такой спокойной. Кто знает, как долго продлится это партнерство. Лучше приниматься за угощение, пока оно не дает первые зачатки плесени.***
США. Штат Колорадо. Аделаида глядит на чужой открытый рот с едва скрываемым отвращением, благодаря высшие силы за то, что тело перед ней не подавало признаков кровавой смерти, вытянутое из шахты лифта. Плевать, что быть зажатым между этажами гораздо больнее, чем быть наструганным в салат, главное, что в глаза не попадается ничего красного. Она не могла смотреть больше на алый, он пугал ее, доводил до спазма в груди и желудке. После Глускина она вряд ли сможет воспринимать лейкоциты и лимфоциты, как что-то естественное. Этот оттенок теперь отныне будет табу в ее жизни. Никакой крови, отныне она навечно страдает гемофобией. Парк снимает все на камеру, без какого-либо энтузиазма запечатлев на пленку еще один компромат на всю корпорацию, который, как показалось Аделаиде, мог с ней покончить раз и навсегда. Такие ужасы могли сравниться с 731 отрядом, если это не было его перерождением. В этом месте любая теория могла оказаться правдой. — Как далеко до административного? — спрашивает девушка, спохватываясь за программистом, который стремительно ушел вперед. Его больная нога могла еще задать жару ее медленному шагу, потому что даже с таким недугом Адель не поспевала за Парком, практически переходя на бег. — Если на пути не попадется ничего, что закроет все возможные маршруты — две минуты ходьбы. Я не часто здесь был, не могу гарантировать. — он жмет плечами, подсвечивая своей напарнице темные части катакомб. — Диспетчерская там же? Надеюсь, она работает. — Если мы везучие — да. — Вэйлон давит улыбку, стараясь казаться куда более беспечным, чем на самом деле себя чувствовал. Вести за собой чью-то сестру, которой даже совершеннолетие не стукнуло — громадная ответственность. Если не перед Ренатой, то хотя бы перед собой. Девчонка не виновата, что перепугалась за члена своей семьи. Он и сам боялся за свою жену и детей, что говорить о молодой напарнице? Аделаида, как цыпленок. Следует за матерью по пятам, выжидая опасность в каждом шорохе. Чуть стоит ему разорвать расстояние — испуганно подлетает к нему, боясь потерять из виду, так, что даже оклики не помогут. Одна ночь точно сто-процентно сломала ей психику, если не всю нервную систему разом. Главное, что практически невредима, не считая кровавой руки, которую она держала подальше из поля зрения. Так, на всякий случай. Даже боль не мешала, ей была противна одна только мысль посмотреть на алый цвет. Парк предупреждал ее, если ей стоило закрыть свои глаза и взять его за руку, пока месиво не уйдет прочь из зоны видимости. Мужчина шел, собираясь с силами, довольствуясь тем, что шатенка рядом с ним не ноет об усталости, предпочитая молчать о возможном отдыхе. — Всем бригадам разрешен огонь на поражение. Повторяю. Всем бригадам разрешен огонь на поражение. Убивайте все, что движется. Амельрих вздрагивает, стоит резкому оглушающему рокотанию динамиков поразить слуховые каналы. Вэйлон останавливается, прослушивая сообщение, когда все лицо бросает в жар. Они что… серьезно? — Мы не сможем дать сообщение. — произносит он неразборчивым шепотом. — Уходим. — Что? Нет! — Ты слышала: сотрудники уже здесь, далеко не с приятными новостями. Как думаешь, насколько быстро нас схватят за такую дерзость? — программист оборачивается, одним только ростом угрожая девчонке перед собой, когда та упрямо расправила плечи, пытаясь поравняться. Воробей с подбитым крылом. — Мы идем в административный. Ты можешь уйти, но я передам сообщение. Я дождусь Ренаты. — Адель, послушай… Автоматная очередь прерывает его. На первых этажах раздается грохот, что-то падает, когда крики из работающих динамиков вырвались наверх. — Они мертвы?.. Что-то точно разрывало их на части. Радио смолкло, словно никогда не запускалось: на этаже повисла мертвая тишина, которую нельзя было описать словами. Что-то душащее не позволяло вдохнуть больничный смрад. Только что какая-то тварь уничтожила людей с таким трескающимся хлюпаньем. Божья матерь. — Если мы не хотим свести счеты с жизнью, нам надо уходить, понимаешь? Где бы ни была Рен, я уверен — она уже сбежала прочь. Адель задумалась. Амельрих проехала одиннадцати часовой маршрут ради одной единственной цели, которую не смогла выполнить, как бы ни пыталась. Эта клиника чуть не оставила от нее одно лишь мокрое место, вернее, все без мокрого места, однако она все еще жива и способна двигаться. Ее ладонь пробита насквозь, истекает кровью, и боль не дает ей думать более трезво. Она встретила такого же заложника обстоятельств, как и Рената, который всеми силами умолял ее уйти и не вспоминать это место. Ее сестра все еще была здесь. А что, если нет? Что, если она нашла выход, первый автобус до Юты и теперь давным-давно отдыхает в пустом салоне, собираясь забыть весь кошмар? Что, если она единственная Амельрих, что осталась в этой лечебнице, ожидающая смерть на каждом шагу? Что, если Амельрих лишится обеих дочерей? Стоит ли так рисковать своей жизнью, когда она все еще была за «старшую»? Почему она не подумала о семье, покупая билет в один конец? — Прости, Ренни… — глаза накрывает пелена, затмевающая все, что ее окружает, — я облажалась, я так облажалась… Вэйлон молча прижимает к себе, опуская пятипалую ладонь на чужую макушку. Если это были первые зачатки трезвого разума — что же, это первый пациент Маунт-Мэссив, что вылечился. Не нужно было никаких врачей — всего лишь один программист, который давно потерял свою башню, подписав злосчастные документы, и жажда жить. Адель обнимает тело перед собой, скрывая зареванное лицо в грязной больничной робе. Парк теплый, как плед, что в ее ситуации было как внеземная форма успокоения. Как отец, что успокаивал непутевую дочь. — Я преследовала только свою глупую манию показаться чем-то большим, чем пугливой тенью… Там же мои братья, сестра… Почему я… — Т-ш-ш-ш, все в норме. Все в норме. — Я идиотка… Парк, к слову, даже не собирался оспаривать этот факт, терпеливо позволяя соленому раствору пропитать рубашку. Сразу можно было приметить, насколько Аделаида была низкой и слабой, ниже его на голову, если не полторы. И эта девушка отправилась в логово психопата, чей рост превышал отметку двух метров, умудрившись его ранить в каком-то животном остервенении. Не вяжется с ревущей в его руках Аделаидой, вообще не вяжется. Впрочем, он не мог не принять тот факт, что вся семья Амельрих могла быть тихим омутом, где водятся черти. Наивные в своем образе, но злющие, целесообразные в своем стремлении одержать верх. И если Рената скрывала эту свою сторону без зазрения мыслей, то Аделаида боялась ее показать, предпочитая прятать глубоко внутри, пока ситуация не станет близкой к хаосу. Девушка шмыгнула, заплаканными глазами устремляясь во тьму за ними. Она отлипла от единственной своей защиты, хриплым голосом предлагая отправиться дальше, пока у нее еще есть силы. Ее судорожное дыхание все равно следовало за программистом по пятам. Ни черта не успокоилась, хоть и притворялась.***
США. Штат Колорадо. — Ты справилась, Мария! Я боялся, что эти мирские маньяки не оставят вас в живых. Рената умостила руки на стене, глядя в обеспокоенное лицо Мартина, как во что-то естественное. Словно логически завершающая картина происходящего. Путеводитель, что водил их кругами, как слепых котят. В серых зрачках не было понимания, какой опасности он подвергал подопечных своими обходными путями. Апшер взорвался, ударяя тонкую закрытую преграду перед ним, за чем последовал шокирующий грохот. Каким образом он не сломал свои обрубки пальцев, для нее оставалось загадкой. Амельрих не стала содействовать чужой агрессии. — Ублюдок, хватит этих чертовых игр! — шипит Майлз, впервые в своей жизни убирая камеру на второе по важности место. Оскал на его лице расширился, стоило Отцу от неожиданности дернуться. — Только посмей придумать что-то еще, что помешает нам выбраться: я самолично прикончу тебя. Я не подписывался на звание Апостола. — Майлз… — шепчет Рената, отвлекаясь от созерцания священника. Пожевав губу, она вернула свое внимание Мартину, надеясь найти в этой ситуации какой-либо компромисс. — Отец, нам нужно выбраться отсюда. Мы видели достаточно, в этом больше нет смысла. — Еще не все, дети мои. — проповедник горько качает головой, не вынуждая себя реагировать как-то еще на злобно дышащего репортера. Арчимбод обращался непосредственно к «Марии», желая получить какое-никакое согласие и, что более важно, понимание. — Мы закрываемся, вам нужно выбраться наружу. — Не-ет. Не… — священник скрылся за поворотом, на пышущую ароматом дождя улицу, а пара осталась вдыхать больничный смрад нафталина и гнили. — Сученыш, ты был послушнее, когда просто жрал свои таблетки! — Как он назвал тебя? — Апшер припал лбом к стеклянной панели на двери, когда темные глаза метнулись в ее сторону. Амельрих затушила свое раздражение, смахнув наваждение какой-либо удачи договориться. Мартин был не более, чем психопатом, этот план изначально шел к краху. — Мария. Как мать Христа или типа того. Не только ты попал под его пристальное внимание, эта игра началась гораздо раньше. Еще с той поры, когда я работала здесь медсестрой. Амельрих не жаждала идти во тьму дальше, только выбравшись из глубин сознания. Единственный человек, который мог что-то видеть для себя без вреда попасться на крючок — журналист, а ее фонарь мог в любой момент стать верной наводкой для психопатов. Кто знает, что скрывают коридоры, где больше не горит свет. Тем более, с последней вылазки в ливень эта конструкция теперь представляла из себя мокрую во всех местах бесполезную вещь. Переключатель давно замкнуло всякой дрянью, что вообще неизвестно как попала туда. Апшер догадался о незрячести психиатра раньше, протянув руку вперед. Заметил, куда та смотрит с таким напряженным видом, будто перед ней разделали свинью, наглядно показав животные внутренности, некий проект по биологии. Рената долго анализировала чужую окровавленную ладонь, пока Майлз также медленно начинал терять терпение из-за глупости девушки перед собой, когда та взялась за предложенную помощь, как за единственный способ пробраться через мглу туннелей. До административного блока — рукой подать, они практически приближались к спальному отделению, куда умещали сотрудников, не способных покинуть лечебницу по усмотрению начальства. Больница становилась не только местом работы. Это был также дом, крыша над головой, тюрьма для шибко моральных людей и место отдыха для аморалов. Амельрих не знала, к какому типу себя относить. Наверное, к заложникам. Мечтания о жесткой постели в собственном доме были единственной отрадой, пока голые ноги чувствовали всю кашу и слизь под собой. Колготки давно превратились в мечту школьницы-гота, рваные, с прорехами тут и там, стрелками во всех видных и не видных местах, совершенно не согревающие и невероятно мокрые. Из холодного бежевого они превратились в бордовые, забрав себе большую часть краски на полу. Стоило взглянуть на ее маршрут — вы бы нашли следы, которые она оставила за собой. 120 ден давно изжили себя, по ощущениям теперь напоминая жалкие 20. Однако холод — последнее, что волнует тебя в здешних обстоятельствах. Рената следовала за журналистом, пока четырехпалая ладонь вела ее в разные ветки коридора. Она видела только зеленые очертания плеч, всецело доверившись. Кто знает, что следовало за ней по пятам. Но, пока этот силуэт шагал впереди — ей не было так тревожно погружаться дальше в беспроглядные дебри, окунаясь с головой в первые этажи мужского отделения. Его рука была теплой. Несмотря на мороз кровавых дорожек, сухая мозолистая ладонь отдавала свое тепло всяко лучше обогревателя в ее кабинете. В порядке ли она, ее персональная берлога, или так же лежит в руинах чужих разрушений? Майлз мог лишь судорожно вздыхать, взяв на себя ведущую роль, боясь не хуже дрянной чихуа-хуа. Каждый шаг был, несомненно, свыше его полномочий, только вот чужое реальное присутствие лучше действовало на ситуацию. Прежнее желание раздробить чужой череп об полки бесследно пропало, без шанса найтись. Ведь, эй, по крайней мере, теперь он не хватался за свой блокнот, как за единственный изолятор его мыслей, предпочитая внимать и отпускать небрежные шутки, скрашивающие назойливую тишину. Жужжание не отпускало его, однако дыхание психиатра за спиной своеобразно перекрывало этот неприятный шум. Шатенка, что держала его за руку, была как точка, ось, с которой он не позволял себе сойти с ума. Некий остаток чего-то нормального, живого. По крайней мере, не лишенное здравого мышления — этого было достаточно. Он предполагал, куда повернули бы его следующие записи, стоило бы рядом не оказаться бывшей сотруднице. Он не доверял ей со всей щепетильностью, предпочитая использовать ее присутствие рядом в практичном плане. Рената все еще казалась ему слишком простой в своем отношении ко всему происходящему до инцидента. Амельрих могла бы поведать незнакомому ей репортеру всю свою историю от начала и до конца, если они найдут выход из этого ада. Учитывая, насколько долго было ее нахождение здесь, сколько было найдено ценной информации, она была готова даже не использовать масок под прицелом камеры, не боясь разоблачить себя перед начальством, но это бесконечное веретено из поворотов во мгле этажа мешало свободе показаться перед глазами. Рассказ не был коротким, а у них было мало времени, чтобы ей начать ни с того ни с сего распинаться. Только выход отсюда давал ей право говорить. Играла бывшая установка молчания в тряпку, напоминание себе о нарушении документации о неразглашении и последующем за этим наказанием. Рената надеялась, что вся бумага сгорит к чертям собачьим, если кто-то решится поджечь это место. Это могло бы развязать ей руки. Пускай все оно горит ярким пламенем. Ее душа, если таковая существует, не упокоится, пока следы психиатра в корпорации не исчезнут навечно. Амельрих сжала руку журналиста крепче, сглатывая накопленное презрение острым комком желчи. Эта бесконечная прогулка выводила ее из себя. Никакого выхода, хотите сказать? Даже около лифта их ожидали только тупики: мертвый подвал, обрушенная лестница наверх. Темно — не разобрать, моргаешь ли ты, или это мгла въелась тебе в веки. Она врезается в Апшера, на секунду представляя, что это далеко не репортер, напрягая себя еще больше. Воображение разыгралось не на шутку. — Рен… тише. Психиатр замирает, как по команде. В окошке камеры зеленым светятся глаза, что, как лазеры автоматов, направлены точно на журналиста. Полусидячий Вариант преспокойно выжидал каких-либо действий со стороны случайно зашедших, пережевывая губами что-то, что ощущал только он: челюсть была пуста, перешита в единое целое так, что ротовая полость была в ловушке. Она вынуждала себя не дышать, пока Майлз медленно уводил их в сторону. — Такие кадры я видела только, когда меня повысили. — тихо бросает она, чувствуя, как ее всю передергивает в сплошной комок из нервов. Как оголенный провод — того гляди, заискрится, надеясь поразить током, а еще лучше — покалечить. Чтобы наверняка знать, что она в безопасности. — Здесь подъем наверх, но нужно прыгать. Рената недоверчиво суживает глаза, когда тьма проясняется: огоньки мечутся по стенам, а очки кое-как выхватывают очертания свечей. Теперь это точно было похоже на какой-то сектантский сектор. Не хватало только молящихся психопатов. — Я бы с радостью, но с одной рукой я бессильна. Не подхватишь? Расстояние между падением в подвальные глубины и перелетом на другую сторону — два метра, а она не была сильна в физкультуре. Последняя ее мысль о физической подготовке прошла после беготни с хирургом, земля ему пухом, и больше в голову не закрадывалась. Ей было достаточно того, что за все время в здании за ними никто не пытался угнаться. Жаловаться она не собиралась: такой расклад ее более чем устраивал. — Тогда жди. — Майлз вспоминает про маленькую шахту лифта этажом ниже, собираясь пойти проверить, было ли что-то, что могло находиться наверху в кухонном спуске. Он бросает беглый взор на обрубки, убирая с глаз долой иной план. — Вряд ли я сейчас способен на подвиги. Амельрих жалобно глотает воздух, представляя, что в дуэте со свечами ей придется либо провести остаток своей жизни, либо смиренно дождаться репортера-спасителя, но ни одна из мыслей ее не радовала. В любом случае, она оставалась наедине с темнотой за спиной и пламенем фитиля. — Будь осторожен, я тебя прошу. — бормочут ее уста, сгибаясь в белоснежную линию. Ее словно морозом окатило, настолько она была не уверена в удаче журналиста. — Ага, да. — он дает себе небольшой участок для разбега. Амельрих с ужасом следит, как слетевший со своей спокойной позиции Майлз отталкивается ногами от края обломков, и, с громким матом, цепляется за балки. Все тело вздрагивает от этого безрассудства, когда довольный своим поступком репортер разгибается над пропастью, добавляя в ее копилку его дурачества поднятый палец вверх. Черт его дери. — Кричи, если случится какая-то чертовщина. — Аг-ха, д-ыа. — передразнивает психиатр, приваливаясь спиной к стене лестничной площадки. Перед ногами лежала темная пробоина, о которой та предпочитала не думать. Где-то снизу мог начать шастать Вариант, но она так же предпочла об этом не думать. А еще она точно так же отправила журналисту большой палец вверх. Так, для профилактики. Он в последний раз взглянул на нее, скрываясь за лифтом, и медленное эхо его шагов прекратилось. Рената осталась одна, чувствуя, как тревога мурашками пролетает по спине. Она сфокусировалась только на огоньках, что растягивались в ее глазах острыми лучами света. В голове возникла мысль о накоплениях, которых бы хватило на операцию. Не хотелось остаться слепой. Как выйдет отсюда — запишется ко всем врачам.***
США. Штат Колорадо. Возвращаться к первоначальной точке кровавого путешествия (зачеркните прилагательное) — всегда блаженно, хотя ей понадобилось еще несколько минут, чтобы осознать. Свобода. Лучи рассвета легли пятнами на лицо, и сентябрьское солнце было самым теплым, что она ощущала за всю свою жизнь. Чистый воздух снаружи, как живительный глоток, как оазис посреди пустыни. Адель жадно наслаждалась этим, благо, открытые двери позволили большей части административного блока проветриться. Парк стоял слева, не веря глазам. В тот момент они оба поверили, что желтый — их любимый цвет. Все его оттенки, как и рыжий, листья увядающей осени. Не описать словами, что пара чувствовала в этот момент, когда улица, предзнаменование конца туннеля бесконечного бега и страха, была всего в одном шаге. Один шаг, чтобы оставить лечебницу позади. Аделаида не знает, почему, но истерический смех — единственное, что может из себя выдавить уставшее сознание. Она бросается прочь от программиста, преодолевая ресепшн и забыв напрочь про мертвые тела за стойкой, нуждаясь получить это невероятное чувство травы под ногами. Амельрих была готова снять кроссовки, если это означает, что она почувствует мокрый покров ступнями, который непременно будет щекотать кожу, подбивать ее на судорожный смех. Хотелось реветь. Боль, паника, напряжение в сухожилиях и бесчисленное количество истерик добивали мозг кувалдами. Сюда шла неизвестность, что сталось с Ренатой. Парк сказал, что путь до диспетчерской оказался завален, поэтому, даже если бы Аделаида потребовала — они все равно бы не пошли оставлять сообщение. Что-то в клинике пришло бы за ними, стоило им быть крайне неосмотрительными. Это уничтожило сотрудников. Это разорвало бы в клочья их самих. Амельрих краем глаза заприметила силуэт в проеме, под громкий окрик Парка пробегая мимо, когда что-то загородило ей путь. Тихий писк — чужая рука зажимает ей рот, разворачивая по оси лицом к программисту. Аделаида может только сжать друг с другом колени, повиснув в угрожающих объятьях. Что-то уткнулось в шею, и она даже не хотела думать, что это. — Довольно грустно осознавать, что я угрожаю перед вами, помойной крысой, убить одну из лучших сотрудниц. — мужской голос отправляет Аделаиду в ту самую необратимую точку истерики. Это даже не пациент — с ними был разговор короткий. Обычный человек, черт дери. — Вы сговорились за одно, я правильно понимаю, Вэйлон Парк? Подождите, сотрудница? Почему программист молчит? Что за личность за ее спиной, что творится? Амельрих может только активно дышать носом, надеясь, что слезы не брызнут с глаз. Не хотелось перед неизвестными реветь, тем более угрожающими тебе ножом. Это же нож, да? Иначе чем еще угрожать ненормальному? — Прекрасно. Двух недельный контрактник, разузнавший только карту лабораторий, и сотрудник, который знает лечебницу, как свои пять пальцев. Похвально, Парк, вы наконец-то начали критически мыслить. Не даром вы так вертели перед Амельрих хвостом, верно? Боже, он еще и знает фамилию. Аделаида знать не знала, с кем находится рядом, ограничившись лишь его именем, но какой-то неизвестный ей мужчина с куском стекла (материал не отдавал холодом стали, а учитывая, как аккуратно удерживал его психопат за ее спиной, боясь покалечится — версия ножа, заточек и прочего хлама с концами отпадает) точно мог расписать всю ее подноготную. Или это то, о чем она подумала? Тем более, тут не она путеводительница по катакомбам, а Вэйлон надежная собака-поводырь. У кого из них еще критическое мышление — вопрос интересный. — Отпусти девушку, Блэр. — Парк вскидывает руки, решив остаться на месте. Нельзя было давать супервайзеру спуску, тем более, когда угрожают даже не Ренате. — И тогда поговорим. Твои сотрудники не виноваты в твоей ненависти ко мне, будь добр. Если Амельрих еще жива — мокрого места не оставит. Ни ему, ни своему начальнику. Отставим всякий юмор — ситуация была дерьмовее некуда. Ему пришлось разыгрывать все так, будто Адель и вправду работала здесь длительное время, заменяя собой пропавшего психиатра. И пока на лице девушки не проступила вся палитра ненависти, паники и прочих метафор-эпитетов от такого драмтеатра, Парк сделал еле заметный шаг вперед. — Черта с два, я говорил тебе сдохнуть! Выключи камеру. — Вэйлон остановился, когда его брови дернулись. — Выключи камеру и передай мне, Парк, я не буду повторять еще раз. Стекло врезалось в бок шатенки. Перед глазами затряслась люстра на потолке, стоило мышцам и коже чавкнуть. Девушка болезненно заскулила, замирая в чужих ладонях, как забитая лань в загоне овец. Парк стушевался, предъявляя человеку за ее спиной аппарат. — На пол, пинай ко мне. — приказывает Блэр. Адель лицом чувствует, как ладонь, перекрывающая ей рот, начинает потеть. И нет, ее нельзя было даже укусить — ей пережала челюсти чужая хватка, предотвращая попытку сомкнуть их вместе. Заумный сученыш. — Пинай. Ко. Мне. Программист вскинул руки, здоровой ногой отпихивая от себя фотокамеру. Аппарат вместе с пленкой проезжается по линолеуму, замирая под ботинком сотрудника Меркофф. Трещит пластик, стоит этому человеку нацеленно на него наступить. — Ты и эта тайна сдохнете здесь, Парк. — то, что помогало им выжить и имело неопровержимые доказательства сумасшествия компании, позорно разломилось пополам. — Скользкий маленький ублюдок. Никто не узнает… Никто… Аделаида ждет, когда осколок залезет глубже. Не сравнимо с ударом заточкой в руку, но смертельно в своем нанесении. Медленный счет секунд прерывается на судорожный вдох, когда холод червями начинает ползти по ногам к голове. Блэр за спиной вопросительно хмыкает. Амельрих может только вздрогнуть, когда этот морозец перерастает в нечто, что пятнами мельтешит перед глазами. Веретено из лиц, неправильных насекомых, картина черепов цвета смолы — как войлок, пелена, что застилает весь обзор. Тело теряет свою силу, неожиданная паника накатывает, как лавина. Аделаида ощущает, как начинает мелко трястись, дергаясь прочь от супервайзера. Громкий мат поражает барабанные перепонки, когда неведомая сила, помогая, отталкивает ее прочь. Угрожающий ей секунду назад взмывает в потолок, отрицая, умоляя что-то, что перехватило его за грудину, встряхивая в воздухе. Вэйлон подхватывает ее слабое тело в тот момент, когда та готова залечь на кровавый паркет, превратившись в смесь из плача и стонов. Кровавая дорожка плещет вдоль бедер: Адель приказывает себе не смотреть, сотрясаясь от спазмов, когда под давлением лейкоциты спешат прочь из раны. Звезды прыгают в зрачках, а ворох галактик проносится перед глазами. Адель дает волю слезам. Парк требует ее не смотреть за спину, предлагая свои плечи в качестве поддержки, пока крики чужой агонии медленно не стухли в горле супервайзера. Что-то мокрое со шлепком бросилось на пол, когда шум и гам, и эти мелькающие пятна, не пропали вовсе. Существо с отдушиной дьявола исчезло так же, как и появилось, оставив после себя холод и тихий отголосок безумия. Вэйлон вовек не забудет, как тело его начальника, разбухнув алыми пятнами, разорвалось на сотни частей, окропив багровым все близлежащие поверхности. Скелетная составляющая упала перед его ногами с щелком и хлюпаньем остатка кожи и органов на костях. Лицо супервайзера исказила агония, но эта смерть, по мнению программиста, была той, которую этот психопат заслуживал. Адель в его руках притихла. — Эй? — Парк потряс тонкие плечи, встречая туманный взор темных глаз из-под прикрытых ресниц. — Черт, потерпи немного. — Все в порядке. — У тебя отверстие в правом боку и хлещет кровь. Порядок, говоришь? — его русая бровь летит вверх. — Я понесу, держись. Мужчина захватывает напарницу за ноги, с огромными усилиями для своей пробитой голени поднимая ее на руки. Аделаида не противится, умостив ладонь на широком плече программиста. Искалеченная осталась на кровавом кратере близ последнего ребра: Аделаида не смотрела, не оценивала, насколько дерьмово все это выглядело. Рисковать и опустошать свой желудок в, наверное, десятый раз, ей не особо хотелось. Пускай это остается чем-то далеким, о чем она не знает, чего она не видела. Таким же болючим, по ощущениям отвратительным, но неисследованным. Программист щурится, стоит солнечным лучам ударить ему в веки. Адель с интересом проводит взором по осенней листве, что заискрилась под ногами Парка, впервые за все время улыбнувшись. Слезы продолжали течь из глаз, даже если внутри боль отступила на второй план. Ведь свобода с распростертыми объятьями встретила выживших.***
США. Штат Колорадо. Рената подбирает подолы задирающейся юбки-карандаш, босыми ногами пробегая мимо разбросанных по разным углам стульев, пока рябь от синих спинок отпечатками не отобразилась на дальнейшем маршруте. Ей приходится неуклюже влететь в пролет, когда репортер захлопывает за ней дверь: влетевшая в нее дубинка заставила ту жалобно взвизгнуть петлями, щепки полетели в разные стороны, пока хрупкая баррикада удерживала голого близнеца за ней. Театры обычно представляли из себя что-то развивающее, постановку для ценителей искусства, что готовы были тратить уйму денег на билеты. Видимо, здесь отличный контроль от «зайцев». По крайней мере, угрожающая ей раздробить череп напополам палка была готова это доказать. Ей пришлось смахнуть всякую панику, звякнув связкой ключей от верхних этажей. Апшер невольно вспомнил свою беготню от двух нелицеприятных персон, когда психиатр смиренно выжидала его появление в пролете. Журналисту пришлось несладко, когда он на своей шкуре испробовал, насколько болезненным бывает влетающее в ребра дерево. Отплевывающийся кровью репортер победно хрипел, завидев сотрудника на своем месте, когда с разбегу прыгал обратно. Рената готова была обрушить на него очередной шквал, пока не поняла, что бесполезно. Майлз останется таким же безрассудным, по-детски взвинченным, когда очередная удача настигала его в лапах смерти. Брюнет пропустил ее вперед: она прошла в закрытом помещении административного блока, уже забыв, где находится. Внезапная смена обстановки здесь неуютно действовала на нервы: Амельрих не могла вспомнить, куда следовать дальше, чтобы попасть туда, куда указал им Отец. Заваленные ходы не играли на руку, а карта в ее блокноте давно перестала помогать. Найдется очередная несостыковка маршрутов, пока партнеры не найдут другую лазейку. Вентиляционные шахты, куда ей приходилось влезать одной рукой, пыхтя и кряхтя, стали новым домом. Кровавый след, оставленный священником — новой нитью, которая могла вывести их прочь. И если Апшер не доверял, но шел из-за отсутствия всякого выбора, то Амельрих рвалась между слепой надеждой на добродетель Мартина и голосом разума, что называл его психопатом. В этом месте старшая из сестер могла медленно принимать свое безумие, что росло с каждым шагом, каждым криком. В каждой пресловутой погоне не на жизнь а на смерть. Отпадает желание казаться себе нормальным, когда это пространство давило, как мокрое одеяло, сверху, уничтожая последние остатки человеческого разума в голове. Мигрень, что преследовала ее месяцами, вернулась. Та не могла думать, пока виски и лоб сплющивало воедино. Майлз поддерживал, хотя сам давно лишился рассудка. Психиатр замечала за ним бормотание, отрицание сквозь зубы. За записи тот так и не брался, предпочитая доводить ее откуда-то сверху, мыслями вслух. Он жаловался на помехи, что следовали за ним по пятам, хотя сама шатенка не могла таким похвастаться. В определенные моменты она недоверчиво озиралась на журналиста, стоило ему в своей резкости схватиться за голову, пока глаза безумно враскидку летали туда-сюда. Амельрих пришлось нажать на замок, когда ржавый ключ отворил вышедшее из строя решето. Кажется, они приближались к церкви, если таковая была верной на ее памяти. В Маунт-Мэссив было такое здание? Она путалась в воспоминаниях. Хвалебные речи посыпались, как металлическая стружка в руках ювелира. Из потока слов не было ничего знакомого, молитвы не представляли из себя ничего общего с действительно существующими песнопениями. Скорее, умоляющее бормотание, маниакальная просьба освобождения, практически сумасшествие. Точно, они же были среди пациентов. Есть ли икона, которую нужно целовать? Взглянувший седыми глазами пациент отвернулся прочь. Рената сжала губы, слепо тыкаясь в четырехпалую руку репортера. Брюнет сжал ее ладонь в ответ, уводя прочь из этого отсека. Это было более, чем ужасно: как униженные животные, они могли лишь просить что-то, что создали их мученики, о своеобразном райском наслаждении после смерти. Такое, которое может быть только в голове у Вариантов. Пустые личности, без цели и без жажды жить. Свечи играли тенями на стенах. Чужие записи, оставленные на бетоне, простирались от пола до потолка — за сутки, проведенные здесь, лечебница перестала напоминать что-то, по чему раньше она шагала с прямой спиной. Словно одного дня достаточно, чтобы она развалилась на части. Или она шла трещинами все четыре года? Майлз притих. Рената поклялась, что слышала, как в его черепушке затрещали звенья механизмов. Он много размышлял, молча шагая рядом с ней. Четыре пальца на ее руке сжались, практически до хруста. Она не стала говорить о боли. Музыка того Варианта звучала в ушах. Пока они пробирались по спальному отделению, девушка воспроизводила в голове незнакомый ей доселе мотив, что въелся в душу. Рената назвала бы ее красивой, будь она сыграна в других условиях, но расстроенное пианино могло только кричать о том, что произошло здесь. И когда клавиши громко звякнули, а тяжелая крышка пала ниц, Апшер вывел ее к единственному выходу. Капли дождя упали на лицо. Открытое настежь окно могло перенести их в другую секцию. По крайней мере, об этом говорили призывные кровавые следы, оставленные священником. Пока психиатр отвлеклась на созерцание раскидистой резкой грозы в осколках стекла, репортер подобрал одну из папок на тумбочке, минуя пациента. Амельрих двинулась за ним, принимая как на духу эту вылазку. У нее в любом случае нет выбора. Легкий выступ между этажами смыло водой. Скользкая узкая «тропа», что продвигалась влево, угрожала снести ее напрочь вниз, в ограду колючих кустов и высоты в несколько метров. Рената старалась не смотреть под собой, цепляясь одной рукой за острую кирпичную кладку, пока вторая безвольно висела на импровизированной косынке. Сердце заколотилось, стоило ноге неосторожно скользнуть вон, когда рот вытянул из себя несколько грязных словечек. Майлз мог только тихо фыркнуть, ведь со своей задачей справлялся куда лучше психиатра. Гроза мелькнула где-то вдали, фотографией отсвечивая его напряженное лицо. Правда же, само бесстрашие. Он вошел в узкое пространство рамы первым. Парень выдохнул, стоило ногам почувствовать твердую площадь под собой. Амельрих осторожна зашла за ним следом, поддерживаемая чужой рукой, когда свечи, торчащие по разным углам комнаты, погасли. Рената заметила только малое движение около себя: человек, что опустился тенью на репортера, дал ей повод истошно закричать. Журналист вторил ей, испугавшись, скорее, девичьего визга, чем Варианта перед собой. Оба заставили пациента в животном страхе упасть на пол. Он забился под койку прочь, поскуливая в просьбе его не трогать. — Какого черта? — возмущается Майлз, позволяя во тьме мелькнуть зеленому отражению окошка камеры на его лице. Психиатр тушит свой неопознанный страх, сжимая губы в бледную полосу. — Ты сюда хочешь всех сослать, ненормальная? — Черт, это неожиданность, ясно? Апшер суживает глаза. Сотрудник, что до этого мог похвастаться своей натужной отвагой, ничем не отличался от остальных ученых. Нелепица. Амельрих и сама осознавала этот факт, но возникшее из ниоткуда рвение разозлиться на журналиста не могла оставить. Ее задрали эти стены, этот адреналин и неизвестность, что с того? — Твоя неожиданность может стоить нам жизней, черт тебя дери. Он нихрена не сделал. — Он стоял около тебя! — рычит девушка, преодолевая минимальное расстояние до двери. Аккуратно впустив свет, психиатр смогла выдохнуть. — Кто знает, какой пациент безобиден? — Не повод вопить, блять. — он карикатурно пожаловался на писк в ушах после ее крика, умостив ладонь на одном из них. — Не меньше нашего перепугался, только глянь. Амельрих перевела взор на дрожащего Варианта. Вдох. Выдох. — Ладно-ладно. Отлично, ты здесь босс, больше предупреждать об опасности не буду. — она угасает, как спичка, вылетая прочь из комнаты отдыха. Репортер идет следом, силясь подозревать, что это не единичный случай форс-мажора, когда Рената покажет свой испуг в самом красочном проявлении. Девушка все еще тряслась, невооруженным взглядом видно. Медленно маска бесстрашия трескалась напрочь. Журналист нахмурился. Значило ли это, что в один момент психиатр станет не более, чем балластом, если животный ужас возьмет вверх? И кто он такой, чтобы судить, кто из них являлся более разумным? Какова философия.***
