В первые дни пришлось много и быстро читать. Мне казалось, что моя работа того стоит — я же хочу показать себя компетентным сотрудником, даже если крупный куш уже был сорван. Я не остановилась. Мне казалось, что того, что я даю своей семье, недостаточно. Нужно больше, лучше. На вопросы «откуда» я вынуждала себя молчать, хотя давно заимела привычку делиться. Которая бесследно пропала за год до моего поступления в Маунт-Мэссив. Я молчу, молчала, и теперь это как главный закон, который нельзя нарушить. Я вспоминаю их карие глаза каждую ночь, когда ложусь на твердую постель, убеждая себя не плакать. Слезам горю не поможешь.
В определенный момент грусть вошла в привычку, пока не переросла в апатию. И хоть звонок домой в очередной раз переубеждает в этом — сплю я уже без слез. Это помогает не сойти с ума.
Недавно я нашла в себе страсть подслушивать. И если это и опасно, я не могу не дать себе волю услышать что-то, что не имеет для меня никакого смысла. Черт с ним, с этой конфиденциальностью. Я давно привыкла к вещам похуже, чем скотобойня в психиатрической клинике. Доктора говорили, как сильно хотят домой, обнять родных. Я тоже хотела. Я жажду увидеть родные мне лица, обнять, поцеловать, но могу лишь изредка с позволения услышать их голоса. Мне, в отличии от большинства запертых здесь, дали эту возможность, хоть и со строгим наблюдением. И все равно я молчу. Не рассказываю ни черта. Только реву, пока ревут мои сестры.
К слову о скотобойне. Здесь она перерастает все границы. Я вижу только малую часть айсберга, и чую, что глубоко внутри зарыто самое настоящее истребление людей. И хоть для работников психопаты уже не являются таковыми — они все еще способны плакать от боли и умолять о пощаде. Мне дали наименьшую из зол. Хотя и с ней не все так гладко. Все пациенты, так или иначе, упоминают эксперименты, мертвого доктора и еще какую-то чертовщину, которую мне знать не надо. Я могу лишь безразлично пожать плечами и выдать таблетки. Пока мне платят — все, что здесь творится, меня не касается.
Я лишь кадр, который выполняет свою задачу.
***
США. Штат Колорадо.
Рената знала, что на этом их путешествие должно было окончиться. Прекрасный круиз, который ничего, кроме искалеченных частей тела, им не оставил.
Но этот круиз не предполагал огонь, что разросся до адских масштабов. Амельрих словно впервые наблюдала за пламенем. Кажется, хор из чужих криков сросся воедино, затапливая собой все остальные звуки. В горле бухнуло сердце, стоило чужим кускам кожи под действием пламени полопаться на части. Кровавые ошметки заменили угольки, когда священник на распятии завопил не своим голосом вновь. Рената не могла смотреть.
Его тело медленно превращалось в поверхность Венеры, застилая ей глаза мутной пеленой какого-то животного страха и боли. Только что добродушный для нее пастор разорвался огнем на части, затухая, как фитиль. Языки продолжали рвать самодельную рясу, когда человек затих, кажется, навсегда лишившись права говорить.
Майлз принял ее в глубине кровавой рубашки, позволив чужим слезам утопить тонкую ткань. Его камера запечатлела все от начала и до конца. Амельрих не понимала, не хотела позволять себе понять и толику того, что только что, черт, произошло. Это было так безумно: осознать, что сотворил этот психопат, вообразив себя священным деятелем. И все ради Эксперимента. Маунт-Мэссив никого не оставит в живых.
Горелая плоть въелась, как назойливый аромат духов. Кажется, она ворвалась ей в легкие, осев крупными частицами, надеясь не оставить в ней и грамма воздуха. Все пропахло этим: округа, куртка Апшера, ее руки и ее волосы, лезущие на лицо грязной коричневой массой.
Майлз подобрал ключ с маленького столика, прижимая к ней свои руки. Камера ушла на второй план, когда репортер затмил собой мертвое тело, укрывая своим запахом табака и ели. Слабо ощутимым, но успокаивающим.
— Идем, Рен. — зовет журналист.
Не мог поверить, что Мартин решил переплюнуть самого Иисуса. Даже если этот старик был причиной, что он не сбежал прочь еще в самом начале пути, остатки эмпатии принялись делать свое дело: Амельрих не заслужила наблюдать такую паршивую смерть человека, с которым виделась не впервой. Может, он и черствый, но не настолько, чтобы лишь упрямо посмеяться ей в лицо из-за «беспричинной» истерики. Рената только сухо кивает, под его поддержкой уходя прочь из церкви. Туда, где запах их не настигнет.
Два близнеца угрюмо открывают им двери. Бывшие враги, теперь они стояли, словно охрана, глядя им вслед, пока пара не скрылась прочь. Лифт, который отвезет их на свободу, был в предельной близости.
Амельрих дает себе небольшую передышку, прежде чем Майлз упрямо поведет ее за собой в очередные шахты, не имея другого пути. Ей понадобится больше, чем психотерапевт. После всех ужасов, что ей пришлось пережить, когда нынешнее состояние шло вразрез с ее реакциями до выхода Волрайдера на свободу, ей нужен был больше, чем психотерапевт. Будет чудом, если ее не упекут в другую клинику, сославшись на бредни шизофрении. В любом случае, было два варианта: она продолжит жить с травмами, забыв про психотерапию напрочь, либо примет эти травмы вместе со специалистом, молясь на удачу не попасть туда, откуда так опрометчиво бежала.
Апшер держит ее за руку, когда она взбирается в узкое пространство. Ноги в последний раз мелькают между решетками — психиатр скрывается во тьме, не разбирая ни зги. Девушка дергается, стоит чему-то липкому врезаться в лицо. Кажется, паутина.
— Погоди секунду.
Рената замирает в коробке холодного металла. Ее вопросительный вздох встречается с не менее раздраженным репортера. Парень кряхтит, когда что-то с громким шлепком падает впереди. Ворчит, сдерживая отвращение в глубине горла.
— Что там? — без энтузиазма интересуется Амельрих, проталкивая себя в узкой шахте вперед.
— Увидишь сама, спускайся только аккуратнее.
Неведение не длилось долго — ноги опустились на мягкую подложку, когда ее за лодыжки вытянули из временного укрытия. Обратив взор под собой, Рената с отвращением отскочила от трупа охранника, бросая всю свою ненависть в сторону журналиста. Тот может только выдавить ухмылку, вскинув камеру перед собой.
— Смешно, взаправду. — хохлится психиатр, отодвигаясь от бывшего жильца здешних мест. Майлз только хихикает, предупреждая все сторонние шорохи.
— Не забуду вовек твоего лица. — на его бледном лице проступает улыбка. Впалые глаза сощурились, оценивая ее с ног до головы. С этой позиции, он напомнил ей что-то из тех времен, когда она не знала, что такое сытость. И впервые она почувствовала, как на щеках выступил давно забытый жар. Боже, сейчас?
Психиатр прячет голову в своих босых ногах, под чужим взором пролетая вперед. Затухающее в ней человеческое внезапно бросилось в разнобой по телу, как черви, которых она не могла назвать неприятными. Скорее, неожиданными. Рената надеялась, что репортер пропустит это мимо, как всегда заинтересовавшись чем-то далеким, идеальным для его карьеры. Только тот не станет скрывать долгих взглядов ей в спину.
До того момента, пока в конце пустых коридоров не раздастся шквал громких ударов в дверь. Амельрих замерла на месте, наблюдая, как тонкая преграда вдалеке расходится щепками. Тело парализовало, стоило звону цепей раздастся вслед за очередным грохотом двери. Кто-то ломился, крупный. Такие звуки она слышала еще в предельной близости своего кабинета, сомневаясь в своем желании повстречать автора этой мелодии звенящего металла. Майлз среагировал куда быстрее, толкая ее в открытый кабинет.
— Что это…
Он затыкает ей рот: Рената видит отражение панического страха на чужом лице, когда губы практически вжимаются в пальцы, пробуя кровь с них на вкус. Амельрих сомкнула зубы, надеясь не получить и капли лейкоцитов. Это не то, что ей жаждалось вкусить за всю свою жизнь. И пока в карих глазах пробегало все малое существование, психиатр слегка дернулась в чужих объятьях. Апшер надеялся, что их не застанет чудовище из коридоров. Репортер сетовал на удачу впервые в своей жизни, пока Рената жаждала быстрее пройти мимо твари, не растрачивая время на бессмысленное выжидание.
Звяк. Шкряб. Аромат гнили и смрад сальной кожи следовал за монстром за стеной, вынуждая пару в одном из кабинетов трястись от ужаса. Далеко не приятный круиз, верно?
Амельрих прикрывает глаза, выдерживая серию ударов и грохот где-то поблизости. Репортер вместе с ней стоит за дверью, где общие шумы могли указать свою конкретику местоположения кого-то хрюкающего, злобно дышащего. Чудовище во плоти, которое она ни разу не видела. Представлять не хотелось. Возможно, безголовые мертвецы — его рук дело.
Журналист легко приоткрыл дверь, вздрагивая от тихого скрипа старых петель. Звон утих, стоило его лицу показаться в коридоре. Рената тихо выглянула вслед за журналистом, по чужому сигналу вырываясь прочь из пыльного кабинета. Психиатр была готова улыбнуться удаче не быть пойманными. Стало подозрительно тихо, стоило двери за их спиной закрыться.
Пронесло?
Амельрих схватила пальцы репортера в объятья сухой ладони, принимаясь бежать в противоположную от зоны грохотов сторону. Ноги натыкаются на осколки стекла, что оставил после себя разбивший окно в подсобку Вариант. Девушка могла только всхлипнуть, подрываясь на месте: Майлз ухватывает ее за локоть, сдерживая от падения. Крупные частицы врезались в мозолистую кожу, что покрылась всеми соками психиатрической клиники. Невозможно разобрать, чья кровь была ее собственной. Журналист шипит, ругаясь на чужую безответственность, а Амельрих не может выдавить себя и слова, ощущая, как кожа горит. На скорую руку пришлось убирать крупные части из ступней, сдерживая болезненные вопли: чудовище могло выжидать где угодно. Оставшаяся мелкая крошка, как пытка иглами, преследовала ее, стоило ей пойти дальше.
— Поросенок!
Рената слышит этот приближающийся звон, в один миг захлебываясь от передавившего ей грудь страха. Репортер рядом с ней матерится, утаскивая напарника за собой. Каждый поступающий удар ноги с полом топил стекло глубоко под кожу, хотя на фоне адреналинового всплеска Амельрих не заметила изменений в теле. Одна лишь настойчивая мысль о спасении требовала ее нестись за журналистом, не разбирая пути перед глазами. Тьма ударила в веки, когда ведущий ее зеленый свет свернул направо.
За ними раздавались скрипучие тяжелые удары. Чудовище в крупных ботинках угрожало продавить пол своим весом, задыхаясь от погони не хуже самой шатенки, что бежала через силу. Репортер чувствовал себя куда лучше, вытягивая ее своим непоколебимым желанием выжить. Кто знает, как быстро она бы откинулась в этих местах, если бы не чужая физическая подготовка.
Психиатр неуклюже вписывается в поворот, когда во тьме ударившая молния явила очертания кухни. Совсем недавно она варила здесь кофе, отпустив на смертный одр Парка, а теперь здесь пахло кисло-сладким ароматом гниения. Этот шлейф уже не вызывал желание опустошить и без того пустой желудок.
Майлз указывает ей на открытое решето шахты — Рената понимает с полужеста, не без чужой поддержки влезая в узкое пространство, уже собираясь вытянуться на подмогу, когда рука на ее лодыжке неожиданно пропадает. Крик журналиста, что поразил черепную коробку, как кувалда, заставил лицо побледнеть.
— Майлз! — она не видит в темноте, что происходит. Только кряхтение журналиста и свинячье злорадство преследователя. Еще один удар молнии дает ей очертания крупной спины с кровавыми проплешинами, длинную толстую руку, что держала в удушливых объятьях внезапно ставшую хрупкой шею. — Блять!
Он умрет, да? Вот так просто, в ладонях жирного мудака-переростка, чье лицо она не могла разобрать во тьме. Вынуждающий ее слушать, как с каждой секундой кислород покидает легкие, а крики перерастают в булькающее загнанное рвение организма вытянуть остатки гнилого смрада в надежде на спасение. Рената дергается вперед, когда из кармана юбки наружу просится что-то вытянутое. Неисправный фонарь в ее руке на секунду мелькает — батарейки на последнем издыхании даруют ей свет, которого достаточно, чтобы психиатр прицелилась.
Замах, дугообразная амплитуда, бросок — хлюпающий удар по цели. Поросячья морда отвлекается, слышится вой Апшера, когда его бросают на пол. Во тьме не разобрать, подействовала ли ее махинация, однако тяжелые шаги бросаются точно в ее сторону, надеясь вытянуть мерзавку из укрытия. Амельрих отползает, из последних сил напрягая связки, чтобы крикнуть:
— Беги!
Все звуки становятся отчетливыми. И то, как репортер встает, забыв напрочь по недавнее удушение, и как звон цепей следует за ним прочь из комнаты. Амельрих кусает пальцы, надеясь, что изворотливый журналист выкарабкается. То, что от нее было нужно, та уже сделала. Все остальное оставалось за Апшером.
Она привалилась к металлу, пытаясь угомонить громко стучащее в ушах сердце. Недавняя погоня могла довести ее до ручки, а неизвестность того, как на данный момент справлялся репортер, усугубляла ситуацию. Кто знает, была ли ее авантюра полезной, и стоило ли ей забыть про брюнета напрочь, спасаясь самой.
Тогда зачем ей было ему помогать? Сердце стукнуло повторно, уже не от страха, а от беспокойства. Чертова
си эмпатия.
Рената прокусила губу до крови, позволяя металлическому послевкусию прокатиться по истерзанным ранам. Эпидермис зашипел, заныл, когда она слизала жидкость языком. Капли пота потекли по лбу. Она бросила взор на ноги — те заревели, припоминая ей ее недавнюю выходку. Попытки очистить стеклянные песчинки не кончились добром — во тьме не видно ни зги и, кажется, стало только хуже. По крайней мере, за нее говорило режущее адское жжение, словно чесотка иглами.
Вместо того, чтобы терзать свои ступни пуще прежнего, Рената принялась высчитывать вслух. Один, два, три… Сбилась. Один, два, три, четыре…
Молния ударила поблизости. Свет упал на лицо, грохот поразил сознание. Психиатр вздрогнула, впервые на своей памяти испугавшись простой грозы. В этом месте все было жутким. Двадцать.
Рената не собиралась высчитывать про себя. Тихое шептание скрашивало тишину на кухне, в том уголочке, где было вечное запустение: сюда редко заходили психотерапевты, предпочитая оставаться в своих кабинетах, частенько перетаскивая кофейные автоматы непосредственно под свои рабочие столы. Блэр не жаловался: сам давно обрел мини-кухню на своей душной территории, не вынуждая себя двигаться куда-то дальше своего блока. Только Амельрих что-то находила в этой уютной обстановке, когда получила повышенный допуск. Во время обеденных перерывов здесь сохранялись ее сладости, чайные принадлежности и сухая продукция. Не грезила долговременной готовкой, предпочитая быстрые перекусы. В редкие выходные удавалось сотворить шедевры. Тридцать три.
Повеяло старым кофе. Вентиляция находилась непосредственно около ее шкафчика, где в самом дальнем уголке завалялась упаковка растворимой бурды, которую она предпочитала не пить. Не была особым любителем, тем более такой чертовщины. Три года назад девушка бы настучала себе за такое, когда любая крошка была на счету. Сейчас это казалось таким глупым. Внезапная мысль приготовить себе что-то в последний раз в этом месте прервалась шипением. Сорок три?
— Двигайся, срочно.
— Майлз?
Репортер влезает, сгибаясь в три погибели. Амельрих практически тюкается носом в журналиста, не веря своим глазам. Живой, тяжело дышащий. До смерти перепуганный: эхо чужих шагов с презрительным фырканьем отвернулось прочь от вентиляционной шахты. Добыча не попалась.
— Святой Отец, черт возьми. — ругается Апшер, вынуждая ее в тесной коробке сдвинуться. — Ненавижу это место.
Рената не спешит уползать из пространства. Под вопросительным взором она продолжила сидеть, умостив одну из ладоней на коленях. Несмотря на долгий отдых, в зобу дыханье сперло. Девушка почувствовала себя жутко уставшей от эмоциональных перепадов, надеясь сократить очередной риск попасться в лапы далеко не дружелюбным соседям.
— Отдохни. — без всякого зазора предлагает Амельрих. — Мы почти у лифта.
Журналист вздыхает, кусает губу: шестерни в голове крутятся, прежде чем он решает неуклюже сесть, головой упираясь в потолок. Не став бороться с теснотой, Майлз уронил лоб на свои колени, вздыхая еще раз. Так, для профилактики.
— И все же… — начинает она, — зачем ты пришел сюда? Откуда знал, что здесь происходит?
— Мне пришло письмо на почту день назад. — глухой голос Апшера спустя несколько минут дрожит из-под куртки. — Сначала думал послать в очередной спам, пока любопытство не заставило ткнуть на ярлык. Аноним мне поведал, что тут творится: о том, как Меркофф с глузду сошли, решаясь создать что-то, что даст им очередные миллионы. Дыра с психами, а такие планы, хах. — карикатурный стан слегка поворачивается в ее сторону. — Давно планировал ткнуть палкой в колесо, только не ожидал, что тут в действительности такой пиздец. Иногда есть ощущение, что меня попросту подставили.
Рената бледнеет. Письмо, полученное журналистом день назад. Повесть о сумасшествии Меркофф, чертовщина из Маунт-Мэссив. Аноним, что решил предать доверие компании, ради того, чтобы открыть миру глаза на зверства, что творились в клинике под их авторством. Предатель… Вэйлон.
— Черт тебя дери. — Амельрих вдавливает пальцы в глаза до мелькающих фосфен. — Парк.
— Ты в курсе, кто отправитель, я прав? — без энтузиазма спрашивает Майлз, придвигаясь ближе. — Думаешь, он все еще жив?
— Сыграл в ящик. Хоть его в последний раз и запихивали в больничную робу. Может, сымпровизировал из себя пациента: они друг за друга могут встать горой, если перед ними простирается поле из безоружных врачей. Не уверена, что ему могло повезти, в любом случае. Если мы выбираемся одним чудом, то попавшийся на своей глупости программист тем более не обладает удачей.
— Ты сказала, что приехала сюда заработать. — репортер отвлекается на окошко камеры — запись все еще шла.
— Я хотела вытащить семью из порога нищеты. Мать пила последние три года. Все деньги уходили на алкоголь, жили как собаки, голодали и рвали последний кусок на шестерых. Старший не выдержал, сбежал раньше, чем это разрослось до губительных масштабов. Мне пришлось растить братьев и сестер самой, но жизнь у помойки такое себе наслаждение. Образование пригодилось, но взяли меня лишь сюда. Платят, просят только молчать, семья в достатке — именно поэтому мне было безразлично все, что здесь происходит. У меня свои эгоистичные цели. — Рената замолкает. — Хоть я и старалась поступать вне намеченного плана, в конце концов это стало бесполезным занятием. И я делала только то, что от меня ожидали. По сути, мы все под прицелом, у каждого семья, по которой способны ударить. Мы все здесь — заключенные, просто кому-то повезло не стать Вариантом. Парку выдали честь опробовать это на своей шкуре: поплатился за свою опрометчивость.
— Когда вылезем отсюда… — репортер кусает губу вновь, сомневаясь в своей свободе, — клянусь, телом лягу, но эту компашку сотру в порошок.
— Странно, что ты говоришь о «нас». — Рената давит улыбку, кутаясь в остатки чистой водолазки. Было ужасно холодно, в запустении шахты, где единственным покровом стали капли затвердевшей крови. — Только недавно ты люто меня ненавидел.
— Задумаемся об этом на свободе. Кто знает, пустят ли тебя за решетку за все деяния. — он жмет плечами, разворачиваясь в узком пространстве. — Идем, мы засиделись.
Рената проникает дальше, уводя за собой журналиста. Темное пространство не хотело быстро заканчиваться, вынуждая ее остановиться. Ничерта не разберешь.
— Эм… — Амельрих вращает головой. — Не можешь дать мне камеру? Тут развилка.
— Наобум не можешь определить? — парирует репортер, заставив ее гневно фыркнуть.
— В мою работу не входила очистка вентиляций от пыли, уж прости. — девушка тянет руку за себя, неловко дергая ею в пустоте. Журналист подозрительно притих.
Шатенка тяжело выдохнула, стоило чужой груди потеснить ее спину. Аппарат показался перед глазами: журналист глядел вместе с ней, куда ведут катакомбы, щекой притираясь к ее растрепанному беспорядку на голове. Уцелевшие три пальца поворачиваются направо, и камера дергается вслед за незатейливым движением. Рената может только закатить глаза на такое упрямство, ниспосланное ей Парком. Как курица-наседка. Вправду, за пару секунд она способна разломить камеру на несколько частей по чистой случайности. Ведь не она два с лишним года работала здесь медсестрой, где точность — второе имя.
Что бы ни говорил Мартин про послание Эксперимента к нему Апостола, фактически, его Богом был программист. То была его работа по проведению любопытных шнобелей куда не надо. А «Апостол» оказался лишь назойливой журналюгой, с манией получить сочный материал первее конкурентов и отсутствием инстинкта самосохранения. Поехать к черту на куличики без всякого оружия, с парочкой батареек и камерой на подхвате. И этого человека она не хотела оставлять, несмотря ни на что. Приелась его страсть, которую медленно высасывало с корнем это место.
И про его страсть она не шутила. Только больной на голову мазохист станет оборачиваться к преследователям, предъявляя объективу всю красоту здешних покоев. Трагеру этого было не отнять. Впоследствии Майлз примет всю ценность жизни, только тогда репортаж уйдет на второй план.
Пришлось вылезать первой, стоило показаться выходу из шахт. Рената зацепилась одной рукой, повисая над полом, как тряпичная кукла. Скользкие пальцы стянулись вниз, вынуждая ее неуклюже упасть на поверхность под собой, подавившись болью от скрюченных осколков стекла под кожей. Единственный лифт в окружении заколоченных дверей стал не иначе, как глоток воздуха. Амельрих отодвинулась, дав репортеру спокойно выбраться следом. Даже легкий шаг вынудил ее пошатнуться.
— Подожди секунду. — не выдерживает девушка, опадая на первую попавшуюся каталку около себя. — Я не продержусь и пары метров с этим дерьмом, подожди.
Свободная ладонь тянется к лодыжке. Под туманным взором журналиста Рената осматривает лишнюю беду на свою голову, цыкая от досады. Глубоко засевшая крошка могла здорово ей насолить, если она не проведет хотя бы первичную обработку. В их случае времени было в обрез, так что такой возможностью она не располагала.
Кровавая дорожка потянулась следом. Бывшая аккуратная пятка покрылась решетом, мозолями и еще бог знает чем, Рената подцепила ногтями только самый крупный из осколков, подавив в себе всхлип. Засело глубоко, она даже не заметила во время погони. Судорожно выдохнув, шатенка вытянула острый кусок из ноги, взвыв раненым зверем. Порядок? Нет, черт, она не знает. Мысли спутались в единое веретено, адское жжение пошло новыми импульсами по телу. Забылось про сквозное отверстие в зоне левого плеча, вся кровь мигом хлынула вниз.
— Сейчас, немного.
Она надеялась, что не показалась в чужих глазах лишним грузом. Калека могла только часто и резко вдыхать, по частям вырывая из себя мелькающие на свету стекляшки, ругаясь, как никогда раньше. Прости, Майлз, в какой-то момент придется тащить на себе тело. Мертвое или живое — неизвестно, но все-таки придется. Не хотелось оставаться или быть похороненной в этом месте. Меркофф уже копают братскую могилу, она четко признавала этот факт. Столько врачей им вовек не сдались, тем более бездыханные. Становится одной из них не жаждалось.
— Порядок, есть. — последняя крупная частичка покинула временного хозяина. Слишком резкий подъем не дал желаемого результата по ощущениям, однако Рената заглушила в себе вскрик, наблюдая, как беспокойство журналиста вырезается на стане с каждым ее неаккуратным движением. Порядок, точно. Все прекрасно, оставалось только сыграть блаженство на лице.
— Может…
— Нет, я в норме.
Амельрих проследовала к лифту, слегка пошатываясь. В голове прошел вихрь, вся комната закружилось в сплошной ураган из пятен и света, однако весь остальной маршрут она даже не запнулась. Так, лишь слегка привалилась к стенке, сжимая зубы до громкого скрежета. Порядок.
Повернулся ключ. Решетки задвигались, затарахтели, пропуская их внутрь. Малая коробка лифта сохранила в себе аромат сырости, который много раз пытались перекрыть хлоркой. Отголосок белизны дал о себе знать, стоило механизму тронуться. Трос поплыл вниз, увозя с собой пассажиров. В глубину рассвета, который откроется перед ними на первом этаже административного блока.
Рената тычется в ладонь репортера, встречая четырехпалую руку с теплом в груди. Все наладится, так или иначе. По крайней мере, пока они не расстанутся: их связывала только лечебница, когда за ее пределами они станут не более, чем знакомыми. Которые прикрывали друг другу спину, шатались в поисках выхода, много кричали, вопили от боли, перегрызали друг другу глотки в приступе агрессии и прочие нелестные отзывы. Дальше — неизвестность, долгожданная встреча с родными и отсутствие цели двигаться куда-то дальше. Они точно переедут, найдут другой дом, подальше от штата, в котором Амельрих потеряла последний отголосок юности. Это далекое будущее, к которому она протягивала руку, сжимая сердцевину с трепетом, облегчением. Спокойствием. Не хотелось думать, как Меркофф падут следом, желая вырезать остатки Маунт-Мэссив. Не здесь, не сейчас.
Не тогда, когда лифт тронулся дальше первого этажа.
— Что… — шепчет Апшер, приваливаясь остатками пальцев к перекрестию металла. Серые стены задвигались перед глазами, когда репортер ударил кулаком по стальному кошмару клаустрофоба, не замечая, как пространство замельтешило. Гудение прервалось его ядовитым матом. Рената вздрогнула, стоило его неразборчивому бормотанию посыпаться из уст. Свихнулся, окончательно. Мартин облапошил их. — Сын Дьявола. Блять!
Свобода помахала ладонью, презренно хихикнув. Священник, что вел за нос, дал им надежду на спасение, оборвав крылья. Забитые птицы в клетке, вынужденные глядеть на свою смерть, приветливо дышащую в лицо. Амельрих не выдержала, коленями раздирая пыльный пол лифта.
— Черт. Черт, черт, черт!
И если трепетание Ренаты прекратилось, то Майлз не собирался замолкать. Бился о прутья, разрывая клюв в клочья, не довольствуясь кусочком воздуха извне. Это не то, что они планировали. Это не то место, куда их должно было занести.
— Майлз…
— Что? Хочешь сказать мне сдаться? — рявкает репортер, полубезумным взглядом темных глаз очерчивая ее лицо. Последний удар, выбивающий из нее дух. — Блять! Бесполезно, твою мать…
Для нее не было какой-то сумасшедшей неожиданностью выходка Мартина. Доверяя безумцам, невольно погружаешься в пучину отчаяния, все меньше притрагиваясь к трезвости разума. Все же, оставаться в позитивном настрое было куда приятнее, чем продолжать панику, тревогу, вызванную перепуганным сознанием. Если ее симфония погибели спета, что ж… Она надеялась, что ее изувеченный труп покажут семье.
Потеряв всю спесь к бессмысленным истязаниям куска металла, Майлз утопил руки в растрепанных волосах, шипя, стоило открытым ранам на обломках костей зашевелится. Сумасшествие. Он проклял тот день, когда открыл письмо. Он проклял названного Парка, проклял самого себя за жажду легкой добычи. Не так он представлял свое схождение со сцены, далеко не так. Утолил свой шкурный интерес, а, Майли?
— Не хочу умирать… — шепчет Рената, потянув нити разума по разным руслам. Все факты, все карты, брошенные на смертный одр, не радовали.
Лифт останавливается, когда яркое голубое сияние стен врезается в веки. Ледяные подвалы лабораторий представляли из себя длинный коридор с дверью в конце, душащее одиночество и тишину. Это утомляло больной разум.
— Да. — только и может выдавить из себя журналист, завидев цельную картину зоны экспериментов. Здесь людей доводили до ручки, а неохотно признанный годным материал оставляли на попечение машин. Если здесь создан Волрайдер, то повторная встреча была не за горами. Под горой.
Найти выход, если такой еще существует. Если надо — пойти по трупам, но вызволить себя отсюда. Это читалось в стеклянных глазах журналиста. Это повторялось в неживых очах Ренаты.
***
