Мой вечный сентябрь

Родился заново. Здесь. Стоило ступить за адские стены, как все, что скрывалось здесь годами, ударило по голове. Похлеще наковальни, которою я был застигнут врасплох.

Начертания Священника уже не кажутся мне навязчивым тоном. Как квест, где ты вынужден собирать все, что копили Меркофф, сбегая прочь от всевозможных преследователей. Верчусь белкой в колесе — ни конца ни края этим страданиям. Затягивает, как болото, трясина. Я не надеюсь выбраться. Если раньше слепая надежда давала мне стимул рвать зубами путь на свободу, то сейчас… Я запутан в катакомбах. Не вижу того света в конце туннеля, о котором заявляют верующие. Только тьма, которую мне приходится подсвечивать в окошке камеры.

Я не единственный заложник обстоятельств. И я не имею ввиду пациентов.

Чем дальше иду, тем меньше мысль о конце посещает меня. Скорее, я смирился. И несмотря на путеводителя в здешних лабиринтах, который свалился, как снег на голову, вытянув меня из лап… забуду об этом. Проще говоря, врач, который оказался в этом дерьме гораздо раньше, чем я, жаждет выжить больше.

Она тоже жалуется на шипение. Удивительное свойство больных разумов синхронизироваться.

***

США. Штат Колорадо. — Убейте его. Убейте Билли. Тогда мы станем свободны.       Мужчина в инвалидном кресле, усопший со временем своей долгой жизни и подверженный всевозможным болезням, выглядел не лучше мумии. Приоткрытый рот дергался в последних стенаниях остатка жизни, за ним рвались вслед конечности, опущенные безвольной массой на каталку. Провода держали его в сознании, как плетение вен, которые давным давно надо было перекрыть. Ложная смерть Доктора теперь развеялась, стоило увидеть его в лицо. Вернике пора было на посмертную пенсию, но тот рвался за невиданным ранее прогрессом. Рената сдержала кривые губы в нейтральном положении, пережевывая зубами его слова. Бедный идиот Билли, да? Она читала протоколы, отчеты. Ни слова об идиотизме. Старикан разыгрался в отца, надурив подростка, облапошил, обернул того вокруг пальца. Грязно и жестоко, преследуя свои цели. Стоило расходному материалу поступить не по плану, так созидатель решился на избавление от лишней проблемы. Презрение опустилось на спину, как ворох игл. Уильям вырвался на свободу, стоило ему понять, каким на самом деле оказался его дорогой «папочка». Когда только она стала беспокоиться о носителе?       Майлз скрывал свою ненависть к человеку за стеклом гораздо лучше. Ни один мускул не дрогнул, только пальцы дернулись, врезаясь в корпус камеры. Он держался, казался достойным примером для Амельрих.       Неказистая тонкая кисть потянулась к клавиатуре. Рудольф слепо ткнул на кнопку, когда за спиной зашумела дверь, позволяя им выйти прочь. Далеко не свобода, очередная миссия, ведь что может сделать больной старик, который одной ногой лежал в могиле? Только послать пару выполнять то, что сам он нашел не столь важным. Почему Хоуп затронул все, кроме больного? Разве ненависть не должна была разрастись до губительных масштабов? Или это остатки разума желали родительской любви несмотря ни на что?       Амельрих шла из последних сил, ощущая, как стекло прирастает к ее эпидермису. Вспомнилась давняя в истории пытка, когда песок залепляли под кожу, пока он не станет единым с ней целым. Без возможности ступить и шагу, вынуждает жить в вечных муках. Не хотелось такой судьбы. Если ее жизнь не закончится здесь. Что-то засосало под ложечкой, предугадывая хреновый для них двоих конец.       Привычка держать репортера за руку никуда не делась. Когда его истерика сошла на нет, явив такого же холодного и сосредоточенного журналиста, Рената вернула себе то хрупкое к нему доверие, не боясь получить удар в спину. Она устала противиться этому чувству, которое давило ей щеки и заставляло терять голос. Эта тирада двух утопающих вынуждала ее проникнуться больше, чем симпатией. Майлз был островком безопасности. В окружении тьмы и поглощающего страха она держалась за эту соломинку, путая благодарность с любовью. Или любовь с благодарностью. Она давно потеряла счет своим мыслям по этому поводу. — Мы задолжали Вернике. — внезапно говорит он, вырывая ее из потока раздумий. — Оставь меня с его трупом на пару часов — верну все без остатка.       Амельрих может только хмыкнуть, продвигаясь дальше по лаборатории. Апшер не был шибким моралистом, если дело касалось вражеского окружения. Рудольф не числился среди союзников — это она поняла, только взглянув на эту морщинистую рожу. Последняя запись в блокноте репортера про Трагера говорила сама за себя. Любитель черного юмора, едкого, с долей ярости и презрения. — Не забудь поделиться. — предупреждает шатенка, большим пальцем оглаживая карикатурные искалеченные руки. — Даю слово.       Пара приближалась к центру трагедии, когда холод проник в сосуды, налив свинцом конечности. Рената ни разу не была в этом месте, ограничивая свой маршрут лифтом, позволяла грузу ответственности перенестись на чужие плечи и сбегала прочь, в пыльную тьму кабинета. Думать о содеянном в тишине. Не могла забыть разочарованных лиц, как ни старалась. Подземелье стало самой жуткой на ее опыте частью. Как овраг, набитый битком черемухой, куда вывозят на расстрел.       Лед нависал, как шипы. Морозец покинул уста, улетая ввысь и разбиваясь о холодный материал. Было ли это настоящим природным явлением, или очередная установка Меркофф, пара предпочитала не думать. Благо, окружение заглушало смрад, позволяя дышать без риска задохнуться. Даже если они привыкли к гниению, что преследовало их по пятам, было приятно вкусить морозную свежесть.       В помещении, куда их затянула эта цикличная череда заблокированных коридоров, оказалось слишком ярко. Красно-желтый рассвет раздирал поверхность пола, смутив обоих. Рената отпустила репортера, влетая в периметр прямоугольного иллюминатора. Военные машины в разброс перекрывали ворота, а там — желтое, выжигающее глаза солнце. Открытые ворота, призывно намекающие на конец кошмара. Амельрих улыбнулась этому чуду, словно впервые глядела на светило. Как сказка, что могла подарить мать природа. Жаль, что пуленепробиваемое стекло держало их во мгле.       Журналист остановился чуть поодаль, прерывая жжение в груди. Психиатр не замечала ничего, предпочитая любоваться светом в окне, как жадный до впечатлений ребенок. Проводив закат в стенах, девушка встречала свой рассвет, рождаясь заново. Ограда все еще сдерживала ее в катакомбах, однако в груди поселилось ясное, как солнце, чувство. — Быстрее. — шатенка хватает дернувшегося Апшера за руку, во тьме не различая, каким напуганным тот казался. — Нужно найти другой выход. Черт с этим приказом Вернике. — Нет.       Собиравшаяся было рвануть с подмогой за спиной девушка остановилась. Брови вскинулись на лоб: даже сквозь мглу в чужих глазах отразилась непоколебимая решимость. — Нужно отключить Хоупа от жизнеобеспечения. Не ради Рудольфа, так ради этого бедолаги. Он существует, а не живет, разве не думаешь? — Майлз, что за беспокойство? Рано или поздно сюда нагрянут сотрудники, которые сделают все за нас, если не сдохнут. Для чего нам переживать об этом дерьме?       Рената потянула еще раз, но хрупкое тело против мужских мышц ничего поделать не могло. Амельрих вздохнула, надрываясь еще раз, не веря своим глазам в происходящий бред. — Прости, Рен. Если хочешь сбежать — не стану останавливать, но кто-то должен положить конец этому абсурду. — отзывается на ее попытки репортер, оттягивая куртку обратно. Психиатр рычит, слепо вбрасывая кулак в чужую грудь. — Кто сказал, что это именно ты? Мартин? Меркофф? С чего ты взял, что именно твоя судьба остановить Эксперимент Доктора? — девушка не замечает, как предательские слезы льются из глаз. — Ты сдохнешь, Майлз, ты сдохнешь там, разве не понимаешь? Волрайдер не позволит тебе так просто отключить Билли, он же его гребаный носитель! Обязательно быть таким упертым бараном? — С каких пор тебя это волнует? — журналист прикрывает карие глаза в гнетущем чувстве досады, отодвигаясь прочь. — Я даю тебе шанс выжить, так почему ты не бежишь, сломя голову? Ты только этого и хотела. — Я разве смогу спать спокойно, зная, что какой-то конченный репортер полег костями ради чертовой справедливости, Апшер? — она втягивает мороз через нос, ощущая, как невидимый барьер выстраивается между нею и Майлзом. Брюнет может лишь сделать спиной шаг прочь, не позволяя сократить дистанцию. — Ответь мне, Майлз. — Моя машина у выхода. Выберешься — сядь и уезжай, забудь это место.       Шатенка рявкает, разрывая стену. Ладонь влетает в лацканы кожаной куртки, сжимаясь в кулак, тянет на себя в сумасшедшем остервенении. Остановить, не дать свершить глупость. — Только посмей, черт тебя дери. — психиатр тушит в своих глазах ярость, пока пелена в них не перекрывает ей весь обзор. Только карикатурная безразличная маска скребется в горле комком крика. Если ей придется вопить в чужой стан, надеясь на осмысленность в зрачках — без вопросов надорвет связки, но позволить сыграть в ящик не даст. — Только посмей…       Репортер вытягивает из внутренних карманов прибор. Шатенка замирает на месте, стоит четырехпалой ладони раскрыться. Фонарик в два раза меньше, чем ее находка, засвечивается на остатках лучей. Он уже решил давно. — Возьми.       Рената трясет головой в отрицании, задыхаясь в вое. Нельзя так, черт тебя дери, нельзя. Она не пойдет в сердце трагедии, ни за что на свете. Она не сможет убежать от нанороя с ошметками на ногах. Амельрих подохнет, будучи пойманной в лапы здешнего Божества. И Апшер это знал. Репортер предполагал, что на этом их пути разойдутся. Скользкий ублюдок. — Прошу тебя…       В последний раз взглянув глаза в глаза, Майлз потянулся к ладони на своей куртке. Отлипшие от кожи пальцы беспрекословно легли в его руку, как влитые. Слегка наклонившись, журналист холодными бледными губами коснулся чужих костяшек, оставляя прощальный свой отпечаток. Рената захлебнулась в немом крике: слезы водопадом хлынули из глаз.       Темная макушка стремительно покидала обзор. Морозная сталь фонаря с двумя оставленными им батарейками вынуждала все тело покрыться холодом. Амельрих осталась одна в своем круизе, разрываясь между волнами разочарования и боли. Репортер прошел мимо таблички с надписью «выход», скрываясь в подземных катакомбах.       Это конец. Окончание всему живому в этом месте.       Амельрих падает на истерзанные колени, вжимая чужую находку в сторону сердца. Болезненный спазм вынудил все естество покрыться мурашками, сдерживая на месте, свинцом наливая конечности. Только что она попросту позволила ни в чем не виновному человеку, что забрел сюда по ошибке, попрощаться с жизнью. И черт его знает, сможет ли покинуть эти стены она сама, или это была бесполезная жертва.       Лаборатория тонет в животном вое.

***

США. Штат Колорадо. — Адель? Адель!       Девушка трясет головой, оказавшись в минутном забвении. Отвлекшись на созерцание природы вокруг себя, Амельрих не заметила, как программист позвал ее с десяток раз, не сдерживая ругани от беспокойства. — Уснула, что ли?       Слегка поморщившись от покалывания под ребром, Аделаида тряхнула волосами. Парк неуклюже выдохнул, в своей усталости взваливая чужое тело ближе к груди. Шатенка медленно выскальзывала из ладоней с каждым тяжелым шагом. — Поставь меня, я попробую дойти сама. — русоволосый дает ей категоричный ответ единичным лишь взором, стараясь сыграть в отца-защитника. — Твои попытки делают мне только больнее. Не шибко тяжело ранили, переживу. — Машина недалеко, уверена? — без энтузиазма спрашивает программист, однако, аккуратно выполняет просьбу. Слегка пошатнувшись от недостатка сил, Адель притянула руку к ране, не вынуждая себя глядеть, что именно она зажимает. Легкий кивок возвращается Вэйлону очередным выдохом раздражения. — Я предупреждал. — По крайней мере, при мне все детородные органы. — шутит Аделаида, надеясь, что это не звучало ужасно. Бледное лицо Вэйлона сжалось в отвращении от одного лишь упоминания. Шея никогда не забудет. — Зашью, когда выберемся отсюда.       Рената описывала девушку перед ним, что медленно начала уходить, как боязливую, но твердо стоящую на своем, сестру. И если страх медленно покидал ее на улице, то упрямство встало всеми силами ему поперек горла, вынуждая лишь горько улыбнуться. Злоба надумана: по правде говоря, Парк хотя бы сейчас мог почувствовать себя героем, выпуская из Маунт-Мэссив еще одного выжившего. Какой-то долг перед старшей Амельрих он все же выполнил. Выдержал этот Ад сам и дал спасение другому.       Аделаида оборачивается к замявшемуся Парку, вытягивая бровь. Застывший Вэйлон отошел на второй план, когда она заметила что-то вдалеке от программиста. Фигуру, что точно так же, как и они, вылетала справа от лечебницы, минуя за собой административный блок. — Парк? — зовет Амельрих, вытягивая лицо в удивлении. — Это…       Силуэт трясет короткими волосами, шатаясь из стороны в сторону. Перекатываясь на ногах, он медленно подходил к воротам, когда остановился, выглядывая партнеров в окружении деревьев. Адель вторила ему, разворачиваясь на пятках. Стоило заприметить высокий рост, обломки очков на носу и ворох растрепанных прядей, как возникшие вопросы отмелись сами собой. Достаточно быстро фигура приблизилась к ним. — Рен…       Аделаида кричит, стоило взревевшей такой искрометной яростью девушке оказаться в опасной близости к программисту и, прицелившись, пригвоздить в чужое лицо кулак. Парк норовил упасть обратно на землю, благо, на последнем издыхании он вернулся в норму, когда психиатр зарычала средней из сестер: — Беги, Адель! — Что?       Шатенка налетела вновь, путая лысую голову очередного Варианта с копной русых волос, боясь не спасти очередного человека, кого она называла родным. Притихший от неожиданности Вэйлон перехватил тяжелые ладони, цепляясь в чужие кисти и диву даваясь, откуда в хрупком враче было столько сил на побои. — Рената, черт тебя дери, это я!       Амельрих ревет раненым зверем, непонятным образом подрезая ему ноги, роняя программиста на спину. Не услышала, не поняла, пока в защитном жесте лже-Вариант не выставил руки, зажимая в веках медовые глаза. Затушившая свою ярость Рената так и осела на чужой талии, с каким-то писклявым придыханием вырывая из глотки: — Вэйлон?       Адель чуть поодаль врывается в эту авантюру, зажимая сестре рот в полном страхе за свою жизнь. Боялась, что та откусит ей палец, ей-богу. — Он свой, Ренни! Он свой, он спас!       Карие глаза несколько раз дают себе волю проморгаться, когда злобные искры вырываются на волю. Лечащий врач убирает родные ладони от своего лица, рявкая охрипшим голосом: — А ты какого черта тут забыла, Адель? — Рената хмурит пушистые брови, с невероятной легкостью слезая прочь с программиста. — Мало мне было этого придурка ударить от непонимания, так теперь еще и ты оказываешься здесь? Что за хуйня, Амельрих? — Я… я… — все слова теряются в задворках сознания. — Я видела эту лечебницу во сне! Я приехала, чтобы найти тебя, а тут произошло что-то невероятное! — Во сне? Какого хрена, Адель? Что за бред ты мне втираешь? Как ты нашла это место и почему ты не дома?       Парк поднимается, встряхивая головой. Красная оплеуха где-то у глаза переливалась рябью в глазах. Проморгавшись, он собрался влезть в чужую перепалку, остановленный гневным: — Не вмешивайся, Парк. — психиатр на абсолютном серьезе шипит, как гадюка, тычком преграждая ему путь к средней Амельрих. — Я сказала тебе не лезть в это, Адель, какого черта ты меня не слушаешь? На кой черт ты уехала из Юты? — Да послушай же… — Отвечай! Я не поверю в бред про сон и прочую чепуху, я требую четкого ответа, откуда ты взяла, что я здесь. — Сон! Это сон, ясно? — рявкает Аделаида. — Я видела психушку, видела табличку «Маунт-Мэссив» и получила ясное представление, что тут творится. Я приехала сюда убедиться, что ты, черт возьми, жива, но встретила лишь кучку трупов и чуть не выжила из ума! — Ты еще и… о-о-о-о, блядство, Адель. — шатенка вжала пальцы в глаза до мелькающих в них фосфен. — Ворота закрыты, как ты пробралась? — Я прошла через прутья…       С присущим драматизмом Рената возводит лицо к небу, практически срываясь на вой. Что не день, то сплошной поток идиотизма друг за другом. И хоть она и мечтала обнять семью, но злость на безрассудство младшей взяла вверх над действиями. — Нужно было уезжать назад! Тебе не было места здесь, твою мать! А если бы тебя поймали сотрудники? Что ты им бы сказала на свою выходку? — Ворота сами открылись. — ворчит девушка, цепляя взглядом свои обутые ноги. — Сымпровизировала бы, не знаю. — Без плана, без оружия, без мозгов! — вскрикивает Амельрих. — Что, если бы я потеряла тебя здесь, Адель? Приехала бы домой, не в курсе, что твой труп пошел на удобрение почвам в горах. Что я сказала бы остальным? — Главное, что все позади! — потеряв всякую аргументацию, Адель могла лишь заплакать. Напряжение, что копилось с три года, вышло на волю. — Теперь мы вместе можем уехать! Забыть это, как сон!       Рената замирает. Забыть, да? Только вот безмозглого журналиста, что оставила позади, ей запамятовать не удастся. — А ты, Парк. — тихо произносит психиатр. — В подземных лабораториях остался репортер, и я без понятия, жив он или нет. Это ты отправил ему письмо день назад, верно? — Куда более важно, что твоя сестра истекает кровью, а о моей выходке подумаем уже за горами.       Бывший врач только сейчас замечает расплывчатые очертания кроваво-красного кратера под ребром Амельрих. С таким же остервенением она заглатывает глазами пробитую насквозь руку, с придыханием возвращаясь к бледному лицу Аделаиды. И они… черт. — Боже, Адель. — девушка забывает про стекло в ногах, вступая в тесное личное пространство шатенки. — Кто это сделал, боже…       Ее ладони тянутся к ранениям, однако напуганная чем-то Аделаида отпихивает их от себя прочь, дергаясь, как ужаленная. Она смотрела только вперед, не желая наблюдать за тем, что с ней сотворили в этих стенах. Кровь продолжала пачкать джинсы, вырывая из глотки психиатра шипение. — Парк, может ты ответишь? — Лучше тебе не знать, с кем мы столкнулись. — переводит тему программист. — Нам пора уезжать, Рен.       Аделаида берет ее за руку, утягивая в сторону ворот. Карие глаза с горьким блеском умоляют пойти за ними. Вэйлон справа с сожалением глядит на ее плечо, закрытое обрезком бинта. Рената знает, насколько дерьмово это выглядит. — Машина Майлза…       Шатенка, вскидывая раненные ноги вперед, достигает скрипучего решета двери, пропуская пару вперед. На рассвете лечебница перестала надавливать башнями, бескрайними масштабами, превратившись во что-то мертвое, пустое. Амельрих окинула ее глазами в последний раз, отшагивая прочь. Красный джип приветливо стоял около охранной будки, устанавливая в груди предзнаменование конца всей кошмарной истории. Парк, хромая, ушел дальше, уже открывая дверь со стороны водителя. Семья двинулась за ним следом, с придыханием влетая в салон, сохранивший аромат кожи, табака и ели. Рената сдерживала слезы, цепляя взором бейджик репортера на зеркале заднего вида. — Эй, Рен. — Парк наблюдал, как девушка сняла его прочь, прижимая к сердцу. Словно считала, что эта деталь непременно держала кого-то рядом, будто никто не остался в катакомбах, так и не выполнив своих целей. — Все будет хорошо. — Надеюсь на это. — тихо, с трепетом произносит она, когда автомобиль задрожал. Снаружи зашевелилась природа, когда Вэйлон вытянул камеру, приближая объектив ко входу. — О, черт тебя дери. — Что там? — подает голос Аделаида на задних сидениях, с болезненным вздохом приближаясь к водительскому креслу, надеясь распознать в окошке что-то, что увидел программист. — Это… — Волрайдер, блять! — клиника мечется в злобе Эксперимента, когда округа в туманном ворохе начинает распадаться перед глазами, затмевая стены больницы. Нанорой неумолимо движется в их сторону, только вот джип не стремился уносить выживших прочь. — Что ты делаешь? Гони, ебена мать! — кричит психиатр, вжимаясь спиной в кожу сидений.       Выхлопная труба захрипела, когда мотор завелся. Вэйлон совершил бешеный поворот, вынуждая вскрикнуть остальных пассажиров, подлетевших в воздухе. Вранглер пробил бампером стальные решетки, со скрипом колес вылетая с территории психиатрической клиники. Промелькнувшая мимо каменная табличка скрылась позади, являя в зеркале заднего вида их главный в жизни кошмар.       Размокшая от дождя дорога заставляла автомобиль петлять, однако, остальное управление прошло без происшествий. Люди в салоне впервые вздохнули, когда Адель рассмеялась, позволяя измученному разуму встретить свое облегчение. — Ребята, я теперь люблю эту жизнь! — хохот вынуждает ее ойкать, когда трепещущие раны вновь напомнили о себе. — Будто заново переродилась, черт меня дери. — Я еще поговорю с тобой о твоем поведении, Амельрих-средняя, не забывай. — Рената выдавливает сухую улыбку, прижимая живую ладонь к жесткой ткани бинтов. Бейджик остался на коленях. — Любопытство сгубило кошку, знаешь? — Не начинай. — Я правильно понял, что вы в одиннадцати часах езды от клиники? — прерывает сестер программист, преодолевая кажущуюся вечной стену из елей. — Это прекрасно, но как поступим с тем, что мой дом гораздо ближе? — Я умею водить. — отвечает психиатр, пожимая здоровым плечом. — Документы я правда забыла, но ничего не мешает мне проехать мимо полицейских точек. Оставим тебя в Колорадо, решай сам, что тебе делать. — Позитивно. — плюет Парк. — В больницу с таким же видом заявишься? — Мы нашли одного врача, который принимает на дому. — предлагает Аделаида, когда взоры взрослых утыкаются через зеркало на нее. — Агата часто болела, а везти ее далеко от нашего района было небезопасно. — И откуда ты знаешь, насколько он компетентен по делам колюще-режущих? — недоверчиво суживает глаза старшая. — Альфред однажды вернулся, забрал большой куш и пару ударов острым предметом. Жив-здоров, ему все зашили. — Альфред! — шипит Рената, уже предполагая, каким образом будет промывать азартные мозги брата. — Zabiję tego dupka. Денег ему мало, что ли?       Глядя на ничего не понимающего в словесности Парка, Аделаида хихикает, но переводить не собирается. Пускай так и остается в своем американском мире, где не было места польскому языку. Хоть где-то у них должны были быть свои секреты. — Сама приучила его к картам. Твоя вина. — Теперь непременно об этом жалею. — соглашается старшая, замолкая.

***

США. Штат Колорадо. Боулдер. 18.09.2013       Джип останавливается напротив неприметного дома, в два раза больше, чем их собственный. Флюгер с отображением голубя накреняется на северо-восток, нависнув над пиком крыши с серой черепицей. Белоснежные очертания стен покрылись пятнами времени, поэтому г-образная крепость Парков казалась старинной, давно выстроенной преградой от внешнего мира. Программист вылетел из авто, хлопая дверью, оставив Ренату и Аделаиду наблюдать за тем, как шатко двигающийся русоволосый мужчина проследовал к входной двери. Он бросил медовый взгляд на них в салоне, слепо тыча в звонок. Трель перелетных птиц зазвучала на пороге.       Из открытого проема показалась темная низкая женщина, с сомнением выглядывающая на улицу. Объятья. Ее рыдания глушила его роба, и Амельрих могла только улыбнуться, внимая воссоединению семьи через стекло джипа. Адель была куда более тронута, захлебываясь слезами. — Теперь мы. — произносит психиатр, уже собираясь перелезать на водительское кресло машины Апшера, когда к джипу приблизилась женатая пара. Шатенка открыла им окно, под ворохом бровей вопросительно глядя на Лизу. Парк когда-то давно произнес ее имя с таким трепетом, который она не могла забыть. — Если вам нужна будет помощь — позвоните. — просит Элизабет, протягивая желтый стикер с очеркнутыми на нем контактными данными. — И спасибо.       Они ничего не сделали. Парк сам выбрался из Ада. — Нет, это Вэйлон помог моей сестре. — отрицает Рената, прикрывая темные глаза. Бумажка легла в ладони, перетягиваясь на приборную панель. — Надеюсь, не пригодится. Прощайте. — Прощай. — программист тянет уста вверх. Обе Амельрих вторят ему, когда Рената неуклюже перебрасывает себя к рулю, дергая ручник. Колеса чертят за собой пыльный след, когда джип скрывается с глаз семейной пары. Адеалида машет рукой в открытое окно, смаргивая слезы. Любая сказка подходит к концу.       Рената уставилась на дорогу, выруливая одной рукой на асфальтированное шоссе. Аделаида позади подозрительно притихла, приникнув к окну, как к единственной отраде в салоне. Рабочий день отрицал появление людей в округе, так что одинокие гуляющие животные из старушечьих домов заменяли собой флору за стеклом. Черные, рыжие пятна мелькали на пути, кидаясь прочь от визжащих колес внедорожника.       Впереди было с десяток часов непрерывной езды, две ночи без сна и взятый по дороге в авто-кофейне капучино, менее горький, чем в лечебнице. Последние деньги оставались только на бензин, учитывая, что единственным платежным объектом в салоне была девушка позади. Рената постучала по рулю пальцами, приоткрывая окно. Даже сентябрьский мороз не останавливал: настолько жаждалось вкусить чистого, пыльного воздуха солнечного штата, который она подпишет на всех картах в доме роковым. — О каком репортере ты говорила? — тихо интересуется Аделаида, отвлекаясь от своего занятия. Амельрих бросила тяжелый взгляд в стекло заднего вида, кусая губу. — Паренек, которого зацепило письмо Парка. — психиатр не знала, что еще сказать, позволяя сестре услышать перебор шестеренок в голове. Думала, очень много и не к месту. — Я спасла его из лап одного хирурга, а он отплатил мне той же монетой. Остаток его пути мы прошли вместе, пока он не уперся в манию справедливости, и мы не разошлись. Думаю, он мертв.       Адель кряхтит, когда перебирается на переднее сидение, желая любоваться личиной старшей, а не ее затылком. Хотелось чтить эмоции, что веретеном промелькали на лице. — Красивый?       Рената смеется, удивляясь черте купидона в крови родственницы. И хоть предательский алый румянец проступил на щеках, она не собиралась потакать чужому любопытству. Девушка лишь сухо кивает, не решаясь прерываться от созерцания дороги. Оставленный на приборной панели бейджик оказался в ладонях Аделаиды. — Майлз Апшер? Внештатный журналист, хочешь сказать? — шатенка хмурится. — Разве не тот, которого мы видели давным-давно в парке?       Старшая сворачивает руль вправо, когда внимает смятению Адели. Внезапные провалы в памяти встали на свое место. Откуда она вообще взяла? — У нас Интернет появился, дурында. Я не хотела оставаться в неведении о внешнем мире, а там заинтересовалась новостями об Афганистане. Вот там-то и прознала о репортере, а по описанию — копия того паренька, да и фотографии дали верное направление. Ты же еще тогда в него втюрилась, хотя скрывала это. — Разве это сейчас важно? — Ну, так как ты у нас даже вдовой не успела стать, думаю, не особо.       Девушка захлебывается воздухом. Настолько хорошая память на лица была, наверное, самой странной характеристикой Аделаиды. Завидев единожды, могла всю жизнь представлять перед собой детально картину чужого стана. А там уже выстраивать свою психологическую картину по портрету. Чертовщина, да и только. — К чему этот разговор про вдову? — ворчит психиатр.       Адель закатывает глаза. — Сама посуди, оба встретились в самой заднице лечебницы, стояли рука об руку, помогали друг другу — разве не типичное начало романа? — Он мертв, Адель. — отрешенно произносит врач, скрывая лицо за растрепанными прядями. — Ничего не попишешь, он сдох в стенах лечебницы. Так что прекрати это дерьмо, я серьезно. — Ты здесь босс. — Аделаида подавляет в себе горечь, внимая, как побледнела сестра в ее глазах. И хоть выплаканные слезы давно высохли на щеках, она могла пролить еще целое море. Только сдерживалась.       Средняя не была уверена в этой идее, вспоминая, как ранее мутная туча черного всполоха приобрела четкие очертания человека. Может, Эксперимент обладал слабостью на солнечных лучах и предъявлял свое естество, а может, ей попросту показалось, но Амельрих не горела желанием тормошить и без того уставшую сестру. Потрясение за потрясением, и от прежней Ренаты не останется и кусочка. Она подумает об этом чуть позже, когда они вернутся домой на длительную реабилитацию. Им всем стоило отойти от кошмара.       Они медленно объезжали Денвер.

***

США. Штат Юта. 19.09.2013       Красный джип пикировал между районами, рискуя врезаться в мусорные баки и ворох оставленных кем-то авто. Ночь опустилась над городом, когда утомившаяся и заснувшая Адель резко подскочила на сидении, то ли поскуливая, то ли попискивая от нежданного пробуждения. Рената не заметила, выруливая на давно забытую ею дорогу, в каком-то приятном облегчении подъезжая к воротам родного дома. Амельрих прознала в нем только раскидистую иву, которая угрожала свалиться на когда-то обветшалую крышу. В остальном своем картина, которая показалась перед нею, не считалась с ее памятью. — Его пришлось создавать из пепла. — бросает Аделаида, не выжидая, когда сестра припаркуется. Девушка вылетела из внедорожника, бросаясь к входной двери, как ужаленная. Не досчитавшись одной ступеньки, средняя Амельрих упала на бетонную поверхность, призывно матерясь на округу. Водитель мог только закрыть глаза, предпочитая не обращать внимания на чужое горе. — Ренни, скорее!       Психиатр покинула салон, забирая ключи с собой, на тот случай, если нелицеприятные соседи позарятся на антиквариат в первозданном виде. Даже если их крепость стала чистой, вокруг нее все еще числился один мусор. Скрепленная из остатков клея чашка на фоне своих побитых собратьев.       Девушка обратила внимание на свою правую ладонь, с какой-то тоской цепляя губами костяшки. Машина позади заблокировалась окончательно, когда Рената проследовала за перевозбужденной приездом сестрой. Новый паттерн их жизни начинался именно сейчас. Длительная реабилитация после кошмара вечного сентября. Но это был ее вечный сентябрь.       Аделаида ударила три раза в дверь, прислушиваясь к шорохам за толстой преградой. Кто-то осторожно подошел к той стороне, видимо, приглядываясь в глазок, когда средняя отлетела прочь от входа, угрожающую задеть ее подбородок. Не дождалась подоспевшей Ренаты, с остервенением прижимаясь к неожиданно выросшему Альфреду. Старшая сестра не могла сдержать улыбки, наблюдая, как лицо брата искренне вытягивается в шоке, зацепив ее за спиной Аделаиды. — Moja matka…       Адель отодвигается, позволяя кудрявому сорванцу настигнуть блудного члена семьи около себя. Альфред даже не знает, разрешено ли ему теперь касаться фигуры перед ним и существует ли она на самом деле, или это его больной плод воображения рисует очертания вытянутого лица и вороха пушистых бровей. Рената цыкнула, притягивая Амельрих за плечи, вжимая в себя настолько сильно одной рукой, насколько позволяла неутихающая боль.       Альфред не заметил, как разрыдался, так непокорно своему титулу мужчины, цепляясь за талию старшей, как за последнюю соломинку своего существования. Родной запах теплого молока, который не сломила череда хлорки и санитарного кабинета. Он вдыхал, как ребенок, чувствуя, что все перед ним реально. И путался еще больше, когда крохи разума твердили ему, что это было подделкой. Правдоподобной, но ненастоящей. Аделаида опровергала все факты, вжимаясь в них двоих с таким же остервенением. — Альфред, я же говорил тебе не откр…       Мимо Бориса прошмыгнула проснувшаяся Агата, заприметившая в окне какое-то движение раньше всех остальных. Сонный младший сын не успел среагировать и как-то подхватить ночную рубашку беглянки, отвлекаясь на то, куда именно побежала Амельрих.       И застыл на месте, так и удерживая внезапно ставшую для него хлипкой дверь. — Ренни, Адель! — пищит Агата, приникая к троим, как влитая. Рената отвлеклась от остальных, с каким-то материнским благословением удерживая тяжелый взгляд бритого наголо родственника. Амельрих не спешил к семье, оценивая перед ним постановку, как чью-то злую шутку.       Рен смеется, хотя сама пуще захлебывалась слезами, практически не воспринимая сквозь пелену никого перед собой. Ее единственная ладонь вытягивается к Борису, умоляя подойти, вкусить запретный плод сказки, внезапно ставшей истиной. И тот не сдержался, подбегая к ним ко всем.       В ту прекрасную ночь даже самый сильный в эмоциональном плане член семьи плакал, как в последний раз.

***

США. Штат Юта. — Не имею даже понятия, где вас могло так задеть, не повредив органов. Еще несколько часов и заражение крови было бы вам обеспечено. Удивительный иммунитет. — с недоверием озирается Уилл Паттерсон, новый личный врач семейства Амельрих. Рената ведет зашитым плечом, отходя от болезненной процедуры, как от огня, который горел на ее теле с каждым разом все сильнее, кровожаднее. — Не хотите объясниться, леди? — Простите, Доктор. — Адель нервничает, когда смеется. — Но это то, что лучше не рассказывать. Считайтесь с неосторожностью.       Психиатр не доверяет человеку перед собой, воспринимая глубокий взор голубых глаз, как чрезмерно любопытный. Ему не было места здесь, тем более, когда операция была завершена. Возникшая в проеме Агата была остановлена его рукой, когда бывшая сотрудница Меркофф дернулась, клацая еле слышно зубами. — Мисс, больным нужен покой. — Но… — Покой.       Старая женщина обреченно покачала головой, утягивая малышку за собой. Рената не доверяла ей еще больше, хоть та куда дольше находилась с ее семьей под одной крышей и ее присутствие было необходимостью. Амельрих’ам нельзя было оставаться наедине, когда все из них несовершеннолетние, в любом случае. Женщину звали так же, как ту медсестру из Маунт-Мэссив, и отголосок прошлого нервно шатался где-то в извилинах. Дальняя родственница не была особо заинтересована судьбой детей, но черви язвительного оскорбления копошились где-то в спине. Она не заслуживала право трогать ее сестру.       Паттерсон поднялся, встречаясь с темным взором глаз Ренаты, воспринимая ее не иначе, как стервозную дрянь. Психиатр запомнила это взгляд, шумно вдыхая носом запах накрахмаленных простыней. — В любом случае, это не мое дело. — соглашается Доктор. — Я оставляю на миссис Маргарет заботу о вас двоих, список лекарств на полке. Не шевелите ранениями, и, молю, никаких резких геройских вылазок.       Прежде, чем выйти за дверь, мужчина среднего возраста поворачивает голову, испещренную морщинами, ведет длинным хвостом волос и, глядя на них исподлобья, внимает старшей из сестер, бросая: — Рад повстречать вас, Рената. Аделаида много о вас рассказывала. — До свидания, Доктор. — менее благодушно отвечает ему сотрудница. Тот лишь жмет плечами, когда уходит с поля зрения и звук входной двери с грохотом разносится по дому. Покинул их скромную обитель. — Я же говорила, что он хороший врач. — средняя не заметила той заминки, искры ненависти, что промелькнула между двумя взрослыми. Без зазрения совести легла на постель, ощущая, как усталость наливает веки свинцом. — Тебе нужно отдохнуть, Ренни.       Амельрих оборачивается к Аделаиде, сжимая в руке кусок одеяла. Даже не верилось, что она могло позволить себе предаться сну, не боясь сделать его последним в своей жизни. Те жалкие минуты в кресле хирурга были ничем. — Не пялься на меня так. — предупреждает Адель, раскрывая свои глаза. — Забыла, что такое спать?       Рената смеется, медленно качая головой. Просто не верила, что кошмары не настигнут ее снова, стоит ей прикрыть веки. Жизнь вряд ли повернется в нужное ей русло. — Нет, нет. — бормочет она. — Просто вижу тебя, нахожусь дома. Это… очень странно. — Прости, но та атмосфера была как ужастик, написанный психически нестабильным режиссером. Вот это было странно. — А ты успела много пересмотреть? — Стоит ли говорить про человеческую многоножку? — Рената с брезгливым воем отдергивается, встречая теплый смех. — Даже она не сравнится. А ты… тебе стоит возвращаться в нынешнюю реальность. Здесь больше нет пациентов. — Откуда мы знаем, не стали ли мы пациентами? — внезапно вспоминает Амельрих, вынуждая сестру сжать в отвращении губы. — Разве ты не видела? Братья и сами не поверили, что я здесь. — Они не верили, что я смогу куда-то пойти за тобой, и что с того? Это уже не важно, не думаешь?       Рен делает короткий вздох, практически не слышимый, определяя происходящее перед собой, как частичную реальность. Мозг все еще кашей расплывался по кабинету Рудольфа Вернике. Ощущение, что закроет глаза — окажется напротив журналиста, глотая сопли и требуя уходить вместе с ней. Может, отпустить его было неверным решением?       Аделаида привстала с мягких подушек, зашитой рукой придавив за грудь сестру, пока та не потонула в глубине матраца. Решительный взор, как приказ. Она брала на себя ответственность за ее безопасность. За ее отдых. — Спи.       Нехотя, но Рената подчиняется. К удивлению, стоит голове дотронуться до неожиданно ставшей мягкой мешковины, как объятья бессознательности захватывают ее в болезненную мглу.

***