little stories about my drows

[до событий первого данжа]       Люпин за свои двадцать лет успел привыкнуть к роскоши — с самого рождения жил во дворце, был обожаемым ребёнком своей семьи, и в целом горя не знал. Наказание Балсинарры и Тахиры в его адрес сам Люпин всегда воспринимал как должную часть воспитания, а поэтому для него самого жизнь была просто идеалом. Даже тот факт, что против его воли его сделали Епископом не омрачнял это не на мгновение.       Ведь Люпин считал, что лучше Балсинарры никто не знал, чем ему нужно заниматься по жизни. Епископ — значит, Епископ.       Несмотря на всё это, Люпин не мог объяснить странное чувство облегчения из-за того, что он находился от матери и сестры куда дальше, чем обычно. Здесь, в городе Морфея, даже Вальсинд чаще улыбался и общался с сыном; причину этого Люпин тоже понять не мог.       Сейчас Шавррет в гордом одиночестве разгуливал по библиотеке в Храме Морфея.       В сравнении с королевской библиотекой Шаврретов и библиотекой Храма Боги Крови, она не была особо впечатляющей. Личная коллекция мага и не могла тягаться с чем-то подобным, каким бы впечатляющим маг не был.       Люпин слегка притормозил, рассматривая обширные полки с книгами, ведь поток его мыслей запнулся о Морфея. Шавврет почувствовал, как его щёки потеплели. Он тяжело выдохнул и уложил холодные дрожащие ладони на щёки, чтобы хоть немного их остудить. Вчера за бокалом хорошего эльфийского вина Морфей казался таким… чарующим. Хотелось даже наплевать на то, что Вальсинд сидел с ними за одним столом, и просто строить глазки местному правителю.       Тахира убила бы его, наверное. С год назад.       Шавррет, чтобы не выглядеть странно (он думал об этом, даже находясь в пустой комнате в полном одиночестве), подошёл ближе к книжным полкам; нужно было делать вид, что он изучал книжные корешки. В основном здесь были книги по магии, связанные с ритуалами и зачарованиями, но также было несколько стеллажей с художественной литературой и романами.       Следовало отвлечься и прочитать хоть что-нибудь.       Люпин потянул руку к книге на верхней полке и резко дёрнулся, когда ощутил на своих пальцах чужие. Он испуганно и коротко вдохнул, резко разворачиваясь. Шавррет вновь густо покраснел, когда взглядом уткнулся в широкую грудь Морфея, скрытую за чёрной тканью рубашки. Насколько глубоко нужно было погрузиться в свои фантазии, чтобы не заметить, как Морфей проделал весь путь через библиотеку к нему? Ещё и зажал Люпина между собой и полкой.       — Дотянуться не можешь, малыш? — спросил Морфей со смешком. Люпин поднял на него смущённый взгляд и даже раскрыл рот, чтобы ответить, но закрыл его, подобно рыбе. — Позволь мне помочь.       Шавррет в ответ смог лишь ровно кивнуть несколько раз. Он вжался спиной в книжную полку, как только Морфей наклонился к нему ближе, чтобы дотянуться до книги.       Морфей протянул Люпину учебник по зачарованию, к которому тот тянулся; Шавррет почти успел забрать любезно преподнесённую рукопись, но Морфей тут же завёл руки за спину. Люпин не успел сориентироваться и непроизвольно прильнул к Морфею в попытке дотянуться до книги.       — Упс, — посмеялся Морфей, и его свободная рука тут же оказалась на талии Люпина. — Я так неотразим, что ноги не держат? — на эту попытку флирта Шавррет машинально, без какой-либо задней мысли быстро кивнул несколько раз. И только услышав над своей головой искренний смех, Шавррет опомнился.       — Я… в смысле… — начал заикаться Люпин. На интуитивном уровне он попытался заглянуть Морфею в глаза, но быстро стушевался. — Господин Морфей, вы уверены, что… — Шавррет не закончил вопрос, не уверенный, как его сформулировать.       Морфей смешливо фыркнул и притянул Люпина ближе к себе. Шавррету пришлось уткнуться носом в ключицу Морфея; о сопротивлении не было ни единой мысли. Либо Морфей был настолько чарующим, либо мужчины-Шаврреты в принципе не были способны сопротивляться.       — Какая Вы прелесть, господин Шавррет, — без какого-либо стеснения сказал Морфей, и Люпин позволил себе выдохнуть и неловко улыбнуться.       До этого Люпин слышал подобное лишь от Ксанри. Вряд ли это одно и то же?

***

[после 1 сессии]       Как только Люпин сошёл со “Слезы Русалки”, он почувствовал, как у него разболелась голова.       Несколько мыслеканалов подключились разом — и личная мыслесвязь с Вальсиндом, и добавление его же в общий канал связи; и, что самое смущающее — личная связь с Морфеем.       “Люпин! Уже вернулись? Всё в порядке?” — первым отозвался Вальсинд, и сын даже не успел ему ответить, как ему тут же прилетела мысль в другом канале связи, уже от Морфея: “Живой… Надеюсь, никто не посмел тронуть твоё милое фарфоровое личико?”.       Шавррет потёр виски и шумно выдохнул. Слишком много информации. Чересчур много потрясений за один день.       Или прошло больше времени? Люпин не имел ни малейшего понятия.       И, если отцу Люпин моментально ответил, что всё в порядке и задание они успешно выполнили, то с ответом Морфею он временил. И врать не надо, ведь “фарфоровое личико” было в порядке, но и рассказывать про раненное плечо не хотелось. Энтропия, конечно, рану затянула, но Хозяйка Гармонии рассудила, что, раз ранение было нанесено, шрам должен остаться.       Люпин боялся шрамов на своём теле. Будто Морфей из-за них будет относиться к Люпину по-другому. Не так трепетно, с каким-то пренебрежением. Будто Тахира, которая из-за клейма на щеке Люпина стала игнорировать его; словно любимую куклу сломали и осталось лишь выбросить её на помойку. Судя по горькому опыту… про шрам рассказывать вообще не хотелось.       “Не тронули”, — только и ответил Люпин в мыслесвязи. Это было нехотя, вымучено, но внутренний канал сглаживал все острые углы. “Скоро приду, моя мечта”.       В своей голове Люпин услышал ласковый смех Морфея. Это и успокаивало, и напрягало одновременно.

***

      После того, как задание наконец-то было выполнено, Люпин почти сразу убежал в реальный мир, ссылаясь на дела.       Прежде, чем он вернулся, прошло уже полтора дня. За это время Люпин уже себя извёл; даже церковного Алхимика не смог попросить шрам свести. Это противоречило их религии; по мнению Александра, шрамы были исключительно украшением.       Вероятно, Шавррет раздувал из мухи слона. Кто вообще сказал, что Морфей обратит внимание на небольшой шрамик?       Воспитание Балсинарры и Тахиры говорило в нём гораздо громче, чем здравый смысл.       Но теперь, когда Морфей прижал его к стене и принялся расцеловывать его лицо, голова у Люпина стала совершенно пустой. Разве что, машинально попытался остановить руки Морфея, когда тот снял с Люпина накидку, оголяя плечи.       — Это что?       Люпин широко раскрыл глаза и замер, когда услышал этот вопрос от Морфея. Он замолк и, похоже, даже перестал дышать. Шавррет просто наблюдал за тем, что Морфей будет делать дальше.       — Кто оставил трещину на моём сокровище? — с большим напором спросил Морфей. Кончиками пальцев он провёл по шраму, и Люпина словно пробило током.       — Это… это был Бехолдер! — вдруг заговорил Люпин. Дрожь в его голосе, казалось, была всегда, как и содрогание во всём теле от каждого прикосновения. — Когда мы на корабле были, он выстрелить в меня успел, и вообще…       — Бехолдер мёртв? — перебил его Морфей. Пальцы он уложил на подбородок Люпина, разворачивая его лицо и заставляя смотреть Морфею в лицо. Шавррет удивлённо замолк, но кивнул. — Вот и хорошо, — сказал Морфей, и Люпину пришлось приложить усилия, чтобы ноги не подкосились от облегчения. — Погоди секунду, — неожиданно сказал он и припал губами к шраму на плече Люпина.       Шавррет замер, краем глаза смотря на Морфея, не в силах повернуть голову.       Когда через мгновение шрам исчез, Люпин растерялся.       С одной стороны — всё было в порядке. С другой… А как долго Морфей будет заботиться о своём “сокровище”? Не станут ли такие сколы и трещины той проблемой, которая Морфею вскоре наскучит?       Люпин тяжело рвано вздохнул и решил сосредоточиться на ощущении губ Морфея и надежд о том, что совсем скоро Морфей запрёт его в золотой клетке.       Он слишком много думает. Надо с этим завязывать.

***

      Утро — хотя, правильнее сказать пробуждение, — было добрым.       Люпин сонно выбрался из-под одеяла и потянулся, оглядываясь в спальне Морфея. Обычно собранные в высокий хвост волосы были теперь распущены и растрёпаны, а голые ключицы и бледная грудь были покрыты следами поцелуев.       Это не изъяны, если их оставил сам Морфей.       Шавррет ойкнул и дёрнулся, когда заметил Морфея, лежащего рядом. Тот уже был в одежде, выглаженный и опрятный — разве что, на голове было гнездо. Морфей поймал ладонь Люпина и поцеловал её; у Шавррета по позвоночнику пробежали мурашки.       — С пробуждением, — мягким голосом сказал Морфей.       — Доброе… — Люпин запнулся и улыбнулся сам себе, качая головой. — Здравствуй, — исправился Шавррет. Морфей улыбнулся в ответ и на свободной ладони протянул Люпину что-то блестящее. — Хм? — Шавррет промычал и взял крестообразный амулет в свои ладони. — Ох, не стоило, Морфей, не ст…       — Это подарок, — настоял Морфей и накрыл раскрытые ладони Люпина своими. — Считай, что это подарок для меня. Чтобы я был спокоен.       Люпин задумчиво кивнул и рассмотрел амулет внимательнее.       В груди сразу что-то сдавило и скрутило. Ему впервые делали такой подарок. Лично для него.       Ему точно стоило меньше думать.       Если вокруг них времени не существовало — разве стоило переживать о том, что это закончится слишком быстро?

***

[после 2 сессии]       Сегодня Люпин ночевал в своей постели, в мире Терры, в Церкви Бога Крови…       …и чувствовал себя совершенно не на своём месте.       Он всю ночь ворочался, не мог даже думать о том, чтобы заснуть. И, о боже, всё время этот… Морфей, Морфей, Морфей! И за какие грехи Люпин его встретил? А может и не за грехи вовсе?       Люпин уже себе всю голову сломал вопросом, почему Вальсинд позвал на это задание именно его. Потому что Тахира отказалась в штыки? Потому что Балсинарра для него дороже жизни, и он бы ни за что не подверг её опасности? Потому что у Ксанри невовремя протез забарахлил? Чёрт, Люпин попал в эту передрягу по ряду слишком большого количества случайностей. Он не должен был быть в Мире Грёз.       Но он был.       И даже некому пожаловаться на боль в груди и голове. Балсинарра — оставит магический ожог, что корыстно пройдёт на утро, и доходчивым криком объяснит, чтобы своим делом занимался, а не о Морфее думал. Тахира — тем более его отчитает, ведь Люпин до сих пор, по её мнению, был её собственностью; слишком уж много их матушка разглагольствовала про чистоту крови. Ксанри? Мог разболтать. Вальсинд?       …отец, возможно, и поймёт. Но Балсинарра держала его на слишком коротком поводке.       Морфей был тем первым и единственным, кто не относился к Люпину, как к пустому месту. Возможно, это печально; для матери он был тем, кого суждено было отдать ради сделки с Богом (а значит, и воспитывать можно было спустя рукава), отец всегда был отстранённым, а подчинённые… онивынужденыбыли слушать его и не кривиться. Да и всё равно кривились и шептались за спиной, даже магом контроля быть не нужно, чтобы это понять.       Вероятно, Морфей относился к нему как к красивой статуэтке или милому пушистому питомцу. Но даже это было лучше. Люпин готов быть тем, кого не слушают, но кем искренне любуются, и готов быть верным псом, если при его смерти прольётся хотя бы одна слеза хозяина.       Люпин закрыл лицо ладонями и чуть не взвыл от ощущения грубого клейма под нежными пальцами.       Его держало так много в этом мире. И при этом ни к нему он не был привязан душой, лишь телом. Телом, которое Морфей так ценит, что готов поцеловать каждый шрам; без каких-либо вопросов.       Пусть Люпин и был бы самым счастливым существом на земле, если бы Морфей с интересом и нежностью расспросил его о каждом шраме. Но такое не приходило ему даже в самых смелых и отважных снах. Быть по-настоящему любимым — на самом деле дражайшее и скрытое желание. Даже подсознание старается о нём не напоминать.       Быть Епископом он не хотел. Быть нынешней и будущей подстилкой для старшей сестры, лишь бы род продолжался — и врагу не пожелает. Неважно, каким паршивым и матриархальным было воспитание, что ему дали; рядом всегда был пример того, что отец счастлив не по-настоящему, а лишь слегка отбившийся от семьи Ксанримозиир светился рядом со своим мужем ярче солнца. А Алекс, что постоянно ставил своего супруга, Архиепископа, в пример?       Люпину хотелось, чтобы и про него так рассказывали. С обожанием в голосе, глазах и каждом движении.       Вряд ли ему удастся найти нечто подобное, пока он будет частью семьи Шавррет. В Церкви, может, и повезёт.       Только Бог Крови не откликался в груди. Хотелось быть безумным фанатиком, верующим, разбивать свой лоб в кровь ради высшей цели, даже если та фантомна, далека и неясна. А вот Бог Сновидений… лишь собственной персоной был тем, ради кого Люпин был готов лишиться души и тела. Стать крупицей, что поможет вымостить путь для Морфея в самое светлое и чудесное будущее.       Любить луну — сложно.       Луна не замечает влюблённых блестящих глаз. Они для неё слишком малы и ничтожны.       Всё, что Люпину было подвластно — ложиться под Морфея каждый раз, когда последнему взбредёт в голову. И Шавррет должен быть это счастлив. Для Морфея он будет вспышкой в его бесконечной жизни; Морфей же будет для него целой жизнью. Это одновременно и разбивало сердце, и грело его так, что тепла хватило бы всем церковным прихожанам.       Люпин взглянул на светящийся амулет у себя на тумбочке.       Может, он мог сделать что-то ещё?

***

      Шавррет дрожащими руками запер за собой дверь в лабораторию.       Он находился в Храме Морфея. Сбежал сюда, подобно жалкой собаке, поджавшей хвост. Немного подумав, пытаясь собрать мысли воедино, Люпин подвинул к запертой двери ближайший стул, чтобы ещё и подпереть её. Шавррет пытался дышать ровно, но получалось из рук вон плохо.       В его бесконечной сумке было необъятное, непостижимое количество реагентов и артефактов. Его Церкви и четверть этого не снилась в лучшие времена. А тут…       Если он когда-либо явится в Даркхол, остальные Шаврреты съедят его заживо. Балсинарра зажарит, а остальные забьют камнями, пока в пепел не превратился. И в Церковь, что ещё сегодня утром принадлежала ему, путь был заказан. Бросят его на Алтарь и отправят прямиком в кипящие котлы Аиматры.       Городу теперь не хватит на элементарные нужды. А у Алекса и без того сотни забот.       И это всё из-за Люпина. Он чувствовал себя одновременно мерзко, испуганно и… так свободно! Невероятно свободно. Будто за спиной выросли настоящие крылья, а не их жалкое фантомное подобие. Люпину казалось, что теперь ему подвластно всё, что угодно, он мог горы свернуть и глазом не моргнуть.       При условии, что он останется в Мире Грёз.       Он подбежал к одному из столов, почти что роняя алхимические колбы и перегонные кубы в поисках мела. Обокрал целый город, целую церковь, а ритуальные принадлежности благополучно оставил в своих покоях, куда уже никогда не вернётся. А если бы всё пошло крахом из-за такой мелочи? А если бы здесь не было нужных реагентов?       Люпин упал на колени перед алтарём и, начав бубнить что-то нечленораздельное, лишь бы перестать дрожать, начал рисовать ритуальный круг.       Его длинные рукава мантии Епископа стирали круг вслед за движениями Люпина; тот резко оторвал мешающуюся ткань, высекая из зачарованной одежды магические кровавые искры.       Кожа под кровавым кольцом покраснела, но Люпин был слишком сосредоточен на ритуале, чтобы это заметить.       Когда круг замкнулся, а руны вокруг него воспылали магией крови, Люпин чуть ли не швырнул бездонную сумку в центр круга. Дело оставалось за малым.       Много собственной энергии, сосредоточенность и выученный текст, зазубренный так, чтобы от зубов отскакивало. Три ночи без сна он провёл над книгами в библиотеке Морфея; теперь Люпина можно было разбудить посреди ночи, и он сможет отчеканить этот ритуал по буквам.       Руки, прижатые друг к другу в молитвенном жесте дрожали сильнее, чем от северных морозов.       У Люпина хлынула кровь из носа, а кожа под кольцом вместе с меткой на щеке нагрелись настолько, что, будь Люпин в сознании, он бы визжал. Пока губы сами собой шептали слова ритуала, в голове звенела лишь одна мысль.       Лишь бы всё получилось.       Лишь бы не зря.       Если бы в ушах Шавррета не стучала кровь, он бы слышал нарастающее гудение ритуала. Внутри бесконечной сумки что-то трещало и хлопало; она вибрировала в воздухе. Возможный взрыв может оставить Люпина без рук и ног.       Но разве это будет что-либо значить? Когда проделан такой путь, совершено такое серьёзное преступление, а моральный компас сломан… было уже слишком поздно жалеть.       Красный кристалл приземлился в раскрытые ладони Люпина.       Он только успел раскрыть глаза, чтобы взглянуть на своё творение, как всё его тело прошибла сковывающая боль. Люпин закричал во всё горло и согнулся напополам, прижимая кристалл к своей груди, будто тот мог разбиться.       Его левую щёку и палец, на котором ещё мгновения назад красовалось кольцо, словно разъедало кислотой. Магическая мантия искрилась, распадаясь на куски и превращаясь в лужи крови при соприкосновении с полом. Совсем скоро на Люпине остались лишь блуза и брюки, а пол лаборатории был залит кровью.       Но это было меньшее из двух зол.       Когда у Люпина не получилось раскрыть глаза, а кисть правой руки стала неестественно дёргаться, он запаниковал и закричал пуще прежнего, не в силах сдержаться. По щекам что-то потекло — то ли слёзы, то ли кровь, то ли всё вместе.       Люпин даже не слышал, как запертая дверь с грохотом раскрылась. Понял это только тогда, когда чьи-то сильные руки с силой сжали плечи Шавррета и попытались его развернуть. Он слышал всё будто сквозь плотную толщу воды, и его с силой встряхнули несколько раз, чтобы привести в чувства или хотя бы сделать так, чтобы он прекратил вопить во всё горло.       — Люпин! — донёсся до него голос сквозь тонны ваты. Его ещё раз со всей силы встряхнули, и ему удалось открыть глаза.       Точнее, единственный оставшийся глаз.       Он увидел лицо Морфея. Не взволнованное, не переживающее… озадаченное.       Люпин закашлялся, переставая кричать, и на пол упало несколько капель крови из его рта. Морфей поднял лицо Люпина, крепко сжимая пальцами утончённый подбородок. Шавррет смотрел на него ошалевшим и расфокусированным взглядом, пока второй глаз стекал по щеке вместе со слезами и кровью. Половина лица Шавррета была одним большим ожогом, а от метки Бога Крови не осталось и следа.       — Ты меня слышишь? — с напором спросил Морфей. Люпин рефлекторно кивнул. — Что случилось? Что ты вообще натворил? — Морфей придвинул Люпина ближе, чтобы иметь лучший обзор на комнату. — Что за ритуал?       — Я… я… — голос Люпина был хриплым и тихим. — Я создал стабильный кристалл! — поделился он и с трудом отнял руки от груди, демонстрируя кристалл. Тот издавал тихое гудение и светился мягким красным светом. Одного пальца, где раньше было кольцо, словно никогда и не было.       — Что? — Морфей нахмурил брови и взял кристалл в руки, с интересом разглядывая его. — Но… чёрт, откуда у тебя столько… если я увижу, что мои склады пусты, Люпин, я…       — Даркхол ждёт голодный год, — сказал Шавррет тихо, согнувшись и обняв себя за плечи. Ему было тяжело чувствовать на себе внимательный взгляд. Пусть глаз у Морфея и не было, Шавррет готов был поклясться, что чувствовал, как его сверлят взглядом. — Да и Бог Крови, кажется, наказал меня за отступничество и предательство семьи, — Люпин нервно, почти неслышно посмеялся. Говорить об этом вслух ему в самом деле казалось жутко смешным.       — А с этого момента поподробнее, — Морфей осторожно коснулся того, что осталось от пальца Шавррета, затягивая рану. Затем рука переместилась на лицо Люпина, и тот тут же прильнул к исцеляющему бережному касанию. — По порядку, Люпин. Что ты сделал?       Шавррет несколько раз глубоко вздохнул носом, чтобы хоть немного привести мысли в порядок. В ушах всё ещё звенело из-за боли и того, как много энергии он потратил. Он готов был упасть в обморок, но какие-то неведомые силы держали его в сознании.       И обладатель этих “неведомых сил” стоял рядом с ним на коленях.       — Я предал свою семью. Свою церковь. Оставил их без гроша в кармане, — тихо говорил Люпин, чувствуя тепло чужой руки на своей щеке и закрыв единственный глаз. — Бросил их. Оставил позади.       — И это всё ради кристалла? — голос Морфея стал мягче. Он будто улыбался, но веко стало слишком тяжёлым, не позволяя Люпину в этом убедиться.       — Ради тебя, — прошептал Шавррет и почувствовал, что его заключили в объятия.       …объятия?       Что-то новое.

***

      Люпин сел в постели, с трудом приходя в себя.       Он чувствовал себя помято из-за полученных травм и того, как серьёзно его эхо и магия изменились за прошедшую ночь. Но одновременно с этим ощущения были удивительно хорошими, ведь Морфей помог ему пережить этот мучительный сон.       Что-то в отношении Морфея к нему кардинально изменилось. Но Люпин пока что был слишком рассеян, чтобы понять, что именно; будто после затянувшегося наркоза.       Шавррет повернул голову, чтобы осмотреть другую половину спальни; теперь ему требовалось куда больше движений головы. Отсутствие глаза очень явно давало о себе знать. Люпин дёрнулся и почти подскочил на постели, когда увидел крылатую фигуру в дверном проёме.       — Отец, я…       — Прежде, чем ты начнёшь оправдываться, позвольмнесказать, — Вальсинд тяжело вздохнул и покачал головой. На ней прибавилось седых волос с их прошлой встречи, и Люпин, заметив это, почувствовал щемящее чувство стыда глубоко в груди. — Я горжусь тобой.       — Что? — нервно посмеялся Люпин и заправил волосы за ухо, пытаясь сообразить, что он только что услышал. — Брось, отец, что ты…       — У меня был шанс сжечь все мосты и сбежать двадцать лет тому назад. Бросить всё и единственный раз в жизни подумать о себе, — сказал Вальсинд с горечью в голосе и отвёл взгляд. — Но я струсил тогда. Так что я горд тобой, — Люпин внимательно наблюдал за ним. Он сел на край кровати, инстинктивно пытаясь искать шаги к отступлению. Прямой опасности не было, но новые седые пряди на голове Вальсинда доверия не внушали.       — И тебе было, с кем сбегать? — осторожно спросил Люпин. Вальсинд выдохнул и лишь размашисто кивнул пару раз, как болванчик. Было видно, что развивать эту тему Вальсинд не собирался. — Мне жаль, — Люпин опустил голову и неловко потёр шею. Столь серьёзный разговор с отцом впервые за двадцать лет ощущался странно. Будто этого не должно быть.       Словно Вальсинд должен был пронзить Люпина мечом, пока тот спал, а не высказывать слова гордости.       Люпин с одной стороны был рад тому, что его голова всё ещё находилась на плечах. А с другой — он абсолютно не понимал, как себя вести.       — Морфей просил тебя зайти в лабораторию, когда проснёшься, — сказал Вальсинд, тоже неспособный к поддержанию диалога. Люпин кивнул, давая понять, что всё понял.       Хотелось узнать, как отреагировали Балсинарра с Тахирой, и что будет дальше с храмом. Но с другой стороны… эта информация либо ничего Люпину не даст, либо заставит Люпина чувствовать себя ещё более виноватым. А это чувство и без того разъедало его изнутри.       Прежде, чем Люпин решился сказать хоть что-то, Вальсинд развернулся и пошёл прочь из спальни.       Люпин закрыл лицо руками и шумно выдохнул через нос. Понимание отца значило для него так много, и в то же время не стоило и свечи. Люпину впервые довелось узнать, что такое семейная поддержка в тот самый момент, когда она перестала для него что-либо весить.       И плакать от такой несправедливости впервые в жизни не хотелось, хотя Люпин был жутким плаксой.       Либо он повзрослел, либо стал невыносимо глуп. Но он был рад любому из этих раскладов.       Ведь местные стены спальни на него не давили, простыни не казались скопом игл, из какой бы дорогой ткани они не были пошиты. Одежда, в которой он был, была ему на несколько размеров больше и пахла Морфеем — и Люпин о большем не мог и мечтать. Он больше не вернётся в родительский дом. Больше никогда не запрётся в комнате от сестры, лишь бы тихо разреветься в подушку и чувствовать липкое чувство того, что его использовали.       Вместо тёмного дерева и холодного камня вокруг — светлый дворец с огромными витражными окнами. Вместо наручников и обязательств к продолжению фамилии — бесконечные грёзы рядом с тем, кто будет его лелеять и носить на руках.       На душе было гадко. Но это пройдёт.       Он поднялся с кровати, и его голова не была тяжёлой, как каждое утро его жизни. Это чувство зовётся свободой, наверное?       От мысли, что Морфей хотел его видеть, на лице невольно расцвела кроткая улыбка. До этого Морфей обращал на него внимание только в том случае, если сам Люпин пытался навязываться.       А теперь Морфей его ждал.       Люпин надеялся, что сделал правильный выбор.