and all i loved, i loved alone

Его комната довольно маленькая и неприметная, однако она находится рядом с кухней. Неплохая сделка. В тот вечер Эдгар расставляет всё так, как ему нравится: книжная полка заполнена романами, которыми он баловался, когда у него были лишние деньги, письменный стол заставлен блокнотами, бумагой и ручками, всё под рукой, ящики забиты старыми стихами и рассказами, довольствующимися тем, что их оставили в покое. Его блокнот, в котором хранятся газетные вырезки и десятки трупов, всегда при нём. Когда он освобождает свою квартиру в Мидтауне от всего хлама, накопившегося за последние два года, ему не с кем прощаться, кроме плакатов в коридорах и старого объявления об обслуживании, которое висит на лифте столько, сколько он там живёт. Ты уезжаешь? спрашивают они. А когда вернёшься? Это же не очередная командировка, правда? Без тебя всегда одиноко. До свидания, говорит он им. Простите меня, говорит он им. Он не знает, что ещё можно сказать. Фицджеральд, конечно же, в восторге. — Я так рад, что ты наконец-то принял решение, — восклицает он и начинает поэтично рассказывать о миссии Гильдии, видении, цели и прочем — бо́льшая часть этого уже отложилась в голове Эдгара, но он не удосужился достать информацию, чтобы просмотреть её, как обычно делает с вещами, которые не хочет перечитывать, когда слышит их впервые. Он кивает и бормочет речь, беззвучно подписывая контракт, который Фицджеральд протягивает ему — там есть обещание предоставить ему комнату на Моби Дике как можно скорее, тем более что он был «таким ценным активом» для Гильдии всё время, пока был связан с ней, и предложение начать собирать вещи и уладить дела с арендодателем. Всего через два дня он уже лежит на кровати, на дирижабле, направляющемся в Салем, штат Массачусетс, — как сказала ему Луиза, за новым членом, чья способность, очевидно, слишком ценна для Гильдии, чтобы от неё отказаться. — Он твой ровесник, — говорит Луиза за чашкой чая, которую приготовил для неё Эдгар. — Может быть, ты с ним поладишь. — Я не собираюсь заводить друзей, — бормочет Эдгар. — Вам не обязательно быть друзьями. Иметь сильного союзника — всегда разумно. Иногда забавно, как кто-то вроде Луизы превращается из нервной и сострадательной девушки в ту, для которой практичность и стратегическое мышление превыше всего. Эдгар бросает на неё взгляд, который точно говорит ей, о чём он думает, и она краснеет. — Ну, ты знаешь, что я имею в виду, это принесёт тебе наибольшую пользу… — Верно, — он смотрит в окно — Луиза всегда задёргивает шторы, хотя солнечный свет чаще всего проникает сквозь тонкую ткань. До Салема отсюда ещё несколько часов пути, если он правильно рассчитал. Обычно так и бывает, но это лишь заставляет вспомнить острые зелёные глаза, самодовольную ухмылку и осознание того, что когда это имело наибольшее значение, когда его гордость рассчитывала на то, что он сможет удержать её в вертикальном положении, он потерпел неудачу, настолько ужасную и уморительную, что он больше не может доверять ни одной мысли в своей голове. Потому что — что если то, о чём он думает сейчас, тоже неверно, что если до Салема осталось два часа и шестнадцать минут, а не два часа и двадцать три, от которых он вёл отсчёт, что если в следующий раз, когда ему придётся раскрывать дело, он совершит ошибку, которая будет стоить больше, чем просто гордость… — Эдгар? Он отрывает взгляд от окна. Солнечный свет всё ещё струится внутрь, не оставляя его без внимания. (Это напоминает ему о… нет, он должен перестать думать о нём.) — Прости. Я… задумался. — Я знаю. Я вижу это, — Луиза делает глоток из своей чашки и выдерживает паузу, прежде чем снова заговорить. — Ты уверен в этом? Это искренняя обеспокоенность, которую Эдгар ценит, но. — Даже если бы это было не так, сейчас я ничего с этим уже не сделаю. Я уже подписал контракт, — он пожимает плечами. — Ты знаешь, что случится, если попытаться покинуть Гильдию, — он сам был свидетелем таких инцидентов, когда был их «убийцей по вызову». Был единичный случай, когда кто-то успешно сбежал, и, конечно, он был тем, кто преследовал беглеца. Луиза вздохнула. — Наверное. Но… я не знаю. Почему ты решил, что вступление в Гильдию поможет тебе снова встретить Ранпо? — Встретить? — Э-э. Я имею в виду… победить, конечно. Эдгар откидывается на спинку кресла и перебирает выбившуюся нитку на рукаве жакета. Всего два года, а он уже начинает рваться. — Думаю, я изначально планировал присоединиться к ней, и то, что произошло в Японии, стало последней каплей, — бормочет он, старательно избегая её взгляда. Хотя он знает, что Луиза никогда бы этого не сделала, он не хочет поднимать глаза и снова видеть снисходительную жалость, вспоминать выражение лица Ранпо в тот раз. — На что ещё я гожусь? Я хорошо выполняю свою работу здесь. Убиваю и раскрываю дела. Больше ничего. Я точно не смогу найти честную работу, учитывая, что я всё ещё разыскиваемый преступник, — даже если новости о нём значительно поутихли, вряд ли Ройстер забыл о нём. (А может, и забыл — может, он забыл Перри, парня-журналиста на полставки, и помнит только Эдгара Аллана По, убийцу детей.) — Ты хорошо пишешь. — А это принесёт мне деньги? — за два года, проведённых в Нью-Йорке, он пробовал подавать статьи в журналы и газеты, но большинство из них вернулись с письмами об отказе — они не принимали анонимные статьи, статьи не соответствовали их тематике, статьи были слишком странными для них. После пятого отказа Эдгар просто перестал писать; легче было писать только для себя и делать вид, что он не слышит писем, которые смеются и издеваются над ним из мусорного бака. Луиза снова вздыхает, достаточно тяжко, чтобы сдуть прядь светлых волос с лица. — Ты всегда можешь попросить Фрэнсиса свести тебя с издателем или агентом. Он владеет по меньшей мере дюжиной типографий. — Может быть, — допускает Эдгар. Способность нового члена называется «Алая буква» — именно это Эдгар узнаёт о нём первым, а не его имя. Люси заходит к нему в комнату вечером, чтобы погладить Карла, что стало её привычкой, и насмехается над тем, что «новичок» думает, что он такой «крутой» только потому, что может «управлять кровью, типа, ну и что, я тоже так могу, если очень постараюсь». Это отрывает Эдгара от бумаги. — Что он может? — Управлять своей кровью или что-то в этом роде, — Люси закатывает глаза и продолжает чесать Карла. — Для меня в этом нет никакого смысла. Лу говорит, что он может управлять своей кровью и превращать её в святые слова, которые можно использовать как в атаке, так и в обороне. Хотя на самом деле я не знаю, как это работает. — Хм. Он может управлять кровью других людей? — если бы он мог, ему было бы очень легко убить любого, кого он захочет, даже не пытаясь, и Эдгар мог бы понять, насколько это ценно. Люси пожимает плечами. — Может быть? Но хуже, чем своей собственной? Не знаю, По. (Она отказывается называть его Эдгаром, потому что, видимо, это старинное имя, а По произносить веселее. Эдгар вообще не понимает детей.) Почему бы тебе не спросить у него самого? Эдгар получает такую возможность несколько недель спустя, когда Фицджеральд вызывает его и Натаниэля Готорна к себе в офис для выполнения задания. Всё как обычно — выследить кого-то, кто насолил Гильдии, дать ему шанс исправить свои ошибки и убить его, если тот откажется (а он обычно отказывается). — Зовут Марта Хант. Она известна своей изворотливостью, — говорит им Фицджеральд, уделяя бесконечно больше внимания Готорну, чем Эдгару. — Вот почему нам нужны вы оба. Готорн, я бы хотел посмотреть, насколько ты подходишь Гильдии. Нейтральное выражение лица Готорна не дрогнуло. — Да, сэр. — Просто «Фрэнсис» пойдёт, правда. Готорн ничего не отвечает, хотя Эдгару кажется, что он видит, как углубляется борозда меж его бровей. В Конкорде, штат Массачусетс, Луиза желает Эдгару удачи и бросает нервный взгляд на Готорна, прежде чем удалиться в свою комнату. Готорн молчит всю дорогу до Старой усадьбы — последнего места, где видели цель. Он знает, что сейчас самое время спросить о технических аспектах его способности, узнать, насколько далеко может зайти его контроль над кровью, увидеть, что он действительно может сделать, если приложит все усилия, чтобы манипулировать жизненной силой людей. Но каждый раз, каждый раз, когда он думает что-то сказать, приходит мысль, настойчивая и неотступная — а что, если ты скажешь что-то не так? Что, если ты облажаешься, совершишь ошибку, сделаешь что-то, чего не сможешь исправить, и испортишь нейтральные отношения с коллегой? А вдруг, а вдруг, а вдруг, а вдруг… И Эдгар перестаёт думать и позволяет им идти в безмолвии. Он думал, что покончил с «что, если», когда окончил старшую школу — кажется, это было так давно, что он переосмыслил всё, что говорил и делал. Эдгар говорил и делал всё беспристрастно, с расчётом и не более; здесь не было места эмоциям, и холодная рациональность безошибочно помогала ему во всём. Он никогда не оступался, ни разу — до тех пор. До Ранпо. И вот теперь та же душераздирающая тревога вернулась, грызёт его мысли, сковывает каждое слово и движение, до тех пор, пока он не может ничего сказать, ничего сделать, лишь раствориться в ничто от изнуряющей уверенности, что всё, что он скажет и всё, что сделает, будет ошибкой. Теперь он не может доверять ничему — ни своим словам, ни своим действиям, ни своим мыслям. Ранпо понадобилось всего несколько секунд, чтобы поставить его в тупик и выставить его просчёты на всеобщее обозрение — что мешает остальным сделать то же самое? — Мы на месте. — А? — Эдгар смотрит вверх. Над ними возвышается Старая усадьба, полная туристов, делающих снимки, и других посетителей. Хант выбрала хорошее место для укрытия; искать здесь кого-либо было бы сущим адом. По крайней мере, для того, кто ещё не знает, где она. — О. Ну… — Как вы думаете, где она? — Готорн поворачивается к нему лицом, взгляд опущен настолько, что кажется, будто он смотрит на Эдгара сверху вниз в прямом и переносном смысле; инстинктивно Эдгар отворачивается. (Он всё ещё видит это: жалость, чувство, что он был недостаточно хорош.) За усадьбой, хочет сказать Эдгар. Она должна быть прямо у реки Конкорд, и мы должны поторопиться, потому что она, должно быть, ожидает, что Гильдия будет преследовать её. Если мы будем медлить, она сбежит и уйдёт куда-нибудь, где нам будет трудно её достать, потому что у такой, как она, достаточно мозгов, чтобы иметь план побега. В его голове проносится миллион других мыслей — возможность того, что она передала секретную информацию о Гильдии другим людям, например, властям, возможность того, что она подстроила ловушку, чтобы их поймали и арестовали за нападение на неё — но все они с визгом останавливаются, когда он думает: «А что, если я ошибаюсь?» Что, если он ошибается, и она не за усадьбой, что, если он ошибается, и они теряют драгоценное время и в итоге позволяют ей сбежать, что, если он ошибается, и ему придётся признать, что он снова был слишком медлителен, снова недостаточно хорош, что, если, если… что, если… — По? — окликает Готорн — раздражение окрашивает его голос. — Вы вроде сказали, что знаете. — Я… — Эдгар сглатывает. За усадьбой, настаивает его мозг; что, если ты ошибаешься, упорствуют мысли. — Я н-не… я не знаю. Я… — Что? Что значит «не знаю»? Вы сказали… Вы думаете, что мы найдём её в этой толпе? — Готорн указывает рукой на длинную очередь у входа в музей. — Фицджеральд сказал мне доверять вашему решению и вашим суждениям. Я не понимал, почему, тогда, — говорит он ледяным тоном. — И боюсь, что не понимаю и сейчас. — За усадьбой, — наконец справляется Эдгар, даже когда в его голове звучит голос Ранпо, говорящий ему: «Хорошая попытка, По-кун. У тебя почти получилось. Почти.» — П-прямо у р-реки. — И откуда вы это знаете? — огрызается Готорн. Эдгару приходится ущипнуть себя, чтобы не отшатнуться. — Это и-имеет смысл, — Хватит заикаться! — Многие способности требуют физического контакта или о-общей близости — на лодке или д-другом виде транспорта можно быстро уйти от преследователей, и она могла д-думать… — Ладно, ладно, идём, — Готорн шагает вперёд, пробираясь сквозь толпу, чтобы обойти усадьбу — Эдгар едва не спотыкается, спеша за ним, и мысль предложить им разделиться, чтобы попытаться загнать Хант в угол, исчезает так же быстро, как и появляется. Почему-то он знает, что Готорну эта идея не понравится. — Если эти твои размышления будут стоить нам времени, — рычит он и не продолжает — Эдгару это и не нужно. Хант стоит прямо у бурлящей реки, где Эдгар и ожидал её увидеть, но она не даёт Готорну сказать что-то кроме «Мы из Гильдии», направляя на него пистолет. — Не подходи! — кричит она достаточно громко, чтобы птицы встрепенулись. — В-вы, ублюдки, думаете, что сможете добраться до меня, да? Вы действительно так думаете? — Эдгар тянется к листу, но ярко-красная кровь вырывается наружу и рассекает пулю надвое. Осколки падают на траву с жалким звоном. Эдгар поворачивается — из пореза на пальце Готорна хлещет кровь, шипя на дрожащую женщину перед ним. — Сдавайся тихо, и ты останешься невредимой, — говорит Готорн, низко и угрожающе. Удивление на лице Хант превращается в почти восхитительный протест. — Увижу вас, ёбаные демоны, в аду, — рычит она, и тут же раздается ещё один выстрел, и на этот раз ни Готорн, ни Эдгар не успевают среагировать достаточно быстро, чтобы помешать ей вышибить себе мозги. Её тело падает назад, с плеском падая в быструю реку и окрашивая воду в пунцовый цвет. Ни один из них не сдвигается, чтобы подхватить её. Готорн фыркнул и спрятал ожерелье с крестом обратно под одежду; в мгновение ока кровь вернулась в палец, и порез начал затягиваться сам собой. — Если бы вы были немного быстрее, — усмехается он, бросая на Эдгара взгляд, в котором сквозит презрение. — Возможно, эта миссия не была бы полностью провалена. У тебя почти получилось, слышит Эдгар. Хорошая попытка, По-кун, слышит Эдгар, но на этот раз это сказано с отвращением — и он не знает, нравится ли ему жалость или нет.

***

Эдгар ненавидит его. Ненавидит его, правда, Ранпо Эдогаву. Или Эдогаву Ранпо, неважно. Он ненавидит его и всё, за что он выступает, ненавидит его зелёные глаза, самодовольную ухмылку, лёгкую уверенность и сверхдедукцию. Он ненавидит его и хочет, должен отомстить, должен сделать что-то, чтобы утихомирить жгучую ненависть, разъедающую его сердце, должен сделать что-то, чтобы избавиться от тревоги, которая отказывается оставить его и его мысли. Он не хочет признавать этого, но он не может победить Ранпо в его собственной игре — он на собственном опыте убедился, что может произойти. Ещё одно «состязание» приведёт к тому, что Ранпо снова победит его и унизит его ещё сильнее. Но Эдгар перелистывает страницы своего блокнота, слушает, как истории в них напевают и шепчут слова, которые он написал, шепчут о мирах, которые он создал. Если Эдгар не может победить Ранпо в том, в чём тот лучше всего разбирается, значит, он должен попробовать победить его в том, в чём разбирается Эдгар. Он всё ещё слышит, как письма с отказами дразнили его из мусорного бака в той ветхой квартире, но он не может позволить этому остановить его. Не позволит. Он должен верить, что у него получится, иначе вступление в Гильдию было бы напрасным. Он сделал это из-за Ранпо и только из-за Ранпо, чтобы развить жажду мести, которая пылала в его груди с тех пор, как он покинул Японию, и он знает, что сможет это сделать. Он должен это сделать — для себя, если не больше. Конечно же, в тот самый момент, когда он садится за письменный стол, чтобы набросать примерный план идеи книги, рождающейся в его голове, раздаётся стук в дверь. — Эдгар По? — окликает смутно знакомый голос. Уши Карла дёргаются. — Вы там? Эдгар потирает переносицу. — В чём дело? — Вы не выходите уже несколько дней. Вы нормально питаетесь? — Э… — не похоже, чтобы он вообще особо ел. Если он не думает об этом, то вообще не чувствует голода. Только тупая боль в желудке является каким-никаким признаком, и даже тогда он иногда может выдать её за часть жгучей ненависти. — Более-менее. Пауза, а затем слышимый вздох. — Как скажете. Но мисс Олкотт беспокоилась о вас. Эдгар ничего не отвечает на это, и проходит ещё несколько секунд, прежде чем затихающие шаги дают понять, что человек за дверью ушёл. Он опускается на стул и решает следующие полчаса гладить Карла, вместо того чтобы работать над конспектом. Однако ещё через несколько дней Карлу уже хочется наружу, поэтому Эдгар сдаётся и впервые за неделю выходит из своей комнаты. Карл отчаянно мчится в комнату Луизы, и она суетится над ними обоими с тарелкой печенья и чаем, прежде чем (невероятно неохотно) отпускает его; затем енот идёт к Люси, и примерно в это же время Эдгар начинает подозревать, что Карл просто идёт к людям, которые балуют его больше всего, а Люси играет с Карлом, пока Эдгар хвалит её растущую коллекцию кукол ручной работы. (Ей понравился сувенир, который он привёз ей из Японии, — маленькая мягкая кукла, смутно похожая на Энн.) Карл забредает в комнату управления, которую Эдгар признаёт диспетчерской, с секундным промедлением — он бросается туда, чтобы поднять енота с пола, лепечет: «Извините за беспокойство, я не заметил…» и замирает, когда понимает, что человек, управляющий всем «Моби Диком», кажется, спит. Отпусти меня, пищит Карл и, вырвавшись из хватки Эдгара, приземляется на пол и начинает бесцельно обнюхивать его. Эдгар просто смотрит, ему больше нечего поделать. Он, конечно, знает, кто этот человек, Герман Мелвилл — было бы глупо не знать, кто управляет дирижаблем, на котором он живёт, кто может одним движением руки отправить их всех на верную смерть. Эдгар не знает специфики его способности, только то, что она как-то связана с Моби Диком, и ему никогда не приходилось говорить с этим человеком о чем-то кроме рабочих деталей. Но сейчас Мелвилл молчалив и неподвижен, если не считать ровного дыхания спящего человека, поэтому Эдгар прислоняется к двери комнаты управления и жестом зовёт Карла к себе. Енот полностью игнорирует его; Эдгар сопротивляется желанию тяжело вздохнуть. — Хлопотный малец, не так ли? — О… — рука Эдгара опустилась на блокнот, прежде чем он понял, кто это сказал. Это тот самый голос, который всего несколько дней назад уговаривал его выйти из комнаты. — О. Эм… Он… Он бывает таким. Мелвилл поворачивается к нему лицом на вращающемся кресле и смотрит на Эдгара светло-голубыми глазами, которые далеко не выглядят сонными. — Боюсь, у меня не было возможности поговорить с вами с тех пор, как вы стали членом Гильдии. — М-мы разговаривали. Знаете… направления и вроде того. — Нормально поговорить с вами, — Мелвилл смотрит в сторону, и Эдгар прослеживает его взгляд: на потёртом деревянном столе стоит аквариум, внутри которого плавают несколько маленьких рыбок. — Теперь вы официальный член. По какой причине вы вступили в Гильдию? Эдгар шаркает ногой. — Мне нужно… снова встретить кое-кого, — пауза, а затем паника. — Подождите, нет, это не… В смысле, чтобы отомстить кое-кому. Этому человеку. Это важная часть плана, а не встреча с ним. Это… — он прерывается, и ему едва удаётся закончить слабым «менее… важно». Не могу поверить, что ты только что дважды использовал слово «важно» в двух предложениях, с отвращением говорит его блокнот. И ты называешь себя писателем! Я знаю, знаю, прости, я запаниковал. Когда Эдгар снова смотрит на Мелвилла, тот выглядит скорее позабавленным. — Отомстить? За что? — Он… он победил меня в… в том состязании. Это звучит г-глупо, но… это… много значит для меня. Он называл себя, — усмехается Эдгар, — величайшим детективом в мире. Из-за своей способности, которая позволяет ему сразу же узнать всё о деле. То есть он хороший детектив только потому, что его способность преподносит ему всё на серебряном — нет, на золотом блюдечке, а не благодаря упорному труду или размышлениям! А я был так близок, — бормочет он, чувствуя, как в груди что-то сжимается. — Так близок… к тому, чтобы разобраться в этом деле. Без способности, без помощи извне, без чего бы то ни было. Но он раскрыл дело в этих своих нелепых очках, и всё время говорил мне, что он лучший детектив, и продолжал вести себя со мной дружелюбно! Как будто он должен мне нравиться, использовал обращение «кун», мы что, друзья? После того, как мне пришлось спасти его от преступника в том деле, потому что его поведение приводило в ярость? И… Карл пищит. Может, успокоишься? Я миллион раз слышал эту тираду. А ты ещё до глаз не добрался. — И я ненавижу его глаза, — ворчит Эдгар. — Они… просто… слишком зелёные, — он думает о своих — тускло-серых, вечно скрытых за завесой чёлки, запавших, очерченных чёрными кольцами. Ни острые, ни пронзительные, ни… — Это просто несправедливо. — Полагаю, обычно у вас не бывает таких вспышек, — говорит Мелвилл, после непродолжительного разглядывания аквариума. — Вы немного запыхались. — Э-эм. Да. Извините, я… не хотел вываливать всё на вас. — Всё в порядке, — Мелвилл откидывается на спинку кресла, бросив последний взгляд на рыб, прежде чем повернуться и снова посмотреть на Эдгара. — Я состою в Гильдии уже много лет. Десятилетий, на самом деле. Они сделали много чего, с чем я не согласен — превратили Моби Дик в воздушную крепость, например. Раньше он был живым. Величественное создание, — всплеск — одна из рыб в аквариуме, кажется, выпрыгнула из воды, как дельфин, хотя Эдгар уверен, что обычные рыбы так не делают. — Но они изменили его так, что я больше не могу с ним разговаривать и тем более управлять им. Я всё ещё управляю им лучше, чем кто-либо другой, но… — он показывает рукой на панель управления перед собой, которая мигает и пищит на иностранном языке, который вряд ли кто-то, кроме Мелвилла, может понять. — Это, конечно, не то же самое. И никогда не будет. — Мне… мне жаль. — Почему я вам это говорю, — продолжает Мелвилл. — Я должен сказать вам сейчас, что вам не следовало вступать в Гильдию, если вы не были готовы делать всё, что они от вас требуют. — Чт… — начинает Эдгар. — Но я… то есть, я готов. Я был готов до того, как присоединился, и до сих пор всё было в основном… в основном так же, — и я не хочу, думает он, но мне нужны деньги — и это, это единственное, на что я гожусь, что у меня хорошо получается. Ранпо явно доказал, что я ошибался, когда думал, что хорош в чём-то другом. Мелвилл качает головой. — Вы не похожи на убийцу. — Забавно, — бормочет Эдгар. — Остальные говорят прямо противоположное. — А мне кажется интересным, что ваша способность не имеет ничего общего с боевыми, но вы стали довольно опасным убийцей в самом опасном тайном обществе Америки, — Мелвилл отводит взгляд от него и снова возвращается к аквариуму. — Вам не кажется немного странным то, что вы используете свой дар таким образом? — Это не… — Эдгар вдыхает и выдыхает, и смягчает голос, чтобы тот стал немного менее агрессивным. — Это не… дар. — Тогда способность, — рыба снова прыгает, яркая оранжевая чешуя блестит в голубом свете контрольных экранов. — Останется ли она просто способностью, зависит от того, как вы её используете. Будете ли вы продолжать использовать её, чтобы забирать жизни? Будете ли вы использовать её для мести, к которой ваше сердце на самом деле не лежит? Будете ли вы использовать её как дар или как проклятие? Это ваш выбор, По. — Я… — Эдгар качает головой. — Я-я понимаю, о чём вы. Понимаю. Но уже слишком поздно. Прошли годы с тех пор, как я начал… начал использовать её как… как п-проклятие, — почему-то ему всё ещё больно говорить это; он уже должен был привыкнуть к тому, что эта способность не годится ни на что, кроме убийства, но он помнит цветы, друзей, которых он завёл, голоса романов, убаюкивающие его. Он не может заставить себя назвать это проклятием, не тогда, когда они были частью его жизни. Мелвилл пожимает плечами, откидывается назад. — Как скажете. Эдгар моргает. — О? — если честно, он ожидал чего-то большего. — Я не могу диктовать, что вы должны делать, а что нет. Пробуйте, терпите неудачи, понимайте. Экспериментируйте. Это ваша жизнь и ваша способность, — он смотрит в сторону. — Это старик во мне, я полагаю. Говорю молодым, чтобы они не принимали тех же плохих решений, что и я, раньше. А у вас, похоже, есть потенциал стать кем-то больше убийцы из Гильдии. Стать кем-то больше того, кем вы себя считаете. (Единственное, на что он годится…) Эдгар бормочет вялое извинение, подхватывает Карла на руки и выбегает из комнаты. Но как только он оказывается в коридоре, то замедляет шаг, позволяет Карлу устроиться на его плечах, как обычно, и смотрит в пол, пока идёт остаток пути назад. — Что думаешь? — бормочет он, поглаживая енота за ушами. — О том, что он сказал. Мне кажется, ты опять слишком себя накручиваешь. Старик, который хочет казаться мудрым, наверное, всё это время спал. — Не груби. Я и не грублю! Просто говорю правду. Конспект ждёт его на столе, когда он возвращается, сюжетные дыры очевидны, когда он перечитывает его снова, а развитие персонажей оставляет желать лучшего. Эдгар стирает ошибки, извиняется перед ноющей бумагой и работает до конца ночи — он не думает, что сможет снова заснуть, даже если захочет.

***

— С днём рождения! — Луиза протягивает ему коробку, которая выглядит отвратительно дорогой. — Это от Фрэнсиса. Он сказал, что это скорее необходимость, чем настоящий подарок на день рождения, но вспомнил, что купил это тебе лишь несколько дней назад, и решил, что это будет хорошим подарком. — Спасибо, — Эдгар осторожно открывает коробку и чуть не бросает её через всю комнату, когда видит, что внутри — здравый смысл и самоконтроль удержали его от принятия одного из худших решений в его жизни, что говорит о многом. — Луиза, это… это… это… это т-т-телефон! Луиза моргает. — Эм… Я знаю. — Он не должен был покупать мне телефон! Я едва знаю, как им пользоваться! — не то, чтобы он не мог научиться за несколько минут, но это также звучит как слишком большая проблема для него — и также немного опасно, учитывая, как легко его можно отследить с этим телефоном. — Вот почему он тебе нужен. Когда Фрэнсис попросил у меня твой номер, и я сказала ему, что у тебя нет телефона, у него было такое изумлённое выражение лица. И вообще, тебе повезло, что ты не был на заданиях, требующих связи с нами, но теперь, когда ты стал официальным членом Гильдии, это будет важнее, чем ты думаешь, — Луиза вынимает мобильный телефон из коробки с той непринуждённой осторожностью, которая присуща всем, у кого есть телефон, и осматривает его расчётливым взглядом. — Последняя модель, естественно. Не удивительно. Он владеет компанией. Шок постепенно исчезает с лица Эдгара. — О. Конечно… Конечно, он владеет. — Я тебе тоже кое-что купила! — Луиза подходит к полке и сдвигает кипы бумаг, чтобы вытащить причудливо завёрнутый подарок, который Эдгар берёт с меньшим беспокойством, чем подарок Фицджеральда. — Это не много, но я не очень люблю ходить по магазинам. Толпы… ну, ты понимаешь. Эдгар развязывает ленту, снимает обёртку, стараясь не порвать её слишком сильно, и чувствует, как сердце подпрыгивает к горлу, когда он понимает, что это такое. — Тебе действительно не стоило, — говорит он — он хочет, чтобы это прозвучало громче шёпота, но, похоже, это единственное, на что он способен. — Я… Это… — Тебе… не нравится? — Луиза выглядит опустошённой. — Нет! Нет, м-мне нравится. Это… — Эдгар стряхивает остатки оберточной бумаги и поднимает книгу в воздух. «Японские Рассказы о Тайне и Фантазии» — в учебниках, которые он брал некоторое время назад, эта книга упоминалась вскользь, а поиск названия на компьютере Луизы привёл лишь к списку рассказов, которые она содержала — о человеческом кресле, гусенице, двух калеках… В Интернете не было электронной копии, лишь физическая, которую он никак не мог купить, учитывая, что указание Моби Дика в качестве адреса доставки было бы катастрофой, поэтому он оставил попытки прочитать её. — Г-где ты её взяла? Ты ведь не заказывала через интернет? Луиза светится. — Фрэнсис владеет компанией, которая её издала! — В… В Японии. Он владеет издательской компанией в Японии. — Всего одной. Хотя в Америке у него их много, — Луиза абсолютно спокойно говорит об этом. Видимо, она знает Фицджеральда достаточно долго, чтобы его бесконечное богатство перестало на неё влиять. Эдгар сглатывает и опускает взгляд на книгу в руках. Она завёрнута в пластик, такая новая и так не похожа на остальные его книги с ободранными обложками и пожелтевшими страницами, и почему-то глаза горят, и думать о чём-то кроме того, как теплеет в груди, словно там что-то распуталось и ослабло, совсем чуть-чуть. — Я… С-спасибо. — Не за что, — Луиза смотрит на него сверху. — Т-ты в порядке? Ты ведь не плачешь, Эдди? — Нет… нет, — он вытирает глаза тыльной стороной ладони, пока они снова не становятся сухими. Эдгар не любит обниматься, хотя сейчас, кажется, самое время для этого, поэтому он кладёт руку на запястье Луизы, надеясь, что она не почувствует дрожь. — Спасибо. Передай и Фицджеральду мою благодарность. Я… Это… Это много значит для меня. Это так. Луиза, заикаясь, произносит несколько слов, но в конце концов останавливается на: «Не за что». Её голос почти звучит как цветы, которые Эдгар, кажется, всё ещё слышит по ночам. Она называет его Эдди, а не Эд, и это причиняет боль лишь в некоторые дни. Люси дарит ему пакет конфет, ворча о том, что все они из её личного тайника и он должен быть польщён, что она разрешила ему взять столько, но Эдгар бегло просматривает их, когда остается один в своей комнате, и не удивляется, обнаружив, что некоторые из них кислые или со вкусом кофе, что его не смущает — он всё равно не любитель сладостей. Первый черновик книги издевается, лёжа на столе, но он накидывает на него пальто, чтобы заглушить насмешки, и устраивается в постели с Карлом на коленях и японскими сказками в руках. Его беспокоит, что автор предпочёл остаться неизвестным, указав лишь то, что у него есть сын, которому он посвящает эту книгу, но когда он переходит к первой истории и спокойный, слабо знакомый голос начинает читать ему, Эдгар вздыхает и забывает обо всём остальном. Мрачные ужасы обычно держат людей в напряжении, но его они почти успокаивают, как бы говоря ему, что он не единственный, кому снится, как кошмары людей воплощаются в жизнь. Слушая «Человек-кресло», он лениво вычисляет приблизительные размеры кресла, в котором мог бы поместиться настоящий человек, а «Гусеница» заставляет его представить себе гротескный образ человека без конечностей — он не понимает, как долго слушал, пока повествование не прерывается и книга не спрашивает: Не пора ли вам уже спать, молодой человек? Это так похоже на отца, что Эдгар чувствует боль в груди. — Нет, я имею в виду… Я действительно мало сплю. Нелепо. Здоровый режим сна — здоровый человек! Мой писатель, с гордостью добавляет книга, постоянно это говорил. Его ребёнок постоянно бегал и устраивал беспорядок. — Правда? Ага. Многие из этих историй основаны на реальном жизненном опыте, знаете ли. Мой писатель был отличным детективом, он раскрывал дела по всему миру, даже те, которые не раскрывались десятилетиями. Но некоторые были настолько странными, что он не мог держать их в секрете — например, тело в кресле или человек без всех конечностей. Поэтому он немного изменил их и написал о них истории не только для развлечения, но и для информирования. Она снова фыркает, звуча самодовольно. Его сын любил слушать эти истории. Он сказал, что когда-нибудь создаст свою собственную, когда вырастет. Эдгар улыбается — он даже не осознает этого, пока его щеки не начинают слегка протестовать от внезапного напряжения редко используемых мышц. — Неужели? Книга замирает. Я… я не знаю. Когда умер мой писатель, я… можно сказать, потеряла связь с реальностью. Время казалось слишком быстрым и слишком медленным одновременно, всё было как в тумане. У всех нас, копий, одни и те же воспоминания, и у всех нас был один и тот же опыт. Было ощущение, что часть нас умерла вместе с ним. Я бы сказала, что прошло уже много лет после его смерти, и его сын, должно быть, уже взрослый… но я не знаю, где он и что сейчас делает. Надеюсь, он здоров. Эдгар откидывается назад, осторожно, чтобы не потревожить дремлющего на кровати Карла, и закрывает глаза. — Кем бы он ни был, я тоже надеюсь на это. Он задаётся вопросом, как его смерть отразилась бы на его собственных произведениях — чувствовали бы они то же самое? Чувствовали бы они, что им не хватает части себя? Кто-то говорил, что в мире нет двух людей с одинаковыми способностями. Значит ли это, что если он умрёт, то больше не будет никого, кто слушал бы его работы?

***

Иногда жизнь на Моби Дике кажется фрагментарной, словно Эдгар смотрит на свои дни в старомодном чёрно-белом кино. Когда всё становится слишком сложным — когда он слишком долго колеблется на задании из-за «что, если», когда кто-то бросает на него разочарованный взгляд и говорит, чтобы он перестал заикаться и говорил громче, когда тело кажется слишком холодным в его руках — он убегает в свою комнату и зарывается в книгу, пишет и пишет, пока рука не онемеет. Но движения кажутся знакомыми — решимость закончить что-то, потребность показать кому-то свою работу и почувствовать гордость, когда его хвалят. Когда он понимает, что подсознательно переписывает строки так, как нравится Ройстеру, Эдгар откладывает ручку и, дрожа, сворачивается калачиком на кровати. Забудь его, говорит он себе. Забудь его. Забудь его. Сосредоточься на настоящем. Сосредоточься. В конце концов, он сдаётся и засыпает, просыпаясь в середине следующего дня только потому, что Карл уже почти пять минут тыкается в его щёку. Работа над текстом заставляет Эдгара думать только о Ройстере, независимо от того, насколько сюжет не подходит ему, поэтому Эдгар сдаётся и выходит из комнаты, чтобы снова дать Карлу побродить — сейчас какое-то безбожное время ночи, и он не может попросить объятий у Луизы или Люси, поэтому он бродит вокруг и в конце концов оказывается на кухне. Эдгар не может сказать, что он удивлён. Его больше удивляет то, что кто-то ещё не спит в два часа ночи, роется в кухонных шкафах и что-то бормочет себе под нос. Темно — видимо, не потрудились включить свет, и всё, что Эдгар может разглядеть, — это очень высокий силуэт и невообразимо длинные волосы. — Эм, — начинает Эдгар и чуть не падает назад, когда некто поворачивается и смотрит на него пустыми серыми глазами. Он шарит рукой по стене и умудряется нажать на выключатель, на что мужчина стонет и отшатывается в сторону. — Э-э… Эм… Привет? Мужчина бросает на него пустой взгляд и поднимает руку, чтобы прикрыть глаза от света. — Не могли бы вы его выключить? Весь день зудит. Солнечный свет редко пробивается сквозь поверхность. — Я… Хорошо, — Эдгар выключает свет, погружая их обратно в темноту — к счастью, через окно проникает достаточно лунного света, чтобы Эдгар имел смутное представление о том, куда идёт, когда делает шаг, чтобы открыть холодильник и взять фруктов для енота, который кусает его ноги и требует еды. — Итак… эээ… кто вы? — что ты такое, скорее, думает спросить он, но это было бы грубо. Впрочем, не его вина, что он не может сразу понять, что говорит этот человек. — Лавкрафт, — он разрывает пакет с нарезанным хлебом и начинает жевать. — Я не слышал о вас раньше. Вы новый член? — Член? — В… в Гильдии? Лавкрафт наклоняет голову так, что шея изгибается почти под прямым углом. Это, мягко говоря, настораживает. — О, Гильдия. Так вы называете свою организацию. — Э-э… Да. — Наверное, да, — он выпрямляет шею, к облегчению Эдгара. — Да, ваш лидер… ваш Фицджеральд… Ему нужна была моя помощь кое с чем. Эспер, который может дышать под водой. Он заставил меня подписать контракт, а потом… — Лавкрафт смотрит в никуда, лениво жуя свой хлеб, а затем продолжает. — А потом я с ней расправился. Эдгар смотрит. — С ней? С эсперкой? — Да. — О. Эм… это… ладно. Значит, теперь вы член Гильдии? — Эдгар опускает глаза, когда Карл хватает его лапами, и хмурится, когда видит, что яблоко исчезло, а сердцевина небрежно отброшена в сторону. — Перестань мусорить. Едааааа. — Что это? — спрашивает Лавкрафт. Он перешёл на второй кусок хлеба. — Это мой енот. Карл. — Хм, — Лавкрафт делает шаг вперёд, и Эдгару приходится сопротивляться желанию отойти. Что-то в этом человеке нервирует его, и, вероятно, потому, что он совсем не похож на человека. Тем не менее, он ещё ничего не сделал, поэтому Эдгар полагает, что он не может быть абсолютно плохим человеком. — А он вкусный? Карл пищит от ужаса и ныряет под стол, и Эдгар тут же встаёт перед ним. Правильно. Абсолютно плохие люди, вероятно, едят енотов в качестве полуночной закуски. — Определённо нет, — отвечает Эдгар, стараясь говорить как можно ровнее. Он сомневается, что смог бы победить этого человека в настоящей схватке — от слов о том, как он «расправился» с эсперкой, за которой Фицджеральд послал его, мурашки по спине. — Я бы вообще не рекомендовал есть чужих домашних животных, на самом деле. Лавкрафт моргает. — Почему? — П-почему? — Эдгар надеется, что его полное замешательство видно на лице. — Ну, потому что это… домашние животные. То есть… вы бы расстроились, если бы у вас была собака, а кто-то её съел. — Однажды я ел собаку, — говорит Лавкрафт. Эдгар чувствует, как что-то щёлкает в его голове. — Она оказалась слишком далеко в океане и должна была умереть. Я подумал, что мог бы с таким же успехом. Оказалось слишком трудно жевать, однако. — Я… э… да, — океан. Значит, он пришёл из океана. Значит, стоит закончить с недоверием и принять, что этот… человек… какой-то тритон. Или… что-то такое. — Ладно, ну, это… это немного более приемлемо. Вы не знали ничего лучше. Но, не забывайте спрашивать, знаете ли. Прежде чем есть то, что люди обычно не воспринимают как еду. Лавкрафт поднимает третий кусок хлеба. — В таком случае, это можно есть? — Д-да? — Эдгару приходится сдержать желание испустить облегчённый вздох. Разговор, по крайней мере, менее нездоровый, и речь больше не идёт о том, чтобы съесть его енота. — Хотя люди обычно добавляют что-нибудь сверху. Для большего вкуса, поскольку хлеб сам по себе безвкусен. — Сверху? — Что-то вроде… вроде сыра, или арахисовой пасты, или чего-то в таком духе, — когда лицо Лавкрафта не прояснилось от понимания — не то чтобы Эдгар этого ожидал, — Эдгар откашлялся и решил, что вполне может это сделать. — Хочешь… попробовать? Это сделает хлеб лучше или хуже, в зависимости от твоих предпочтений. Лавкрафт молча наблюдает, как Эдгар достаёт из одного шкафа банку арахисовой пасты и намазывает её на ломтик хлеба. Он не знает, зачем делает это, но ощущения те же, что и раньше, в его крошечной квартирке в Мидтауне, когда он учился готовить ужин, чтобы Люси (тогда ещё Монтгомери) могла есть что-то кроме остатков Гильдии и курицы из KFC. — Ещё можно поджарить его, некоторым людям так больше нравится, — бормочет Эдгар, говоря всё, что приходит в голову — он считает, что Лавкрафту в любом случае пригодится любая информация, которую он сможет получить. — И можно добавлять не только это. Например… латук или что-то в этом роде. — Латук. — Т-ты знаешь, что это такое? Лавкрафт, кажется, на несколько секунд глубоко задумывается. — Сушёные морские водоросли? — Хм… да, можно и так сказать. Вот, — Эдгар протягивает ему бутерброд с арахисовой пастой, и Лавкрафт берёт его в руки с неожиданной осторожностью. — Попробуй, — Карл забирается к нему на плечи и жалуется на ухо, что тоже хочет бутерброд с арахисовой пастой, но Эдгар его осекает. Лавкрафт откусывает кусок, который уменьшает бутерброд почти на половину, и жуёт с полной сосредоточенностью. Затем его глаза загораются, и на мгновение они кажутся не тускло-серыми, а более — Эдгар ищет в голове подходящую метафору для цвета, который видит, и ничего не находит. Тем не менее, это счастливый цвет, который говорит Эдгару о том, что он сделал что-то хорошее, даже если это такая малость, как сделать какому-то подводному существу бутерброд с арахисовой пастой. — Это очень хорошо, — заявляет Лавкрафт. Он доедает остатки меньше чем за минуту и бросает на Эдгара ещё один пронзительный взгляд. — Большое спасибо. — Не за что. — Сколько таких я могу съесть, пока это не перестанет быть социально приемлемым? Эдгар бросает взгляд на пакет с нарезанным хлебом. — М-может, ещё три? — Три, — Лавкрафт кивает и подходит к хлебу. — У вас, людей, так много странных законов и стандартов. Под водой нет ничего, кроме рыб и водорослей, а они ведут беседу гораздо лучше, чем все вы вместе взятые. Эдгар не уверен, должен ли он обидеться на это, но он не может заставить себя беспокоиться, когда Лавкрафт говорит так сухо. — Даже находясь на борту этого… вашего… кита, я чувствую себя неестественно. Живое существо, превращённое в одну из ваших бесконечных машин, — он достаёт банку с арахисовой пастой и бросает на неё любопытный взгляд. — И здесь, на поверхности, я не смогу получить должного. Тем не менее, — бормочет он. — Полагаю, под водой нет бутербродов с арахисовой пастой. Карл жалуется долго и достаточно громко, чтобы Эдгар сдался и налил ему миску хлопьев, возвращаясь к работе над книгой. Он бездумно строчит, сосредоточившись на том, чтобы закончить книгу, не обращая внимания на ошибки и другие детали — к ним он сможет вернуться в процессе редактирования, — но его мысли в основном о том, как Лавкрафт загорелся, впервые попробовав арахисовую пасту. Интересно, думает он, почти с горечью, смогу ли я когда-нибудь снова сделать это с кем-нибудь ещё. Сделать кого-то счастливее, не задумываясь об этом. Конечно, это не то, что он когда-либо делал или думал, что сможет сделать снова, но он думает о Луизе, и Люси, и, возможно, о Фицджеральде тоже, и вздыхает.

***

Одним прохладным осенним днём Фицджеральд приглашает себя в комнату Эдгара с ухмылкой, способной овладеть всем континентом. — По! Эдгар поднимает глаза от книги. Всё более-менее сходится. (Он обнаруживает, что думает не о Ройстере, а об этих въедливых зелёных глазах, более или менее). — Фицджеральд. Есть, гм, новое задание? — он сомневается в этом, учитывая странность ситуации, но попробовать стоит. Фицджеральд скрещивает руки. — В такой день? В этот день? Никогда! Ты хоть понял, что мы остановились? Мы… — он раскидывает руки с такой драматичностью, будто произносит на сцене солилоквий. — …находимся в Алабаме! — Эм… — Эдгар моргает. — Хорошо. — Ты хоть знаешь, какой сегодня день? — Э, вторник? — Нет, я имею в виду дату! — О. 26 октября, — отслеживать дату было старой привычкой ещё в Портсмуте, когда дешёвый календарь, прикреплённый к стене, каждый день говорил с ним на самые обыденные темы. Знание месяца и дня несколько успокаивает, потому что это то, в чём даже он не может ошибиться. — Это не просто 26 октября, старина, — говорит Фицджеральд, звуча безмерно разочарованно. — Это день Скотти! Эдгар знает, кто это, по крайней мере, он не полный идиот. — Сегодня день рождения вашей дочери? — это объясняет, почему они в Алабаме; кто-то, возможно, сам Фицджеральд, сказал ему, что Зельда и их дочь живут там. С запозданием Эдгар понимает, что они останавливаются в Алабаме дважды в год, один раз летом, другой раз осенью, но он никогда не удосуживался узнать почему — в основном он полагал, что это как-то связано с бизнесом, как и всё, с чем связана Гильдия. Фицджеральд светится. — Наконец-то. Я так понимаю, ты являешься членом Гильдии уже около двух лет? Но ты никогда не был на дне рождения моей дочери! Эдгар чувствует, как его сердце падает куда-то в район желудка. Дни рождения. Это означает людей. Много-много людей. И дети. Много-много детей. — Эм… Он не успевает возразить: Фицджеральд роется в кармане, и только когда Эдгар слышит знакомый шелест денежных купюр, он понимает, что тот делает. — Итак! Иди, купи ей подарок на день рождения и будь у нас к шести. Я сказал охранникам, чтобы они стреляли в опоздавших, так что лучше прийти вовремя. — О, э-э, в этом нет необходимости, у меня есть… — Возьми! — Фицджеральд подталкивает пачку денег ближе, пока она не оказывается под носом у Эдгара, и у него не остаётся выбора, кроме как осторожно сделать это. — Вот, пожалуйста, немного карманных денег, у меня их и так достаточно. Используй их на подарок, а с остальным делай что хочешь. Иди, веселись и загорай! Больше последнего, потому что ты выглядишь так, будто отчаянно в этом нуждаешься. — Но… — Завтра мы будем здесь до восьми утра, поэтому советую воспользоваться свободным временем, пока оно у тебя есть, — Фицджеральд снова улыбается — так искренне, что на это почти больно смотреть. — Давай, старина! Ты всегда сидишь здесь, это не может быть полезно для здоровья, и я не считаю выходы на задания. Скотти очень хочет со всеми вами познакомиться, и абсолютно никто не пропустит это. В конце концов, Эдгар сдаётся и спрашивает Луизу, что она делает, но она бормочет что-то о плохом самочувствии и спит весь остаток дня до вечеринки, что не является чем-то необычным — он уверен, что она делает это всякий раз, когда Фицджеральд пытается побудить её выйти на улицу и связываться с толпой и незнакомыми людьми, и она не настолько забывчива, чтобы не купить Скотти, практически своей племяннице, подарок на день рождения. Люси тащит его с собой за покупками, и хотя Эдгар в итоге оказывается почётным носильщиком, он всё же балует себя и покупает пару сапог с самыми красивыми каблуками, которые он видел, острыми и явно способными причинить боль, если ему когда-нибудь придётся кого-нибудь пнуть. Люси бросает на них недоверчивый взгляд. — Как ты можешь в них ходить? А тем более бегать? Они не могут быть полезны во время миссий. — Я прекрасно в них хожу. Не так уж сильно отличаются от обычной обуви. — Хм. Как скажешь. Всё равно тебе идёт, — она поворачивается и берёт его за запястье, чтобы потянуть в другой магазин — Эдгар присаживается, пока Люси перебирает самые странные платья. Эдгар понимает, что ему не пришлось оправдываться из-за того, что он — мужчина, который носит каблуки. Речь шла лишь о практичности. И она даже сделала ему комплимент. Парни не носят шпильки; голос Гризвольда, как всегда насмешливый и презрительный, эхом отдаётся в голове. Карл на его плечах тыкается носом в щёку, будто тоже слышит, и пищит что-то непонятное Эдгару — он вздыхает, наклоняется навстречу прикосновению, и решает, что ему это не нужно. Когда Люси решает, что одежды ей хватит, они оставляют пакеты с покупками в комнате Энн и отправляются на поиски подарков ко дню рождения. Люси обшаривает магазины аксессуаров, но Эдгар не знает, что может понравиться малышке, поэтому выбирает плюшевого енота, потому что он удивительно похож на Карла, который при виде его фыркает. Он испытывает сильное искушение купить такого же для себя, хотя бы потому, что денег, которые дал ему Фицджеральд, хватит на десять штук, но он прячет купюры в сумку и покупает только одного. Люси доставляет его на вечеринку, где половина гостей — неловко бродящие члены Гильдии, а другая половина — визжащие дети и их родители, сплетничающие с Зельдой, пока Скотти с жадностью разрывает подарки. Эдгар понимает, что не завернул свой подарок, почти сразу, как только входит в золотой, сверкающий особняк, и вынужден скрывать своё смущение, когда ему приходится отдавать енота Скотти без упаковки. — Э, привет. С днём рождения, Скотти, — как разговаривать с детьми? Понимает ли его вообще Скотти? Очевидно, да, потому что она схватила куклу с тем же рвением, с каким открывала остальные подарки. — Кот! — визжит она. — О, это, вообще-то, енот, — кротко поправляет Эдгар. Скотти хмурится на него с невероятным неодобрением. — Кот, — повторяет она более настойчиво. Эдгар поднимает руки вверх. — Хорошо. Кот, — рядом со Скотти Фицджеральд заметно борется со смехом; только рефлексы Эдгара не позволяют ему бросить на него взгляд. — Как вас зовут? — спрашивает Скотти. — Эдгар По. — Мистер По, — голос у неё чистый, ни одно слово не промямлено и не произнесено невнятно, как обычно бывает у детей, и Эдгар смутно задумывается, не дело ли это рук Фицджеральда. Он всегда говорит Эдгару, чтобы тот говорил громче, потому что громкий и чёткий голос легче доносит мысль при заключении сделок и помогает утвердить, что именно он обладает властью. Что бы это ни значило. — Приятно познакомиться. Чем вы занимаетесь? Какая у вас способность? — Эм, я люблю писать. Я могу запирать читателей в своих романах. Глаза Скотти расширились. — Вы можете перенести меня в книгу? Эдгару не нужно смотреть на Фицджеральда в поисках ответа. — Может быть, когда ты станешь старше, — к счастью, Скотти не плачет и не протестует, а только серьёзно кивает, прежде чем перейти к следующему члену Гильдии, которым оказывается Люси. Она гораздо лучше Эдгара ладит с детьми, это уж точно, и поэтому Эдгар удаляется в угол комнаты, чтобы неловко копаться в телефоне, пока Скотти не ляжет спать. (От кусочка праздничного торта он отказывается — слишком сладко). В Моби Дике Эдгар провожает Люси в её комнату по её просьбе, и безучастно наблюдает, как она и Энн сортируют только что купленную одежду. Люси смотрит на него и его пустой взгляд и хмурится. — Ты не так уж много сделал, не так ли? — Думаю, я сделал много, на самом деле. — Нет, для себя. Ты просто купил эти сапоги и всё! Разве это не скучно? Пойди и, не знаю, купи блокнот или ещё что-нибудь. Или авторучку, что угодно. Ты только и делаешь, что сидишь в своей комнате и… что ты там вообще делаешь? Это должно быть скучно. Эдгар нахмурил брови. — Я пишу. Я делаю то, ради чего я вступил в Гильдию. — Фу. Ты всегда пишешь для этого китайского детектива, это так отвратительно, — она закатывает глаза. Эдгар не может в это поверить. Это всё равно, что наблюдать, как пререкается твоя дочь. — Ни у кого нет столько энергии, чтобы так сосредоточиться на одном человеке. Должно быть, он тебе действительно нравится. — Чт- нравится? Нет! — кричит Эдгар. — Наоборот! Я его ненавижу! Я ненавижу его так сильно, что выжидаю удобного случая, чтобы встретить его снова и отомстить! И он японец, а не китаец, это огромная разница. — Он определённо тебе нравится. — Знаешь что, — Эдгар вскидывает руки в поражении. — В следующий раз ты можешь попросить Луизу пойти с тобой на свидание за покупками. Я уверен, ты предпочтёшь это, — он уходит от раскрасневшейся Люси, чувствуя себя одновременно удовлетворённым и раздражённым.

***

Луиза протягивает ему папку. — Марк Твен, — говорит она ему. — Девятнадцать лет. Меткий стрелок — его способность, очевидно, помогает ему стрелять с идеальной точностью, но подробностей о ней мало. Эдгар берёт в руки дело — там, где обычно находится простая фотография удостоверения личности, ухмыляется селфи. — Сначала это был фоторобот, — добавляет Луиза, вероятно, увидев выражение его лица. — Сделанный, когда его арестовали менее чем через год после восемнадцатилетия. Потом он сбежал из тюрьмы и послал полиции этот снимок, потому что сказал, что предыдущая фотография была, гм, нелестной. Так вот с каким человеком имеет дело Эдгар. Он откидывается назад, перелистывает бумаги. Девятнадцать — ему было девятнадцать, когда он сбежал от отца и оказался в Портсмуте. Сейчас прошло шесть лет, и три года с тех пор, как он стал членом Гильдии, то есть ему двадцать пять. Счёт времени успокаивает, да, но в некоторые дни это кажется пустой тратой сил, когда он осознаёт, сколько времени прошло с того дня в Японии, а у него до сих пор нет почти никакого содержания своей книги. Но, опять же, в те дни, когда учёт времени кажется пустой тратой усилий, обычно всё кажется бесполезным, и в первую очередь — он сам. Он вздыхает. — Одиночное задание? — Д-да. Или ты можешь взять с собой Люси? Она тревожилась всю неделю, — Луиза понижает голос, словно боясь, что её подслушают. — Я думаю, она боится, что её выкинут или что-то вроде того, если мы не поручим ей больше дел. Но было так много негативных сообщений, что это немного… — Беспокоит, — заканчивает Эдгар, когда Луиза, кажется, уже не может. Она кивает, не встречаясь с ним взглядом, и Эдгар кладёт папку на соседний стол. Бо́льшую часть он уже заучил. — До сих пор было не так много миссий, требующих заключения или длительных пыток. Вот насколько широкую известность приобрела Гильдия, не так ли? Луиза снова кивает — это должна быть хорошая новость, но Эдгар не может не заметить, что она не выглядит очень счастливой. — Слишком боится что-то попробовать, да. Кажется… Кажется, Гильдия распространяется всё дальше и дальше с тех пор, как Фрэнсис возглавил её. — Ты была здесь до…? — Н-нет. Я присоединилась из-за Фрэнсиса, на самом деле. Я знаю, что мистер Мелвилл был лидером Гильдии за два поколения до него, но это всё, — она теребит подол своей блузки — нервная привычка, которая давно не проявлялась наедине с Эдгаром. — В любом случае, мы должны скоро приземлиться. Не попади под пули, пожалуйста, и это должна быть дипломатическая миссия, так что. — Если это дипломатическая миссия, почему ты посылаешь меня на неё? — Я н-не знаю, кого ещё, — бормочет Луиза. — Ф-Фрэнсис оставил меня ответственной за миссии, сказал, что это важно для меня, но я не знаю как, и, просто… Эдгар вздохнул и тронул её запястье в их любимой форме ободряющего физического контакта, самого короткого и лёгкого из возможных. — Нет, всё в порядке, я всё сделаю. И возьму с собой Люси, чтобы она немного от тебя отвлеклась, — хотя мы вместе, наверное, наименее дипломатичный дуэт во вселенной, подумал он. — Отдохни немного. Я могу спросить Мелвилла об этом позже, если хочешь. Она шмыгает носом. — С-спасибо. Но я должна сделать это сама. Если я не могу сделать даже этого, что подумает Фрэнсис… В крошечной, немноголюдной деревне на северо-востоке штата Миссури Люси вытаптывает всю траву под ногами, пока бегает и рассматривает всё вокруг. (Шестнадцать. Ей уже шестнадцать. Эдгар забрал свои первые пять жизней в этом возрасте, а она сделала это годами раньше.) — Что не так с этим скучным местом? Как будто здесь вообще нет людей, — ворчит она. — Так даже лучше, — напоминает ей Эдгар. Вероятно, такое отношение, на самом деле, — причина, почему все жалуются, когда она работает с ними в паре на заданиях. — Это может превратиться в битву между эсперами, знаешь ли. — Пф. У него просто пара пистолетов или типа того. Ничего особого… К её чести, Люси реагирует одновременно с Эдгаром; он уже потянулся за листом, когда она крутанулась на месте, взмахнув косами, и выбросила руку, чтобы пуля улетела в декоративную дверь, которую она создала одним движением запястья — трюк, который она практиковала в свободное время. И тренировки не прошли даром: пуля исчезает со свистом — Люси сжимает руку в кулак, дверь захлопывается и исчезает. Кто-то смеётся вдалеке, скрытый высокой травой. — Нельзя стрелять в человека, пока он разговаривает! — кричит Люси. За своё недовольство она получает ещё один смешок и рычит. — Придурок… Хотела бы я сбросить его в Атлантику через свою способность… — Возможно, ты сможешь, если потренируешься, — говорит ей Эдгар. Это не ложь, чтобы успокоить её; идея кажется достаточно правдоподобной. Люси разражается смехом, грубым и мрачновато-весёлым. — Если мы поймаем этого идиота, я использую его для тренировок. Раз уж ты такой крутой, то наверняка справишься, а? — последнюю фразу она снова выкрикивает в поле, но на этот раз её встречает пугающая тишина. Эдгар крепко сжимает лист в руке, закрывает глаза и пытается почувствовать жизнь. След находится где-то справа, в направлении, прямо противоположном тому, откуда вылетела пуля, и он меняет позицию, готовясь к новому выстрелу оттуда. Но потом — что, если я ошибаюсь — что-то проносится перед ним, и он рефлекторно открывает глаза, спотыкаясь и отступая назад, когда эта штука снова исчезает. Люси вскрикивает и отбивает ещё одну штуку, но та тоже исчезает, только пуля летит в руку Эдгара. Он ругается — то, что она резиновая, он замечает сразу, за этим следует колющая боль. Стихотворение выпадает из его руки и летит по ветру. — Нет- (Десять лет, улица, бежит, бежит, бежит, все друзья улетают…) Рука, похожая на кукольную, тянется, чтобы схватить лист в воздухе, не слишком мягко, судя по раздражённому крику, и возвращает ему стихотворение. Люси корчится, как только он берёт бумагу, рука молниеносно возвращается в другую дверь — и тут Эдгар замечает ярко-красный след на её правой руке. Это её доминирующая рука, которой легче использовать способность. Это я сделал, думает он. Я снова замешкался. — Не за что, — огрызается она. Эдгар вздыхает и решает, что пора завязывать с этим. Враг видел это. Он видел мой промах. Он может использовать это в своих интересах. — Ты стала намного лучше управляться со способностью. — Что? О, эм, типа, эм, спасибо, — ворчит Люси, складывая руки и отводя взгляд. — Ты можешь вызвать больше таких рук там, где я укажу? Хотя бы две? — Две, да, — она сглатывает, затем кивает. — Скажи мне, когда. — Это не займёт много времени, — Эдгар снова берёт в руки лист, закрывает глаза, сосредотачивается — и, вот, он чувствует это, где-то прямо за ними. Похоже, их цель движется быстро. Проявляется ли его способность в физической форме, задаётся он вопросом, но не задерживается, когда бумага шипит от быстрого движения. Он выжидает долю секунды, чувствует, как стебли травы гнутся от порыва воздуха — что, если я… нет, я должен быть прав. — Сейчас! Деревянные руки вылетают — одна рука ловит нечто сопротивляющееся, а другой удаётся отбить второе нечто, достаточно сильно, чтобы то с грохотом ударилось о землю. — Аааа, отпусти меня, дура! — вопит существо, безрезультатно шлёпая по деревянным пальцам, обхватившим его. Оно больше похоже на невинную плюшевую куклу, чем на орудие убийства, и то же самое можно сказать о том, кто дергаётся на земле, хотя одеты они по-разному. — Хиии, нечестно, ты только что обезвредила мою способность? — кричит кто-то, на этот раз смех звучит ближе, чем в прошлый раз. Люси напрягается, и деревянная рука, вероятно, тоже, потому что кукла дёргается и брыкается ещё сильнее. Едва слышный вздох. — Ну же… ладно, ладно, я сдаюсь! Я выхожу! Из густой травы появляется Марк Твен, его рыжие волосы в беспорядке, а одежда выглядит ещё хуже. Зубастая ухмылка на его лице слишком весела для человека, потерпевшего поражение. — Эй-эй, теперь можешь бросить Тома. Ты победила, победила. Люси смотрит на Эдгара, тот кивает; кукла, Том, бесцеремонно падает на траву, но через мгновение исчезает и устраивается на плече Твена, отряхиваясь и пыхтя. Другая кукла, лежащая на земле, делает то же самое, но выглядит ещё более ошарашенной и чуть не падает с другого плеча Твена. — Вы двое — реально безумцы, — говорит он, заложив руки за голову. — Что вы делаете в старой доброй Флориде? Эдгар засовывает стихотворение обратно в карман пальто, одновременно раздражаясь и испытывая облегчение от того, что ему не пришлось напрягаться и добавлять в блокнот ещё один труп. Я был прав, думает он. Я должен перестать колебаться… Я должен перестать. Как ни досадно, глаза Твена ярко-изумрудные. — Марк Твен, верно? Мы из Гильдии. Твен и Люси ссорятся, пока идут до дома Твена, чтобы забрать его вещи, затем ссорятся всю обратную дорогу до Моби Дика, затем ссорятся всякий раз, когда находятся в комнате Энн, тренируя свои способности друг на друге. — Он абсолютно ужасен, — заявляет Люси, когда они втроём находятся в комнате Луизы, помогая сортировать файлы. — Но он хорошая мишень. То, сколько раз Энн ловила его, просто смешно, — она потягивает свой чай, выглядя очень гордой собой. — Он твой парень? Люси давится чаем. — Что? Фу! Мерзость, нет! Реально, типа, прям нет! Лу, да брось! Луиза моргнула. — Я думала, это происходит естественно, когда мальчик и девочка проводят достаточно времени вместе. — То есть, ну, да, иногда, но… — Люси смотрит на свою чашку, хмурясь по причинам, которые, как уверен Эдгар, ему известны. — Я не хочу парня. Парни просто… от природы глупые, вонючие и скучные. Большинство из них, во всяком случае: По, ты только скучный и иногда вонючий. — Это из-за Карла, к твоему сведению. — Ладно? Неважно? В любом случае, Лу, если ты действительно думаешь, что все отношения между мальчиком и девочкой автоматически становятся романтическими, тебе нужно больше выходить наружу. Что за гетеронормативный бред. Эдгар хмурится. — Откуда ты вообще знаешь это слово? — Из Интернета? — Люси пожимает плечами. — Откуда ж ещё? Ты же не думаешь, что я у мистера Фицджеральда его спросила? Когда Люси не заставляет Энн использовать Твена в качестве груши для битья, Эдгар получает очень нежелательные визиты от двух кукол, или кем они там на самом деле являются. Он был прав, что они — физическое проявление способности Твена, и они помогают ему стрелять, наводясь на цели, и ведут наблюдение на расстоянии с помощью своих связанных разумов, но по какой-то причине всё, для чего Твен использует их с Эдгаром, — устроить хаос в его комнате, чтобы заставить его встать из-за стола и попросить Карла отправиться на поиски Твена. — Что тебе нужно? — вздыхает Эдгар, и это происходит уже в третий раз. Твен бросает на него взгляд и разражается хохотом. — Чувак, твои волосы! О, чел, Том добрался до тебя! Эдгар моргает и сразу же понимает, в чём проблема — его зрение яснее, чем обычно. С очередным многострадальным вздохом он тянется вверх и освобождает чёлку. Заколка, конечно же, ярко-розового цвета и с изображением Hello Kitty. — Ну? В чём дело? Твен пожимает плечами. — Ни в чём. Просто стало скучно, потому что мелкой нет рядом, а все остальные либо отстой, либо странные. Ты знаешь, что с этим Лавкрафтом? — Оставь его в покое, а то он может тебя съесть. И это не пустая угроза. — О, — Твен размышляет над этим некоторое время. — Звучит веселее, чем просто сидеть и ждать, пока большой босс даст задание. Я думал, что в Гильдии больше экшена? Типа, пау-пау, Джеймс Бонд, «Заложница» или типа того? Может, что-то вроде Kingsman, с крутыми тематическими кодовыми именами в честь исторических личностей и всё такое? Эдгар снова моргает. В половине случаев он действительно понятия не имеет, о чем говорит Твен. — Хм… Что ж, жаль разочаровывать. Лучше тебя никуда не посылать. Меньше риска. — Но больше скуки, — он драматично вздыхает и прислоняется к стене, Гек аккуратно сидит на его гнезде из волос. — Скука скука скуууууука. По-По — можно я буду тебя так называть? — Нет — По-По, есть какие-нибудь головоломки, которые я могу поразгадывать? Чтобы скоротать время, пока мелкая не вернётся с задания? Несправедливо, что она теперь чаще ходит на задания, между прочим, это из-за меня она стала намного лучше, но именно меня оставляют на этом ките! Эдгар потирает переносицу. Он действительно не знает, почему этот парень не может пристать к кому-нибудь ещё, но, в принципе, можно понять, что он идёт к немногим знакомым людям в практически незнакомой обстановке. — Хочешь книгу? — Ненавижу читать. Загадки… что Эдгар может заставить его делать, что принесёт пользу им обоим. — Умеешь вскрывать замки? Твен сияет, и Эдгар почти жалеет, что сказал это — то, как загорелись его зелёные глаза, слишком, слишком похоже на… Забудь его, забудь его, забудь его. — Это то, в чём я лучше всего разбираюсь! Не считая стрельбы, конечно. Это какая-то дверь в ките? Я узнаю секреты общества? Это, типа, ограбление? Эдгару почти жаль парня, когда он сдувает пыль с металлической коробки со стихами, которым уже более десяти лет, и передает её ему. Почти. Видеть, как в его глазах гаснет свет, почти смешно. — Повеселись с этим, — говорит Эдгар и снова садится писать. Он не может сосредоточиться, даже когда Твен приступает к работе и в основном молчит, не считая нескольких разочарованных вздохов и бормотаний — потому что Эдгар почти забыл об этой коробке, такой старой и такой давней, что кажется, будто она пришла из другого мира, где Эдгар ещё не убил пятерых детей и десятки взрослых, где Ройстер не отворачивался и не извинялся, когда Эдгар пытался произнести эти дурацкие слова, где Эдгар не летал на самолёте в Японию и не был унижен парой сверкающих зелёных глаз и самодовольной ухмылкой. Десять лет назад было так давно, что Эдгару пришлось отложить ручку при одной мысли об этом. Больше десятилетия, почти два, но он всё ещё помнит, болезненно и ярко, как папа ворвался в комнату и разорвал его друзей в клочья, сияние его способности, внезапное отсутствие папы в комнате, втянутого в поэму цветов, которая призывала его бежать. Его ноги кровоточили несколько часов той ночью, после бега по улицам в течение… он даже не знает, как долго. — Готово. Эдгар встряхивает головой, очищая её от мыслей, которые сейчас не принесут ему никакой пользы. — Что? — Готово, — повторяет Твен. Он держит коробку над головой, словно это какой-то святой Грааль, и ухмыляется, когда глаза Эдгара, кажется, вот-вот выскочат из глазниц. — Хорошее испытание! Но ничего такого, с чем бы я не смог справиться. Что здесь вообще? — Я… — Эдгар, спотыкаясь, подходит к коробке, открывает её и даже не вздрагивает от поднявшейся пыли. Он перебирает бумаги, аккуратно сложенные внутри, пальцы дрожат, когда он берёт их в руки и слышит приветствия, зевки, давно не виделись, привет, что ты делал, столько времени прошло, ты уже такой большой! — смутно вспоминает, о чём каждый из них, и не может сдержать рыдания, которые вырываются из горла, когда они шепчут: мы скучали по тебе. — Я тоже по вам скучал, — задыхается он, едва замечая яркое, детское голубое свечение под руками. — Я скучал по вам… скучал по вам. Простите, мне потребовалось столько времени, чтобы вернуться к вам, я скучал… Твен мудро молчит некоторое время, и Эдгар закрывает глаза, наслаждаясь этим моментом, вспоминая тепло друзей, то, как ему было приятно играть с ними, когда ему было десять лет, когда он был ребёнком, который не знал ничего, кроме того, как использовать свою способность, позволяя силе вытекать из кончиков пальцев и поглощать всё вокруг, пока он не оказывался в мире, созданном им самим. Когда он позволял своей способности быть даром, а не проклятием, когда он ещё не знал, что её можно использовать для убийства. Он думал, что знает силу — создавать что-то из ничего, миры из слов, силу из карандаша. Когда он снова может дышать, он смотрит на Твена. — Спасибо, — никогда ещё он не говорил так серьёзно. — Ну, это меньшее, что я мог сделать, думаю, — Твен пожимает плечами и ухмыляется. — Мы должны помогать друг другу, верно? Насколько я могу судить, не многие из вас, ребята, настолько дружелюбны. Так что… Держимся друг за друга, и всё такое? Так принято в моей деревне, раз уж мы такие маленькие. Мы должны сражаться вместе! Эта легкая уверенность заставляет Эдгара думать о нём, об этом человеке, об этих зелёных глазах и самодовольной ухмылке. Он снова бормочет слова благодарности, говорит Твену, что одна из газет сообщила о приезде Люси, и закрывает дверь, когда Твен выбегает из комнаты. Он дышит, снова и снова, а затем одну за другой складывает хрупкие листы в свой блокнот — где угодно удобнее, чем в этом ржавом ящике.

***

На пятый день рождения Фицджеральд разрешает Скотти подняться на борт Моби Дика, где она визжит, бегает и умоляет каждого члена Гильдии, которого видит, поиграть с ней. Никто не смеет отказать, и Эдгар подозревает, что никто не хочет этого — даже Лавкрафт позволяет ей дёргать себя за концы волос и делает ей сэндвич с арахисовой пастой, хотя он, вероятно, немного неаккуратнее, чем она привыкла. Фицджеральд пытается отговорить её, потому что ей нельзя есть ничего, что может усугубить кашель, но Скотти продолжает запихивать всё это в рот, но без особого успеха. Эдгару приходится уговаривать её есть маленькими кусочками, после того как приносит стакан воды. — Мистер По, — снова говорит она, не нуждаясь в подсказке Фицджеральда. — Может быть, теперь вы перенесёте меня в книгу? Мне уже пять! — Может быть, в следующий раз, — уклоняется Эдгар. Скотти надувает щёки, но прежде чем успевает что-то сказать, у неё начинается приступ кашля, и Эдгару приходится бежать за кувшином с водой, пока Фицджеральд поддерживает её. — С ней всё в порядке? — спрашивает Эдгар, как из заботы, так и из вежливости. Фицджеральд, за столько лет, что Эдгар его знает, впервые выглядит искренне обеспокоенным. Не то чтобы Эдгар думал, что этот человек никогда в жизни не волновался, просто он никогда не показывал этого так открыто, так уязвимо, как сейчас. Если бы я был его врагом, думает Эдгар, я бы уже давно попытался похитить его дочь. — Это появилось из ниоткуда. Обычный кашель, думаем, но мы скоро отвезём её к врачу, если это будет продолжаться. Я не хотел везти её сюда и заставлять напрягаться, но я обещал, что она приедет сюда, до того, как она заболела. — Выздоравливай скорее, — говорит Эдгар, когда поворачивается, чтобы уйти. — И с днём рождения. — Ты когда-нибудь напишешь мне что-нибудь? — кричит Скотти вслед. Её голос грубый от кашля, но всё ещё поразительно чистый. В будущем из неё получилась бы хорошая ораторка, думает Эдгар. — Конечно. Когда ты станешь старше, — если всё ещё буду членом Гильдии. Проходит не больше недели, когда Луиза стучит в дверь его комнаты и сообщает ему, с красными глазами и тихим голосом, что Фицджеральд временно покидает пост главы Гильдии. Когда она уходит, Эдгар закрывает книгу, по привычке накидывает на неё пальто и снова ложится на кровать; его даже не волнует, что он потревожил спящего Карла, который дуется минут пять, прежде чем снова забраться на подушку. — После того, как мы завтра высадим Фрэнсиса в Алабаме, Гильдию возглавит мистер Мелвилл, — сказала Луиза, дрожащим голосом и с трясущимися руками, сжатыми в кулаки. — Я… я не знаю, когда Фрэнсис вернётся, — они оба позволили словам «вернётся ли он» остаться невысказанными, зависнуть в воздухе, как последняя нота прерванной песни. Эдгар встречал Скотти Фицджеральд всего два раза, но оба раза она была только хорошей. Мистер По. Эдгар пытается представить себе этот высокий, чистый голос, его обладательницу с ярко-голубыми глазами и аристократическими чертами лица, так напоминающими её отца, испорченными и заржавевшими от рака горла. На следующее утро знакомый гул и грохот воздушного корабля замирает; Эдгар просыпается, но не пытается пошевелиться. Он закрывает глаза и видит смутные очертания Фицджеральда, спрыгивающего с корабля в сопровождении дюжины телохранителей и спешащего туда, где, по его предположению, находится больница, в которую поместили его дочь. Пять лет. Она всего лишь ребёнок — ребёнок, на которого все возлагали самые большие надежды, о котором все заботились почти как о своём собственном. Ей шесть лет, когда она умирает, и Фицджеральд возвращается, чтобы снова занять свою должность. (Это был долгий год миссий, когда он выполнял задания и отгонял мысли «что, если», как только мог. В плохие дни он запирался в комнате, лежал в постели, пропускал все три приёма пищи и вспоминал о душе только поздно вечером). Но он уже далеко не тот человек, каким его помнит Эдгар: бледный и исхудавший, с новым голодом в глазах, не похожим на голод хищного зверя в дикой природе. — Есть одна книга, — говорит Фицджеральд, когда зовёт Эдгара и Луизу в свой кабинет. Он ходит взад и вперёд, взад и вперёд, пока Эдгару не начинает казаться, что борозда этих следов в ковре останется в истории. — Говорят, она может переписывать реальность. Всё, что в ней напишешь, станет реальностью. Нет правил, нет законов. Для неё нет ничего невозможного. — Фрэнсис… — Вы двое — мои лучшие тактики, — прерывает он; лицо Луизы опускается: прерванная реплика превалирует над почти брошенным комплиментом. (Это значит, что тебя не хотят слушать, давно уже начал верить Эдгар). — Мне нужно, чтобы вы провели исследование этой книги. Всё, всё, что вы сможете найти о ней, всех, кто может приблизить нас к ней. Мне всё равно, как далеко нам придётся зайти, я сделаю всё… — он втянул воздух, в котором повисло напряжение, сквозь стиснутые зубы. Его взгляд устремлён в пол, когда он продолжает. — Луиза. Я назначаю тебя главным стратегом. Ты знаешь, что это значит. (Вот почему он заставил её назначать миссии, понимает Эдгар. Фицджеральд — строгий руководитель, но он никогда не заставлял Луизу делать то, чего она не хотела.) Луиза издаёт какой-то придушенный звук, который Эдгар не знает, как назвать иначе, кроме как шокированным, паническим писком. — Ф-Фрэнсис? Но здесь есть члены, которые здесь намного дольше, чем я, они… — Не спорь. Я доверяю тебе больше всех. Луиза сглатывает и наклоняет голову — этот комплимент определённо задел её. — Я… Эм… С-спасибо. Я сделаю всё, что в моих силах. Фицджеральд кивает, но выражение его лица не меняется. — По. Главный архитектор. Эдгар замирает. — Ч-что? — Главный архитектор. Тебе придётся работать с Луизой и Германом больше обычного. Занимайся планами Гильдии, чертежами, миссиями, всем. Я поручу тебе некоторые наши предприятия за границей, проверь финансовые отчёты и тому подобное, убедись, что никто нас не обманывает, — он качает головой. — Вы оба проявили себя с тех пор, как присоединились; я не могу сказать того же о многих других членах, которым я позволял оставаться дольше. Это должно поставить вас обоих в более выгодное положение, чтобы узнать больше о той книге. Что бы то ни было — вы найдёте её или вы найдёте её, мне всё равно как. Понятно? Книга, которая может переписать реальность? Эдгар уже строчит в голове фальшивое заявление об уходе — не может быть, чтобы что-то подобное существовало, а искать в каждом уголке мира какую-то несбыточную мечту — не то, на что он хочет потратить остаток жизни. Но он смотрит на лицо Фицджеральда, всё ещё отвёрнутое от них, и думает о том, что никогда не будет тем человеком, который ворвался в комнату Эдгара, чтобы призвать его получать удовольствие. Получать удовольствие, словно Эдгар всё ещё достоин этого, быть счастливым, несмотря на то, что унёс столько жизней, которые уже никогда не смогут быть счастливыми. Он смотрит на лицо Фицджеральда и видит, как глаза Скотти поворачиваются, чтобы умоляюще посмотреть на них. — Понял, — говорит он одновременно с Луизой. Что ещё он должен сказать?

***

— Лавкрафт: Калифорния, — Эдгар ненавидит это делать, но он единственный, кто у них сейчас под рукой; все хорошие дипломаты разбросаны по всему миру, втираются в доверие к политическим деятелям, которые могут что-то знать о книге. — Задание по вербовке. Джон Стейнбек. Лавкрафт снова вытягивает шею, что, как узнал Эдгар, заменяет ему поворот головы. — Не битва? — Пожалуйста, нет, — Эдгар просматривает остальные задания, которые есть под рукой. — Луиза, как думаешь, сможешь раздать остальные? — Мгм. — Хорошо, — он встаёт, складывает бумаги в аккуратную стопку, за которую его благодарят (просто ненавижу такой беспорядок, а ты?), и смущённо улыбается Лавкрафту, который не отвечает ему. — Я отправлюсь с тобой. Салинас, Калифорния — Эдгар ведёт их до небольшой речки, ориентируясь с помощью газет и плакатов, до тех пор, пока не слышит ни одного голоса над шелестом травы и стеблей пшеницы вокруг. — Э-э, мы… просто походим немного, — говорит он довольно жалобно. — Мы заблудились? — Н-нет! Конечно, нет, — поскольку от Фицджеральда и Мелвилла поступало так много заданий, а членов Гильдии было так мало, а времени ещё меньше, Эдгар готовил самый минимум, лишь бы успеть всё сделать. Он и Луиза могли сделать лишь очень немногое, поскольку оба они не годились для руководства и в большинстве случаев едва ли могли составить законченное предложение; репутация Гильдии после их повышения оставалась на прежнем уровне, то падая, то ослабевая, но никогда не поднимаясь. Возможно, именно поэтому некоторые члены стали уходить, тайком покидая Моби Дик, когда он приземлялся в поисках ресурсов — и это только добавляло заданий Эдгару и Луизе. На Люси висело больше предателей и дезертиров в тюрьме Комнаты Энн, чем кто-либо из них мог сосчитать, и каждый день в блокноте Эдгара появлялось всё больше трупов. Это я виноват, думает Эдгар, каждую ночь, когда не спит, заполняя отчёты, и каждый раз видит, как темнеют круги под глазами у него и Луизы. Это моя вина, что Гильдия падает всё ниже. Мысли и сомнения тоже начали возвращаться с новой силой; он не удивлён. Я виноват. — Отлично. Мы немного заблудились. Но я могу… Что можешь, усмехается голос в его голове, привести к тому, что вы оба заблудитесь ещё сильнее? Ты ошибёшься — ошибёшься, ошибёшься, ошибёшься… Лавкрафт наклоняется, что Эдгар замечает с некоторым запозданием, и опускает руку в реку, от лёгкого прикосновения которой рябь распространяется дальше, чем ожидалось. Рыбы молниеносно уплывают от него; странно, но всё, что Эдгар может сказать, это: «Я… я думал, ты сказал, что они лучше разговаривают, чем мы, люди». — Именно. Они вообще не разговаривают, — Лавкрафт закрывает глаза — на мгновение он выглядит нехарактерно безмятежным, а не важным и угрюмым, каким всегда выглядит на Моби Дике. Когда он открывает глаза, то выпрямляется и вытаскивает руку из воды, а затем указывает на восток. — Туда. Фермер… Стейнбек. Эдгар таращится. — Как ты… — Вода, — он пожимает плечами. — Она говорит мне о многом. Они застают Джона Стейнбека, сидящего к ним спиной, на поле, использующего свою способность, настолько едва заметную, что беглый взгляд не обнаружил бы ничего необычного — из его запястья растёт лоза и распространяется по окрестностям, обвивая другие деревья и растения почти любовным образом. Виноградные гроздья слегка покачиваются на ветру. Эдгар протягивает руку, чтобы остановить Лавкрафта от дальнейшего приближения, на случай, если Стейнбек начнёт буянить, но Лавкрафт останавливается по собственной воле и смотрит на сцену, вероятно, пытаясь понять что-то о человеческой культуре. Выражение его лица странно мягкое. Эдгар оставляет его наедине с собой и изучает обстановку. В деле было написано, что он может соединять свои лозы с другими деревьями и растениями (виноград растёт путём прививки). Если это так — ох. Значит, его разум точно связан с ними. — Кто вы? — спрашивает Стейнбек, словно ожидая того самого момента, когда Эдгар это поймёт. — У нас на ферме не так много посетителей. — Что ты делаешь? — спрашивает Лавкрафт, прежде чем Эдгар успевает заговорить. — Своей способностью. — Слушаю. — Что? — Деревья, — Стейнбек поворачивается к ним лицом. Его лицо молодо, а улыбка искренняя, непринуждённо дружелюбная. — Им есть что сказать. — Например? — Они говорят мне, что ты не человек, — он слегка наклоняет голову, выглядя скорее заинтересованным. — Но я видел тебя. Ты разговаривал с рекой. Ты… — он колеблется, его голова слегка наклоняется, когда он продолжает. — Ты как я. Не так ли? Стейнбек быстро становится ценным и надёжным членом организации — он занимает Твена, когда тому скучно без Люси, он один из немногих, с кем Луиза может говорить, не заикаясь и не убегая после трёх предложений, и они с Готорном могут часами говорить о Боге, Библии и Священном Писании. Даже Люси не может притворяться, что он ей очень не нравится. Главное, Лавкрафту комфортно с ним; раньше Лавкрафт держался в стороне от всех остальных, не утруждал себя созданием дружеских отношений и отправлялся на задания самостоятельно — ему никогда не нужен был напарник, как и Эдгару, когда его посылали только убивать, что он делал безукоризненно. Но Стейнбек дал ему некое постоянство, дружелюбие, на которое можно было опереться, и то, как они проводят больше времени друг с другом, когда Стейнбек делает Лавкрафту бутерброды с арахисовой пастой и рассказывает о мире людей, не ускользает от внимания Эдгара. Луиза всё чаще назначает их на совместные миссии — процент успешного выполнения заданий растёт. Однажды Эдгар заходит в комнату Стейнбека, чтобы сообщить ему о новом задании — он был на пути к Люси и проходил мимо. Однако слова замирают в горле, когда он подсознательно напрягает слух, чтобы услышать угрозу за дверью, и слышит только тихо говорящего Стейнбека. — Но иногда я скучаю по дому. Интересно, как поживают Уинфилд, Рути, Розашарн? Думаю, теперь их доля пирога стала больше, раз я не с ними и посылаю деньги каждую неделю. Хотя работа… — он вздыхает. — И урожай тоже. Ты не знаешь, всё ли у них в порядке? — пауза, во время которой Эдгар напрягается, чтобы услышать что-нибудь, но наступает тишина, пока Стейнбек не заговорит снова. — Слишком далеко, да… Всё в порядке. Спасибо. Эдгар стучит. Комната Стейнбека почти такая же, как и его, только загромождена меньшим количеством бумаг и большим количеством растений в горшках, расставленных повсюду — от изножья кровати до подоконника. Он тоже один. — Ты получил назначение? Стейнбек улыбается. Вот она, снова эта беспечная доброта. То, как он позволяет себе быть таким открытым и уязвимым перед совершенно незнакомыми людьми, почти шокирует. Есть мнение, что все члены Гильдии должны относиться друг к другу как к семье, но, за исключением некоторых, для Эдгара это было не так. — Ага. Спасибо, По. — Если не возражаешь, — осторожно начинает Эдгар. — Ты… с кем-то разговаривал до того, как я вошёл? — О. Да, с растениями, — он делает размашистый жест в сторону бесчисленных горшков с растениями в комнате — Эдгар замечает, немного запоздало, что один из них он держит в руке, причем растение едва ли больше саженца. — Ты ведь знаешь, да? Что я могу говорить с ними. Ты… был там. Эдгар кивает; он пытается вежливо улыбнуться, но его мышцы даже не дёргаются. В последнее время он не находит поводов для улыбки. — Да. — Хорошо, — он отворачивается — его хватка на горшке становится лишь чуть-чуть крепче. — Я не планирую покидать Гильдию или что-то в этом роде. Я понимаю, что это пожизненное обязательство, если только не добьюсь расположения босса, да и зарплата хорошо помогает семье. — А работа? Стейнбек заметно вздрагивает, и чувство вины тут же захлёстывает Эдгара — он не ожидал, что его голос прозвучит так… странно. Почти как змея, использующая долю секунды, когда жертва теряет бдительность, чтобы нанести удар. — Мне жаль. Я не собираюсь… Я не буду… — Нет, всё в порядке, я… — Я понимаю, — перебивает Стейнбек, голос его дрожит. — Гильдия не делает того, что хорошо. Гильдия делает то, что должно быть сделано. Так сказал босс, верно? Это… это не то, чего мы хотим. Это то, что нужно, — он вздыхает, долгий вздох, кажется, длится вечно, пока он снова не смотрит на Эдгара с извинением на лице. — Прости. Не хотел так… перед тобой. — Всё в порядке. Я… — Эдгар пожимает плечами. У него нет слов. — Я тоже понимаю. Стейнбек снова улыбается, шатко, но всё ещё болезненно искренне, и протягивает горшок в своих руках. — Ты принимаешь подарки? Этот малыш только что родился. Pecteilis radiata — бахромчатая орхидея. Он сказал, что любит книги, так что, может быть, ты мог бы почитать ему или что-то в этом роде. Не сочти за назойливость. Эдгар моргает. Он никогда раньше не ухаживал за растениями — в основном он полагал, что всё, к чему он прикасается, вянет и умирает, и поэтому почти удивлён, когда саженец не делает именно этого, когда он берёт его в руки. — К-конечно. Спасибо… Спасибо. — Он тоже благодарит, — Стейнбек снова смотрит на растение, улыбка на его лице становится всё мягче. Эдгар видел, как он иногда смотрит на Лавкрафта, когда тот не видит. — Я где-то читал раньше. Если доброе отношение к растениям помогает им расти, представь, что может сделать доброе отношение к людям. Не думаешь, что мы все нуждаемся в этом? Эдгар ставит саженец на свой стол, из отверстий на дне горшка сыплется земля. Но всякий раз, когда у него есть время сесть и продолжить писать книгу, он обязательно читает отрывки вслух, не обращая внимания на ехидное фырканье листов. Когда распускается прекрасный белый цветок, он думает о матери и её голосе, называющем его своим любимым, подарком от Бога; он думает о своих цветах, которые говорят ему бежать. Куда бежать? спрашивает он, поливая орхидею, по её листьям стекают капли. Я бежал, бежал и бежал, и теперь не знаю, как остановиться. Куда мне бежать дальше? Буду ли я когда-нибудь снова дома, мам?

***

Корабль Моби Дик причаливает к Атланте, штат Джорджия, для участия в деловой конференции, на которую приезжает Фицджеральд — это единственное, что он делает в одиночку в настоящее время. Перед посадкой дирижабля он вызывает Эдгара и Луизу к себе в кабинет. — Вы заберёте здесь новую гильдийку. Маргарет Митчелл. Её семья обещала отдать её нам, как только ей исполнится девятнадцать, чтобы вернуть то, что они должны нам за то, что мы восстановили их обанкротившийся бизнес, — говорит он, безучастно глядя на телефон — О-они продали нам члена своей семьи? — спросила Луиза. Фицджеральд пожал плечами. — Они были бедны, а она — эсперка. Способность не боевая, насколько я могу судить, но я и о тебе думал так, Луиза. Поручите кому-нибудь забрать её — дипломатия не нужна, она знает, что мы приедем. Не имея большой информации о местонахождении Митчелл, Луиза мягко сообщает Готорну, что ему придется искать её и расспрашивать, но это «н-не должно быть сложно, её семья должна быть известной…». Готорн выглядит раздражённым, вероятно, потому, что был погружён в молитву (или что-то в этом роде, но Эдгар старается не думать об этом), но он достаточно легко уступает. Когда большинство других членов Гильдии разбредаются по городу, чтобы насладиться свободным временем, пока есть возможность, Эдгар пользуется шансом остаться в постели и крепко проспать до раннего полудня. Он только нехотя просыпается, когда кто-то стучит в дверь, в основном потому, что понимает, кто это, ещё до того, как Люси крикнет: «По! Пошли гулять! Лу опять с мистером Фицджеральдом». Эдгар ворчит и натягивает на голову подушку, чтобы заглушить непрекращающийся стук. Он встаёт с невероятной неохотой, только когда Люси угрожает ему: «Ты же знаешь, я стала лучше открывать двери под людьми!». Их поход по магазинам длится недолго, к облегчению Эдгара — он уступает и покупает себе новое пальто, а жакет, выставленный в ближайшем дисконтном магазине, начинает выглядеть очень заманчиво. — Улицы все пустые, — замечает Люси, скрещивая руки, несмотря на нелепое количество висящих на них пакетов с покупками. — Но сейчас середина дня. Эй, используй свой гениальный мозг и выясни, что происходит. — Что? О, — Эдгар отрывает взгляд от жакета и напрягает уши, чтобы настроиться на звуки вдалеке, которые он подсознательно превратил в белый фоновый шум. Люси нетерпеливо постукивает ногой. — Там какая-то драка. Странно, что ещё и ветер. — А при чём здесь погода? — Она неестественная, — он прислушивается к дико хлопающим в воздухе транспарантам, скомканным газетам, валяющимся на тротуаре, плакатам, пытающимся удержаться на ветру. — Ветер что-то разгоняет… нет. Кто-то. Люси поручает Энн пакеты с покупками, прежде чем Эдгар отведёт их к источнику шума. Толкающаяся, шумная толпа собралась у здания газетного агентства — Эдгар отвлекается на слишком знакомые звуки шуршащих статей, информации, снующей туда-сюда, жалоб на опечатки, оставленные торопливыми писателями и небрежными переписчиками. Он почти может представить себя снова в той офисной кабинке, сидящим за одним столом с… — Ау! — Почему ты сегодня такой рассеянный? Чёрт! Эдгар хмурится. — На ногу наступать было необязательно. Обычно это грубо, Люси. — Неважно! — Люси прокладывает себе путь через толпу локтями — это её любимая тактика, когда она с Эдгаром — толкаться и пихаться не в его стиле, поэтому всё, что он делает — следует за ней и служит эффективным сдерживающим фактором для тех, кто захочет толкнуть высокомерную юную леди. Карл хнычет и прячется в рабочую сумку Эдгара, как только Эдгар начинает пробираться сквозь толпу; он никогда не любил других людей, если они не кормили его. Помните интервью с этим так называемым адвокатом? Он абсолютное зло, вот кто он. Я знаю, я был с тобой, помнишь? Такой подлый. Он продал свою дочь Гильдии и поднял шум, что это была случайность. Как можно продать свою дочь случайно! Это предрассудки о эсперах, моя писательница пишет об этом статью. И она — та самая дочь, о которой вы так громко говорите, так что не могли бы вы замолчать! Ой, ты постоянно сплетничаешь с другими газетами, вот не надо на нас обижаться… — По! — Люси шипит, вдавливая каблук в его ногу. Эдгар выплевывает проклятие и пытается настроиться на ситуацию, в которой сейчас находится, но их голоса так знакомы, и он скучает по ним, скучает по этой офисной кабинке, по этому столу и… — Перестань отвлекаться, ну, — говорит Люси, раздражение в её голосе переходит в беспокойство. — Ты заболел или типа того? Надо было сказать раньше… — Н-ничего, я просто… это из-за общения, — но он уловил кое-что важное — предположительно, о новой гильдийке, если тема разговора статей одна и та же, а это, вероятно, так. Люси бросает на него неуверенный взгляд, прежде чем вернуться к тщетным попыткам заглянуть людям за плечи; Эдгар лишь слегка наклоняет подбородок и чуть не падает назад, когда видит медово-каштановые волосы, необычные лавандовые глаза и белый зонт — сложенный и закрытый, слава богу, но, учитывая то, как складывается ситуация, Эдгар сомневается, что это надолго. — Люси, назад. — Что? — Не подходи, — Готорн — где Готорн, он должен был забрать её… — Я не ведьма! — Митчелл кричит — она тычет указательным пальцем в грудь хорошо одетого мужчины, приближаясь к его лицу самым резким, самым властным способом, который Эдгар когда-либо видел. — Назови меня так ещё раз, ещё раз, и я заставлю тебя пожалеть, что ты вообще осмелился… — Кто ты ещё, кроме ведьмы, с такой-то способностью! — кричит другой человек из толпы. Митчелл поворачивается в направлении этого голоса, рука, держащая её зонт, дёргается, как будто хочет ткнуть им в глаз, но всё больше людей плюются ведьма, шипят эспер, ухмыляются дьявол, оскорбление за оскорблением падают к её ногам. Гнев на лице Митчелл трескается, первые намёки на страх начинают проступать — хорошо одетый мужчина, с которым она спорила, наклоняется к ней, на его лице появляется самодовольная ухмылка, и он бормочет что-то, слышимое только Митчелл. И тут же её зонт раскрывается, страх резко исчезает, а ветер усиливается до громового рёва, от которого мужчина спотыкается и падает на спину. — Ты смеешь так говорить со мной! — рычит она; ярость сочится с каждого слога. — Ты можешь называть меня эсперкой, ведьмой, самим дьяволом — возможно, я именно такая! Может, это предназначение Бога! Но никогда, никогда я не буду… — Стоп! Не надо, не надо использовать эту способность… — Если понадобится, я превращу тебя в мумию, — рычит она. Оборки на её зонтике едва трепещут в начинающемся циклоне — толпа рассеивается, что вполне разумно, и остаются только Люси, Эдгар да несколько человек, пытающихся хвататься за ближайшие фонарные столбы и гидранты. — Или в пыль. Как тебе такое, Апшоу, хотелось бы вспомнить, что деньги и вино абсолютно, блять, ничего не значат, когда ты — пепел на ветру?! — Ты не станешь, — Апшоу — Эдгар полагает, что это его имя, — храбрится, несмотря на то, что находится в эпицентре настоящего урагана. — Ты не убьёшь меня. Твоя семья и так нищая — твой отец униженный выродок! Тебя продали… — его губы искривились в ужасной усмешке. — В шайку преступников. Представьте себе, великая Маргарет Митчелл, член Гиль… Его обрывает вопль боли, и Эдгару, отвлечённому невероятными усилиями, которые он прилагает, чтобы удержаться на ногах, требуется секунда, чтобы понять, что это сам Апшоу, кричит, кричит, кричит. Пыль летит ему в глаза, но Эдгар с трудом держит их открытыми и ищет, что, чёрт возьми, заставляет Апшоу визжать так, словно на него напал сам дьявол. И тогда он видит — пальцы на его левой руке становятся серыми и хрупкими, превращаются в пыль, кружащуюся в урагане вокруг них. — Я не убью тебя, Апшоу? — шипит Митчелл. В её голосе Эдгар слышит слабую, скрытую яростью дрожь, видит едва заметное напряжение, вызванное не гневом. — Проверь. Я не убью тебя? Ты так в этом уверен? Остановить её. Я должен остановить её, думает Эдгар, но это лишь смутное желание, в лучшем случае — все усилия уходят на то, чтобы просто устоять на ногах. Его сумка надёжно закрыта — последнее поспешное действие, которое он совершил как раз перед тем, как Митчелл раскрыла зонт, — и он видит две рыжие косы Люси, развевающиеся на ветру, так что он знает, что ничто не подвергается риску — кроме, конечно, жизни этого человека. Ему не нужно прислушиваться, чтобы услышать вой сирены полицейской машины, и если Митчелл убьёт Апшоу прямо на глазах у полиции, что ж… Эдгара не слишком заботит Апшоу, учитывая, что ещё пять минут назад он не знал о существовании этого человека, но он уже видел это выражение лица Митчелл — выражение человека, который сначала хочет убить, потом щадит, но потом снова возвращается к убийству. Он знает, как далеко может завести человека гнев, и знает, насколько жестокой может стать способность. (Она не знает, что хорошо, а что плохо. Она защищает её.) И всё же, и всё же, как он может надеяться остановить её сейчас? Даже если бы он смог достать стихотворение или любой лист бумаги, он сильно сомневается, что сможет удержать его, чтобы его не унесло ветром (как раньше, как раньше). Я ничего не могу сделать, думает он, чувствуя, как ослабевает его хватка на фонарном столбе. Это бесполезно. Я не могу… Я не могу… Я снова бесполезен, если бы только, если бы только я действовал быстрее, если бы только я понял быстрее — если бы только я был таким же умным, как… — По! — Люси. Её волосы позади неё взметаются как языки пламени. — Есть идеи? Полиция приближается! Идеи? Ты спрашиваешь меня? думает Эдгар, с горечью и почти со злостью — у Ранпо были бы идеи, Ранпо знал бы, что делать, Ранпо Ранпо Ранпо. Всё в конце концов возвращается к нему, и Эдгар ненавидит то, как не может перестать думать о пронзительных зелёных глазах и быстром уме в подобной ситуации. — Я… я не знаю, — заикается он, в конце концов, отводя взгляд, чтобы не видеть, как опускается лицо Люси. — Я не знаю, я не… — Полиция! — кричит кто-то, и Эдгар слышит щелчки оружия и вой сирены прямо позади них. Повернувшись, он видит силуэты по меньшей мере дюжины полицейских, их пистолеты направлены в сторону Митчелл. — Руки, чтобы мы их видели, эспер! Прекрати использовать способность сейчас же — мы вооружены! — Но Митчелл продолжает, а Апшоу всё ещё кричит, бо́льшая часть его руки уже рассыпалась, и Эдгар не может думать, может только вспоминать, как полиция говорит, что они вооружены, эсперке, значит, их пули покрыты обнуляющими агентами, веществами, для кражи которых понадобился лучший шпион Гильдии, веществами, которые убьют Митчелл за секунду… Он не может думать, он не может позволить этому случиться, он не может допустить, чтобы будущего члена Гильдии убили вот так, когда он прямо здесь, но он не может думать, и всё происходит слишком быстро… Что-то терпкое и металлическое заполнило воздух. Кровь. Эдгар осматривает сначала себя и Люси — никаких повреждений он не видит, а затем Митчелл и Апшоу. Ни у одного из них нет крови, хотя последний явно всё ещё превращается в пыль, медленно, но верно. Кровь. Он поворачивается. Полицейские стояли позади них всего несколько секунд назад, а теперь там лишь обмякшие тела на земле. Кровь. Он закрывает глаза. Это не нормально и не естественно, как ветер, который он ощущал всего несколько минут назад. Способность. Когда Эдгар снова открывает глаза, красная вспышка прорывается сквозь ураган, разделяя его на части, как… подходящей метафорой будет «Моисей и Красное море», потому что кровь Готорна выбивает зонт Митчелл из её хватки. В следующую секунду ураган утихает, завывающие порывы превращаются в лёгкий ветерок. Эдгар обрушивается на землю; на другой стороне улицы Люси удаётся устоять на ногах, и Эдгар замечает мелькнувший в её глазах смешок, когда она смотрит на него. — Отпусти, — Голос Митчелл едкий — Эдгар представляет, как слова падают на тротуар, просачиваются в трещины и разъедают бетон. Она дёргает запястьем, на котором закрутилась кровавая плеть, достаточно туго, чтобы причинить боль. — Я с ним не закончила. Апшоу жалобно хнычет, слёзы текут по его щекам. Ниже его локтя больше ничего не осталось, ветер унёс его руку, плоть, кровь и кость. Глаза Готорна сужаются, вечная борозда меж его бровей практически кричит о презрении. — Вы сделали достаточно, Маргарет Митчелл. Полиция уже в пути — если бы я был секундой позже, — прорычал он, прервав всё, что Митчелл собиралась сказать, — вас бы нафаршировали обнуляющими пулями. Полагаю, такая, как вы, никогда не испытывала подобного. Митчелл бросает на него взгляд — всё, что ей нужно ответить, противопоставляя отвращение отвращению. Готорн усмехается. — Я из Гильдии. Идёмте. И поторопитесь — я бы не хотел убивать больше невинных людей, просто выполняющих свою работу, — он бросает на Эдгара взгляд, полный отвращения, что стало его привычкой, и совершенно игнорирует Люси — кровавая плеть дёргает Митчелл за запястье, и она наносит последний удар зонтиком по обмякшей фигуре Апшоу, прежде чем поспешить следом. После неестественного циклона внезапная тишина становится шокирующей — Люси подходит, чтобы помочь Эдгару подняться, и ворчит по поводу манер Готорна. Эдгар сосредотачивается на дыхании — он дышит и дышит, пока воздух в его лёгких не становится нормальным, незапятнанным гневом, который Митчелл влила в сам кислород, — и расстёгивает сумку. Дрожащий Карл пытается снова устроиться на его плечах. Что это было? Это не нормальная погода! — Нет, не нормальная, — бормочет Эдгар, позволяя Люси погладить Карла, который потянулся за касаниями, прежде чем самому почесать его. — Вовсе нет. Путь обратно к Моби Дику нелёгок, потому что ветер перемешал всё — от мусорных баков до целых деревьев, и Люси приходится открыть не одну дверь, чтобы переместить их, не перелезая через поваленные стволы деревьев. (Именно тогда Эдгар понимает, что мог бы попросить Люси открыть дверь под Митчелл, чтобы остановить её и спасти от полиции — но, конечно, он понимает это только сейчас, когда дело уже закрыто другим детективом). А тут ещё полицейские машины снуют туда-сюда по дорогам в поисках хоть каких-то признаков Митчелл или «человека в религиозной одежде» — невероятно бесполезный прохожий сообщает им, что видел, как дуэт направлялся в один из портов, где под водой ждёт Моби Дик. Когда Эдгар и Люси добираются туда, перед ними уже толпа полицейских с оружием наперевес, Готорн стоит перед Митчелл, и их обоих оттесняют всё дальше и дальше назад, пока они не оказываются в дюймах от воды. Я не могу им помочь, думает Эдгар, пока Люси не шлёпает его по руке и не шипит: «Что теперь?». И — просто — я должен им помочь. Я должен. Эдгар думает. Он воспринимает информацию быстрее, чем считал возможным раньше — сила и направление ветра, вероятность того, что Готорн убьёт всех полицейских своей «Алой буквой» до того, как они выстрелят и убьют его (крайне низкая), возможности способности Митчелл, связи с комнатой Энн. Он думает, думает и действует. Он суёт руку в сумку, ожидая, что придётся копаться в ней в поисках, но лист влетает в руку, словно только того и ждал — Эдгар выпускает его в воздух со словами «пожалуйста, спасибо», не поддаваясь иррациональной улыбке, когда тот примитивно жалуется, что его снова заставили работать, и стихотворение хлопает крыльями, как ворон, следуя за ветром, направляющимся в сторону Готорна и Митчелл. Митчелл сразу же замечает его, вероятно, благодаря природной чувствительности к ветру, и её глаза следуют за ним, пока он планирует обратно к месту, где находятся Эдгар и Люси. Она что-то шепчет Готорну, пока он тоже не замечает их, следя одним глазом за полицейскими, окружающими их, а другим — за Эдгаром, отчаяние на его лице сменяется недоверием. Если бы вы были немного быстрее, почти слышит Эдгар, возможно, эта миссия… Он сглатывает. — Люси, — не сейчас. Не сейчас. Никогда больше. Люси стискивает зубы и вытягивает руку, резким движением поворачивает запястье, а затем сжимает кулак — Эдгар почти чувствует, как сила вытекает из кончиков её пальцев и вырывается наружу. Под Готорном и Митчелл открывается дверь — Готорн успевает схватить шокированную Митчелл и втащить её в закрывающуюся дверь, прежде чем полиция начинает стрелять и кричать в никуда. — Ещё немного, — бормочет Эдгар, на кратчайшие секунды касаясь руки Люси; она тяжело выдыхает, затем проделывает то же самое с другой рукой, и вот они падают, приземляясь прямо на ладони Энн. — Ты сделала это, — мягко говорит Эдгар. Он почти забывает, что позади них спорят Готорн и Митчелл. Люси отворачивается, чтобы погладить Энн по щеке, и на мгновение Эдгар думает, что она не услышала его, но потом она наклоняет голову и бросает: «Спасибо». Затем она спрыгивает с рук Энн, несмотря на большое расстояние до пола, который, однако, искажается и поднимается навстречу её ногам. Эдгар зачарованно моргает и спрыгивает, чтобы сделать то же самое — ему едва удаётся избежать вывиха лодыжки. — Не за что, вы двое, — беззлобно говорит Люси. Митчелл отрывается от того, что звучало как очень оживлённая перепалка по поводу одежды Готорна. — И… но ты всего лишь ребёнок! Ты гильдийка? — Мне восемнадцать, всё легально! — прорычала Люси. — И я в Гильдии уже семь лет, так что, конечно, я гильдийка! Возраст не всё решает, леди! — Ты не выглядишь на восемнадцать, — заметил Готорн, звуча странно спокойно. — Не с тобой разговаривала, — огрызнулась Люси. — Где моя благодарность? Я только что спасла ваши жизни! Митчелл уже бродит вокруг. — Это твоя способность? Альтернативное измерение? — она издает удивлённое «ох!», когда Энн подплывает к ней ближе, голова куклы наклоняется, как бы спрашивая. — А ты… очаровательна. Я не ожидала, что с Гильдией будут дети, когда мой отец… — на этом она прерывается и не собирается продолжать, хотя и пожимает гораздо более крупную руку Энн. Готорн взглянул на неё, фыркнул, а затем посмотрел вниз на Люси. — Отлично. Спасибо. Чья это была идея — По? — его взгляд переходит на Эдгара почти неодобрительно, как будто даже от одного взгляда на него у Готорна начинает болеть голова. Эдгар неловко отодвигается, избегая взгляда Готорна. (Он не хочет видеть пронзительный зелёный цвет вместо светлого бирюзового.) — Д-да, — Затем он не выдерживает того, как звучит эта запинка. — Да, моя. Готорн выглядит слегка удивлённым. — Значит, с прошлого раза вы стали менее медлительным. — Я… это было… — Эдгар вздохнул, вдохнул и выдохнул. — Я был рассеян. Я знаю это. Я не хотел этого, но у меня была проблема кое с чем, и я позволил ей овладеть мной. Это моя вина, что миссия провалилась, потому что вы доверились мне, — слова словно камни падают вниз и с шумом ударяются о пол комнаты Энн. — Мне жаль. Но я обещаю исправиться, и я уже исправился. Например… — Как сейчас, — заканчивает Готорн. Эдгару удаётся нерешительно кивнуть. Пауза — Люси подошла к Митчелл и Энн, которые, похоже, знакомятся. — Хорошо, — вздыхает Готорн. — Я был несправедлив к вам. Из-за провала первого задания у босса сложилось плохое первое впечатление обо мне, и я винил в этом вас. Но… — он делает неопределённый жест рукой — Эдгар замечает у него на запястье открытый порез, но кровь, однако, не вытекает. Рана, похоже, активно затягивается. — В Слове Божьем сказано, что мы должны прощать, независимо от того, считаем ли мы, что не должны. Прошли годы, кроме того, и Фицджеральд… — Готорн неловко прерывается, но продолжает, — в последнее время нестабилен. Полагаю, мы должны доверять друг другу, независимо от ситуации. Доверять. Эдгар прокручивает это слово в голове после, когда Люси возвращает их к Моби Дику. Доверять. Он никогда не хотел доверять всем подряд, тем более людям из Гильдии — он знает, что случилось в прошлый раз, когда доверие к Ройстеру привело к тому, что он стал бездомным и безработным, скрывающимся на задворках города, который его ненавидел. Но теперь он не задумывается, прежде чем обратиться к Луизе или Люси; теперь он не возражает против случайных встреч с Лавкрафтом на кухне глубокой ночью; теперь он ведёт настоящие разговоры с Геком и Томом, хотя бы для того, чтобы Твен начал гадать, где они пропадают. Доверие. Такое странное понятие, которое подвело его, показало ему, как им можно манипулировать и использовать против него, и всё же… и всё же.

***

Эдгар снова встречает Митчелл через несколько недель после их знакомства, если это можно так назвать — они причалили в Сеуле для встречи, которая может привести к чрезвычайно выгодной сделке, хотя проблема заключается в корейском языке Фицджеральда; он выучил язык менее чем за два дня, о чём Луиза беспокоится по ночам. В декабре дуют холодные ветры, и обычно Эдгар остаётся в своей комнате — прохладная погода обычно способствует хорошей атмосфере для работы, но Луиза упоминает о городской публичной библиотеке, где может обнаружиться информация о Книге, поэтому в шесть часов вечера Эдгару ничего не остаётся, кроме как укутаться в пальто как можно плотнее и отправиться на поиски. Я даже не умею читать по-корейски, мрачно думает Эдгар, прекрасно понимая, что может взять базовый учебник в книжном магазине и выучить язык и все его нюансы за час. Что толку, если я попаду прямо на фрагмент о Книге и не буду знать об этом? Это нелепая миссия, я сомневаюсь, что эта вещь вообще существует… — Мистер По! Он замирает на месте, едва не поскальзываясь на подтаявших пятнах снега на дороге. Эдгар замечает белый зонтик, и это всё, что ему нужно, чтобы понять, с кем он разговаривает. — Эм. Мисс Митчелл? Светло-лавандовые глаза смотрят на него из тени её зонтика. — Просто Маргарет пойдёт, — пауза, как будто она ждёт, что он разрешит называть его по имени, но Эдгар не беспокоится. Маргарет надувается, но продолжает. — Вы видели какие-нибудь бумаги на ветру? Этот идиот Готорн думает, что я виновата в том, что его заметки разлетелись — сегодня сильный ветер, но я не могу сказать ему, что делать, если он слишком зол, чтобы слушать. Эдгар слегка отворачивается и закрывает глаза, напрягаясь, чтобы услышать в воздухе какие-нибудь улетающие голоса, но ничего не слышно. — Они слишком далеко, чтобы я мог их услышать, — говорит он, оглядываясь на Маргарет. — Мне жаль, — он бросает взгляд на её зонтик и с трудом удерживается от желания спросить, что это такое — всё, что он знает о зонте из файла, который дал им Фицджеральд, — он служит одновременно усилителем и подавителем её способности, хотя он не совсем уверен в специфике этого. Был ли он создан каким-то эспером, который мог усиливать и подавлять способности? Маргарет вздыхает, возвращая Эдгара в реальность. — Ну и морока. О… — в её глазах появляется гордый блеск, и она поднимает зонт, чтобы на её лицо падало больше света. — Смотрите, По, я тренировалась, — она отбросила «мистер», замечает Эдгар. Она слегка раскручивает зонтик, затем вытягивает свободную руку и закрывает глаза. Проходит секунда, прежде чем ветер вокруг них начинает почти гудеть — звук едва слышен, потому что внезапно к нему присоединяется множество голосов, шёпот и крики, смех и рыдания, и все они не человеческие. Он прислушивается — листы, понимает он. Те, что недавно улетели с ветром. Ветры дрожат, когда Маргарет открывает глаза, протягивая руку — она ничего не говорит, но кажется, что между ней и кем-то невидимым происходит безмолвный разговор. Затем она кивает, и ветер вихрится вокруг них; Эдгару приходится придержать пальто, чтобы оно не слетело. Ещё через несколько секунд, может, минуту, ветер стихает, и полдюжины листов бумаги падают с неба вместе со снегом. Маргарет подхватывает их на лету, пока те не упали на землю, и говорит, казалось бы, в никуда: «Спасибо». Ветер отвечает ей гулом, и она, кажется, возвращается к обычной жизни — потерянные голоса исчезают, превращаясь в фоновый шум, о котором Эдгар даже не подозревал. Он моргает; Маргарет улыбается, широко и гордо. — Ну что? Вам понравилось? — Поиск потерянного? Она закатывает глаза. — Не только это. Я узнала, что с ветрами легко разговаривать, если вести себя разумно и логично. Это даёт гораздо лучшие результаты, чем просто приказы — сила течёт более плавно. Вы ведь понимаете, о чём я? — она сгибает пальцы для выразительности, и смотрит вниз на блокноты, выглядывающие из его сумки. — С вашими историями, листами и всем прочим. — О. Д-да, я полагаю, — Эдгар пытается снова настроиться на потерянные листы, но они слишком далеко, чтобы разобрать их, в отличие от вихря голосов, раздававшихся ранее. (Ветер. Ветер.) — Скажите, а вы можете… найти что-нибудь потерянное на ветру? Маргарет качает головой. — Может быть. Это срабатывало каждый раз, раньше. Не то чтобы у меня была возможность часто использовать свою способность, моя семья пыталась выбить её из меня, но… к чему это? — Я кое-что потерял, раньше, — выпаливает Эдгар, не успев подумать дважды. — Когда… когда я был младше. Стихи. Их унесло ветром. Я ещё не мог управлять ими так, как сейчас… Можете попробовать? Поискать их? Или что-нибудь ещё? — спрашивает он; он даже не хочет думать о том, как жалко сейчас выглядит. Старший член — нет, главный архитектор Гильдии, умоляющий об услуге недавно присоединившуюся ученицу, девятнадцатилетнюю девушку, которая едва знает, как правильно использовать свою способность. Маргарет лишь моргает, к её чести. — О! Эм… Ну… Ну… Ну, да, хорошо, я, конечно, могу попробовать. Просто… Вы помните их названия? Или заглавия, или что-нибудь ещё? Эдгар закусывает нижнюю губу — привычка, от которой ему, вероятно, следует отказаться, пока не стало ещё хуже. — Одно. Аннабель Ли. Остальных я не помню, — он отворачивается, как только слова покидают его рот — это унизительно, что он не может вспомнить друзей, которые были с ним в те дни, друзей, которые приняли его, как никто другой, друзей, которые не смотрели на него и не вспоминали дьявола. Это почти как забыть имя Ройстера, или Луизы, или Люси. Ветер снова кружит вокруг них, достаточно спокойно, чтобы никто не увидел и не почувствовал ничего необычного, и Маргарет ведёт тот же мысленный разговор с воздухом, прежде чем он, кажется, разлетается в сотни направлений. Однако Эдгар сосредоточен на какофонии голосов, которые вырываются на передний план, как только Маргарет снова собирает ветры — он слышит так много и так часто, бумаги, радеющие за свободу, листы, пытающиеся вернуться назад, рассказы, статьи, стихи, заметки, файлы, официальные документы — всё, что могли унести ветры. Он слушает и слушает, но ничего знакомого. Он не слышит ни рассказа Аннабель, ни того, что он мог бы написать в детстве, ни даже голоса цветов, уговаривающих его бежать — ничего. Ничего, кроме диссонанса голосов, унесённых ветром. Эдгар сжимает кулаки, понимает, что тяжёлые, неровные вдохи и выдохи принадлежат ему, и пытается контролировать дыхание, но это моя вина, это моя вина, это моя вина, я потерял их, и они исчезли навсегда, и я должен был держать крепче, должен был… — По? — ветер утих, вернувшись к своему привычному зимнему состоянию. Маргарет пытливо смотрит на него из-под своего зонтика, выглядя растерянной. — Вы в порядке? — Я… Д-да, я… — Эдгар моргает — его глаза мокрые, и он проводит по ним тыльной стороной ладони, чтобы избавиться от слёз, которые, оказывается, начали собираться. — Вы…? Она качает головой, и когтистое чувство в нутре Эдгара снова оживает — моя вина, моя вина, моя вина. — Слишком давно, — говорит она. — Ветер всегда возвращает мне вещи, но эти потеряны навсегда. Мне жаль. Моя вина. Моя вина, моя вина, моя вина, моя вина. — Но они мне кое-что рассказали. — Ч-что? — дыши. Дыши, дыши, дыши, прекрати задыхаться, придурок. Маргарет поднимает на него глаза. На мгновение Эдгар видит грозную эсперку, девушку, которая может закрутить природу вокруг своего указательного пальца, не задумываясь об этом, если достаточно потрудится. Не просто ученица Гильдии — он вспоминает Апшоу, его крики, его рассыпавшуюся руку — а реальная, опасная угроза. — Я не уверена, что это значит, — говорит она. — Но это было послание, которое они оставили ветрам, давным-давно. Мы прощаем тебя, — её глаза мерцают, переходя от бледно-лавандового к глубокому, клубящемуся фиолетовому, а затем возвращаются к своему первоначальному оттенку. — Вы знаете, что это значит? — Они… прощают меня? — жалобно повторяет Эдгар. Маргарет пожимает плечами. — Это всё, — она снова крутит зонтик с таким видом, будто даже не понимает, что делает это. Ты не виноват, кажется, слышит он. Мы прощаем тебя. Это не твоя вина. Это была холодная ночь, вспоминает он, холоднее, чем любая другая в его короткой жизни, с раздувшейся луной, которая безжалостно смотрела, как он тащится по этим дорогам. Листы выскользнули из рук, как вода, как звёзды, дотянуться до которых он мог лишь мечтать, как идея быть больше, чем убийцей, идея, что он и его способность могут быть полезны для чего-то кроме боли и убийства… Мы прощаем тебя, говорят ему его стихи, и он задаётся вопросом, слышит ли он их, где-то там, похороненных, утонувших или уничтоженных, потерянных навсегда… Мы прощаем тебя. Может быть, думает он. Может быть, это что-то значит. — Спасибо. — Хм? — Спасибо, — повторяет он, едва громче своего предыдущего бормотания. — Правда. Мне… это было нужно. Маргарет снова выглядит смущённой, но гордо улыбается. — Ну! Конечно. Моя способность не просто для показухи, знаете ли, или для бездумного, бессмысленного убийства. Мне нравится думать, что она способна на большее, — она делает паузу, задумчиво. — Я думала о том, чтобы дать ей имя. Знаете, потому что люди спрашивают меня об этом. «Как называется твоя способность?» Я никогда не думала об этом раньше, потому что мне это никогда не было нужно. Что вы думаете об «Унесённые ветром»? Конечно, намного приятнее, чем у Готорна, его название звучит просто нелепо. Я имею в виду, «Алая буква»? Что это вообще такое? По, — говорит она, как будто ненадолго вспомнив о его существовании — Как называется ваша способность? Если не секрет. — Чёрный кот на улице Морг, — отвечает он. Мы прощаем тебя. Это не твоя вина. — Хм. Это… Это, конечно, что-то. Чёрный кот. Как там… в морге? Интересная картина. Хм. Итак, «Унесённые ветром». Хорошо подходит, не находите? Очень музыкально, звучит прекрасно, когда я произношу вслух. Я скажу Готорну, он будет безумно завидовать, я уверена, — она делает паузу, с благодарностью. — Ну, тогда до встречи? Мы прощаем тебя. — О, точно. Увидимся, — ты больше, чем твоя способность. Эдгар находит место у окна в библиотеке для лучшего освещения — ни одна из книг не интересна, и интереснее учить язык по ходу дела, даже если он совсем не похож на японский или китайский. Время от времени он выглядывает в окно, больше для того, чтобы отвлечься, и в какой-то момент видит стаю птиц — он щурится, но зрение не даёт ему никаких подсказок относительно их вида. Маргарет, размышляет он, так похожа на Ленор: чопорная и правильная, резкие грани скрывают мелкие поступки, которые показывают, насколько она мягка. Он откидывается назад, поднося книгу к лицу, и думает о том, как бы они ненавидели друг друга, если бы Ленор всё ещё была здесь. Она бы каркнула Маргарет в лицо, а та бы ответила порывом ветра, который Ленор без труда одолела бы с самодовольным звуком, на который способна только она. Мы прощаем тебя. Эдгар задается вопросом, думает ли так же Ленор, и встаёт, чтобы взять несколько книг, прекрасно зная, что никогда их не вернёт, а затем уходит — он не думает, что сможет вынести, если после всего, через что ему пришлось пройти, другие посетители библиотеки увидят его слёзы. Ему нестерпимо хочется вернуться к Моби Дику и зарыться в книги, которые, как он знает, не содержат никакой ценной информации. Ночные улицы Сеула по-прежнему полны людей, но в темноте ориентироваться гораздо легче — Эдгар держится в тени и изо всех сил старается оценить пейзаж: ослепительные огни города и рекламные щиты, расположенные в организованно-хаотичной цветовой гамме. Это не сильно отличается от городов в Америке, за исключением того, что здесь гораздо меньше английского алфавита, и даже газеты, которые с ним разговаривают, говорят по-корейски. В какой-то момент он проходит мимо бара, на который сначала не обращает внимания, пока не понимает, что это гей-бар. Он игнорирует его и впоследствии проходит мимо него снова, и снова, и снова, пока не решает, что бесполезно трижды возвращаться к нему и не заходить. Внутри бушует музыка, люди смеются, кричат, танцуют, пьют — Эдгар ожидал всего этого, но всё же каким-то образом это застаёт его врасплох. Вонь алкоголя, душный воздух и мигающие огни ошеломляют, и Эдгару приходится прислониться к стене, чтобы успокоиться, прежде чем он сможет снова двинуться вперёд. Зачем я сюда пришёл, в ярости думает он. По крайней мере, я оставил Карла с Люси, так что здесь я его не потеряю — но зачем я вообще сюда пришёл, чёрт побери! Никто, похоже, не обращает на него внимания, поэтому Эдгар поступает так, как поступают разные герои в романах, и подходит к стойке, опускаясь на сиденье. — Просто воды, — говорит он, когда бармен подходит к нему, и с благодарностью выпивает холодный стакан, как только его приносят. Только чувства, которые ему пришлось обострить за эти годы, позволяют ему услышать хихиканье рядом с собой. Эдгар слегка поворачивается, достаточно, чтобы увидеть человека, сидящего слева от него, периферийным зрением, и замечает лохматые каштановые волосы и ямочки. Точно. И то, и другое — определённо плохие новости. — Кто берёт воду в баре? — спрашивает он — голос у него богатый и глубокий, почти пугающий, и говорит он по-английски. — Я-я беру, — бормочет Эдгар, делая ещё один глоток, чтобы доказать свою точку зрения. — Я хочу пить, окей, — Английский — желанная передышка для его мозга, который работал больше обычного, чтобы понять иностранный язык за такое короткое время, и он снова погружается в родной язык, как в постель после долгого дня. — Ладно, ладно. У тебя просто нет денег? Хочешь, я куплю тебе выпить, прелесть? Эдгар сглатывает и тут же надеется, что собеседник этого не заметил. Он поворачивает голову ещё немного и жалеет об этом, когда встречает яркие зелёные глаза и тёплую улыбку. — Вы… я… — прелесть? Он внутренне кричит. Что за… мы только что познакомились… почему они должны быть зелёными! — Эй, эй, не обязательно. Просто предлагаю, — он подмигивает. Сердце Эдгара опасно замирает. — Или дело в прозвище? Хм, но ты такая прелесть. Всё лицо прелестное. — Ч… Что это значит? — его голос звучит хрипловато. Возможно, потому что во рту пересохло, несмотря на то, что всего несколько секунд назад он сделал глоток воды. Эдгар спешит сделать это снова. — Значит то, что значит. Ты выглядишь как прелесть, — улыбка немного расширяется, то ли от забавы, то ли от симпатии, Эдгар не может сказать. — А как насчет выпивки? Эдгар колеблется — вспоминает выброшенные бутылки, спрятанные от глаз мамы, вспоминает запах алкоголя изо рта папы, вспоминает грозовые шаги — и думает: К чёрту. К чёрту всё это. — Конечно. Первый глоток ужасен — мужчина смеётся во всё горло, когда Эдгар едва не выплевывает жидкость, и извиняется, потому что это лучшее пиво, которое есть в этом захудалом заведении. Второй глоток идет легче, но всё, о чём Эдгар может думать, всё, что он может вспомнить, это то, как папа кричал на него, рвал на куски его листы и его друзей, эти тяжёлые руки на плечах и голос дьявола, гладкий и успокаивающий, проскальзывающий в ухо. Может быть, поэтому Эдгар допивает стакан и чувствует, как на губах появляется улыбка, когда мужчина снова смеётся и хлопает его по спине. (Может быть, поэтому он не сопротивляется, когда влажные губы прижимаются к его губам. В туалете пусто, но Эдгару было бы всё равно, если бы это было не так; мужчина быстр и груб, и Эдгар не сопротивляется языку, проникающему в рот, не сопротивляется рукам, спускающимся по бедрам, вообще не сопротивляется. Прелесть, зовёт его мужчина, шепчет ему на ухо, голос хриплый и низкий, и Эдгар не может думать, не думает, только действует, только притягивает его ближе и снова целует, тяжело дыша и умоляя: «Посмотри на меня, посмотри на меня», и эти зелёные глаза смотрят на него, острые и пронзительные в слабом свете, бродят по всему его телу, как по месту преступления, ожидающему расследования. Рука мужчины быстра и умела, и дыхание Эдгара замирает в горле и остаётся там, там, прелесть, а рука ведёт его собственную вниз, пока Эдгар не начинает действовать наугад, ощущая внутреннюю сторону бедра мужчины и прислушиваясь к неровному ритму его дыхания, пока этот неровный ритм не сменяется лёгким вдохом и долгим выдохом. «Посмотри на меня», снова говорит Эдгар, и эти глаза — Боже, эти глаза, этот ярко-зелёный, за исключением… за исключением того, что те, которые он хочет, узкие и раскосые, ещё ярче, чем эти, миндалевидные и дополненные самодовольной ухмылкой, которая излучает уверенность, и, и, и— — Мне, мне, мне жаль, — кажется, говорит он, и позволяет один, один последний поцелуй, хорошо, два, и затем уходит, потому что теперь он не может думать ни о чём другом, кроме этих глаз, этой ухмылки и этого голоса, По-о-кун, и он прикасается пальцем к своим губам, когда бежит обратно в холодный ночной воздух, и он чувствует запах алкоголя в дыхании, неважно, что он слабый, потому что он там, и он сделал то, что собирался никогда не делать, и он почти — почти чувствует это, тяжёлые руки и грозовые шаги, сотрясающие землю, и, и он хочет вернуться, хочет поцелуев, прикосновений и дыхания этого человека снова, но он должен думать, должен, не может забыть, что должен ненавидеть этого глупого, глупого-умного детектива — должен, потому что именно это чувство в его груди, не так ли, жгучее ощущение, которое охватило его в тот день в Японии, выворачивало до глубины души, и всё же, и всё же, не совсем неприятное, но нет, это ненависть, должно быть, полное и абсолютное презрение, вот и всё, потому что… потому что он знает, что случилось в последний раз, когда он позволил себе подумать, что это чувство может быть чем-то иным, кроме ненависти, в последний раз, когда он считал себя достойным… Нет, повторения не будет, не будет Ройстера, не будет ничего — только ненависть, только месть, ничего другого, ничего, ничего, ничего, ничего. То, что в скобках, — без этого ему будет лучше.) Эдгар дышит. Дышит и дышит, пока не представляет, что может наполниться прохладным воздухом, а затем идёт к Моби Дику. Забудь об этом, говорит он себе. Забудь об этом. Сосредоточься на нём. Не на ощущениях. На нём. Но это не срабатывает, когда он возвращается в комнату и видит книгу, лежащую на столе. Он так хочет всё забыть, хочет вырыть себе яму в земле и никогда оттуда не вылезать, хочет просто остановиться, потому что ничего из того, что он делает, никогда не кажется достаточным, и никакие исследования этой дурацкой Книги не приведут к её появлению. Он хочет крикнуть об этом в лицо Фицджеральду — Книга не существует, ваша дочь не вернётся, Гильдия разваливается. Но он не может. Много лет назад он бы так и сделал — много лет назад ему было наплевать на тех пятерых мальчишек, он думал, что поступает справедливо по отношению к Плуто — много лет назад ему было бы наплевать на Фицджеральда, на Луизу, Люси, Скотти и всех остальных. В двадцать семь лет всё кажется слишком сложным. Он так многого хочет (перестать быть убийцей, сидеть у открытого окна с котом, енотом и вороном и писать для себя, снова увидеть улыбку Ройстера, никогда не думать о что, если, и не продолжать сомневаться в каждом своём поступке, чтобы на него смотрели самые острые, самые зелёные глаза), и ничего из этого он никогда не получит. И всё из-за чего? Из-за его способности? На мгновение он хочет обвинить во всём её, обвинить во всём это ёбаное проклятие, которое преследует его всю жизнь, которое выгнало его из каждого места, когда-либо казавшегося домом, превратило его в убийцу, хотя всё, чего он хочет, это думать, что он достоин жизни. Но это было бы несправедливо. Дар или проклятие? спрашивал Мелвилл. Ни то, ни другое, хотел бы Эдгар ответить сейчас, лишь способность. Он думает о цветах, о всех друзьях, которых он завёл на листах, с личностями столь же разнообразными, как и у людей, думает о трупах в своей тетради, о черноте, которая сочится из его стихов, как яд, о том, как его рука больше не болит, когда он использует эту часть своей способности. Когда-то она горела огнём, обжигая пальцы, словно говоря ему, что ещё не слишком поздно, что он ещё может остановиться, пока не превратил способность скорее в проклятие, чем в дар. Он не послушал. Конечно, нет. Они защищают нас. Они не знают, что хорошо, а что плохо. Эдгар закрывает глаза. В этот раз он ничего не слышит — ни голосов, ни бормотания, ни даже лёгкого шелеста листов рядом с ним, словно все они слышали то, о чём он думал. Проклятие.

***

Фицджеральд разговаривает по телефону с Зельдой, когда они входят в его кабинет в тот день. — Да, она всё ещё учится в Лондоне, — говорит он, и суровые черты его лица смягчаются под звуки голоса жены. Когда он кладёт трубку, выражение его лица снова становится жёстким и холодным, оно почти не меняется, когда Эдгар кладёт на его стол толстую пачку документов — их исследования по Книге за два года. — Тигровый жук? — спрашивает он, когда Луиза рассказывает ему, что они нашли. — Э-э, э-э, нет, э-эспер с тигриной способностью… э-э, то есть… — Он может превращаться в тигра. — Д-да. — И вы говорите, он может привести нас к книге? — Ну, это возможно… — Лучше, чем ничего. По, назначь за его голову награду. Мы отправимся в — где он? В Японии? Мы направим туда Моби Дик через несколько месяцев, как только закончится подготовка. — Понял. Япония, думает Эдгар. Конечно.

***

На ранних стадиях книга была абсолютно худшим вариантом для работы с ней и над ней — когда Эдгар пишет, он любит поговорить с объектом, услышать его первые мысли и увидеть, как развивается его личность. Он помнит их первый разговор: обычное «привет», «как дела» от него и отрывистое «проваливай» от книги. Что ж, подумал он, по крайней мере, мне придётся иметь дело только с одним характером. У разных листов, связанных одной и той же историей, связаны и умы. Она ненавидела его по причинам, о которых Эдгар предпочитал не думать, — трус, вот ты кто, шипела она каждый раз, когда Эдгар снова садился писать. Не можешь справиться с детективом в том, в чём вы оба хороши, поэтому поместишь его в мир, где его способность не работает, и ему придётся пройти через все эти психологические пытки до того, как он умрёт. Ты трус. Трус. — Я знаю, — сказал Эдгар. Это было больно, но это была правда, и ему нужно было это услышать. — Я знаю. Перестань писать. — Нет. Ты вот так бы убил его? Ты сделаешь это? Эдгар не ответил. Книга угрожала восстать и убить самого Эдгара, и, несмотря на энергию, вьющуюся на кончиках пальцев и отчаянно желающую высвободиться, нет такой силы, которую Эдгар не мог бы контролировать. Он уверен, что есть и другие эсперы, так или иначе связанные с книгами и листами, но втянуть читателя в произведение может только он и только он — это он знает наверняка. Поэтому он вздохнул, закрыл глаза и напомнил себе, что он контролирует это, он слишком долго рос с этой способностью, чтобы позволить отнять её у него сейчас. (Может быть, он трус. Может быть, он хочет изобразить Ранпо в книге, чтобы ему не пришлось смотреть прямо в эти зелёные глаза и снова дрожать, снова колебаться, снова терпеть поражение. По крайней мере, в романе это было бы честно — нормальные умы против нормальных умов. Но его разум неохотно напоминает ему, что люди всегда были слепы к своим собственным действиям.) Вскоре книга перестаёт разговаривать, даже не дразня его и не призывая свернуться клубочком на кровати, вместо того чтобы писать. Когда он снова возвращается к работе над ней, без слов, отгородившись от неё своими мыслями, она ворчит сюжетная дыра. — Прости? — всегда легче говорить вслух, чем думать над ответом — слишком уязвим, слишком много других мыслей, которые ей не нужно слышать. Сюжетная дыра. В части с Укаем. Глава 11. Эдгар перебирает вырезки и находит упомянутые абзацы. — О, да. Спасибо. Скажи, ты действительно делаешь это ради мести? — О чём ты? Я имею в виду, та история с детективом произошла давным-давно. Шесть лет, верно? Другие люди уже давно смирились бы с этим. — Наверное, — Эдгар делает паузу на мгновение, ручка висит над бумагой. — Но я не другие люди. Ему кажется, что он слышит ворчание бумаги, прежде чем продолжить. Ты не ответил мне, знаешь ли. В таком случае, ты действительно хочешь убить его вот так? Он едва может сопротивляться. — Он вполне может сопротивляться. Но я знаю таких людей, как он, — говорит Эдгар, и презрительный смех вырывается у него прежде, чем он успевает сдержать его. — Они слишком зависят от своих способностей. Стоит отнять способность, и они потеряны, — от таких целей было слишком легко избавиться — некоторые пытались бороться, активировать способность в мире, где Эдгар контролировал всё. В хорошие дни он чувствует смутное чувство вины, но хороших дней у него редко бывает много. Просто дай мне чёткий ответ. (Эдгар снова почти смеётся. Почти.) Ты собираешься его убить? Эти острые, зелёные глаза; эта самодовольная ухмылка; этот ослепительный ум, как он подкрался к нему под детским, наивным прикрытием и ударил туда, где он был (есть) слабее всего, превратив его в заикающуюся, ничего не соображающую развалину, которая жаждет увидеть его снова, которая хочет его одобрения, которая восхищается им. Он ненавидит желание, которое клокочет в его груди каждый раз, когда он думает о Ранпо. Он ненавидит его. Он ненавидит его. (Письменные произведения обычно наследуют личность своего автора или берут её от вдохновителя, как его Ворон. Он задаётся вопросом, что это значит для него и этой книги. Она почти как его совесть, которая говорит ему остановиться, пока способность не превратилась в ещё большее проклятие. Для этого уже слишком поздно, сказал Эдгар в ответ Мелвиллу. Для «Чёрного кота с улицы Морг» нет выбора между даром и проклятием; только иллюзия такового, в которую он хотел верить, как никогда, больше всего на свете.) Эдгар поднимает ручку. — Да. Книга ничего не говорит. Эдгару это и не нужно — сюжет закончен, всё основное готово и продумано. Осталось лишь несколько правок. Мы прощаем тебя… и всё же.