and all i loved, i loved alone

Его цель — Мейер Вольфсхайм, невысокий человек, который, кажется, родился с подозрительной внешностью. Он живёт в обветшалой квартире в нескольких кварталах от бакалеи, куда Эдгар захаживал, когда это было нужно гостинице, и каждый вечер ходит в казино в нескольких минутах езды на такси, зарабатывает смехотворные суммы денег, а потом трётся на улице, пока не поймает другое такси, чтобы вернуться домой. В казино Эдгара подвозит член Гильдии низкого ранга, который молчит всю дорогу, и ему удаётся столкнуться с Вольфсхаймом достаточно близко, чтобы сунуть клочок бумаги в карман его сумки. Затем его отвозят обратно в отель (по-прежнему без разговоров, что его вполне устраивает), он устраивается в своем номере и уже почти засыпает, когда понимает, что что-то очень, очень неправильно. — Карл? — он моментально вскакивает с кровати. Никаких следов енота. — Карл! — нет, нет, только не он, не сейчас, не так скоро после… после… нет, пожалуйста… Он заставляет себя успокоиться и закрывает глаза — бумаги по всему номеру дрожат, но ничего не отвечают, а он не чувствует присутствия Карла в этом месте. Карл не сбежал бы, учитывая, что у него здесь все лакомства мечты и даже больше, но, может, смерть Ленор отпугнула его от Эдгара, или…или… Тук. Мягкий стук в дверь; Эдгару требуется секунда, чтобы осознать, что нужно делать дальше, и он открывает дверь с, возможно, излишней силой. Страх сменяется замешательством, когда на пороге обнаруживается лишь невысокая женщина, которую уже видел раньше — он даже ещё не знает её имени. — Эм… — В-ваш енот, — бормочет она, невнятно жестикулируя. — Он заснул в моей комнате. Эм… Я подумала, что должна сказать об этом. Я-я бы принесла его обратно, но я боялась, что он меня укусит… — О, — только и отвечает Эдгар. Ужас разжимает хватку, уносится прочь, чтобы смениться ощутимым облегчением. — Я… Спасибо. Всё в порядке, я сам его заберу. Она молча кивает, теребя подол блузки и пристально глядя в пол, и ведёт его в свой номер. Там всё точно так же, как и у него, только менее захламлено, и на кровати — Карл, свернувшийся клубком. Эдгар берёт его на руки, сдерживаясь от излишней суеты, чтобы не выставить себя дураком, и поворачивается лицом к девушке. (Он не знает, сколько ей лет, и это его пугает). — Ещё раз спасибо. — Всё в порядке, — отвечает она, по-прежнему избегая зрительного контакта. Должен ли он сказать что-то сейчас? Или просто сразу уйти? Их речь так скованна, а неловкость ситуации почти смехотворна — два человека, которые не в восторге от социальных контактов, пытаются завязать разговор ради вежливости. Эдгар сглатывает и решает извлечь хоть что-то из всего этого. — Как… Как вас зовут? Девушка краснеет и на долю секунды поднимает на него глаза, но тут же снова опускает взгляд на ковровое покрытие пола. — Л-Луиза. Олкотт, — её запинка напоминает Эдгару, почти до боли, его самого, и он даже удивляется, почему сам ещё не начал заикаться; он не контролирует, когда она появляется, а когда удобно решает уйти. — Зовите меня как угодно. Приятно познакомиться… — она прерывается и, наконец, смотрит на него дольше, чем на мгновение — невозможно, чтобы она не знала имени Эдгара, и Эдгар распознаёт это как вежливое вступление. — Эдгар Аллан По, — говорит он, и Олкотт, кажется, всё равно, в чём он не может её винить. — Мне тоже приятно с вами познакомиться. Э… мне пора идти. Спокойной ночи. Она бормочет что-то, похожее на пожелание спокойной ночи, и Эдгар поспешно выходит из номера. Карл сопит у него на руках. — О чём ты думал, вот так убегая? — Эдгар вздыхает, приглаживая взъерошенный мех на его спине. — По крайней мере, ты остался в отеле, но если бы ты попал в чей-то ещё номер… — Фицджеральда, думает он, но не говорит вслух; он слишком хорошо знает, кто может подслушивать. — Мне казалось, я сказал тебе сидеть на месте. Карл зевает. Но леди была милой. — Я… я полагаю, — это действительно то, как считает Карл, или я опять думаю за него? — Она не похожа на члена Гильдии, — в конце концов, он и раньше редактировал статьи о них и сопровождал других журналистов на интервью с членами Тайного общества, особенно когда они оказывались втянуты в крупные инциденты. Однако он не помнит ни одного имени — все они предпочли остаться неизвестными в статьях. Что он точно помнит, так это то, что его всегда посылали на эти задания, потому что никто не хотел идти на интервью с членом Гильдии в одиночку, а выбор журналиста для этой работы всегда выбирали жеребьёвкой (Эдгар, конечно, не имел права выбора). Эдгар знал, что лидером Гильдии был тот, кто шёл по головам, прокладывая свой путь. Он не знал, что правая рука Фицджеральда — молодая женщина, которая выглядит так, будто не смогла бы причинить кому-то вред, даже если бы захотела.

***

Это почти смехотворно просто. Эдгар закрывает глаза и наблюдает за действиями Вольфсхайма издалека — он встаёт, завтракает, идёт в бакалею, встречается с другом, почти таким же сомнительным, как и он, и обсуждает дела. Эдгар слушает. Затем он обедает, отсиживается дома и идёт в казино. Эдгар взвешивает свои возможности — ждать более подходящего момента или ударить сейчас, чтобы покончить с этим, и его нетерпение берёт верх. — Сиди тут, — говорит он Карлу, — и не пытайся снова идти к мисс Олкотт. Карл обижается. Но она милая! — Она тебя боится. Я не буду её кусать. Я кусаю только идиотов и тебя. — Вау, спасибо, — Эдгар накидывает пальто на плечи и засовывает потрёпанное старое стихотворение в самый свободный карман. (Оно вздрагивает и огрызается от прикосновения, вековая горечь и обида впиваются в его пальцы. Его кожу жжёт в том месте, где он держал его, но он не обращает внимания на боль — если постараться, можно считать это поклёвыванием ворона.) Когда член Гильдии высаживает его у казино, Эдгару приходится сразу же спрятаться в менее людном углу, чтобы перевести дух — количество людей здесь просто поражает, а место настолько пронизано сигаретным дымом, что над ними стелется лёгкий туман. Никто здесь не выглядит хоть в малейшей степени заслуживающим доверия — все, мимо кого он проходит, бросают на него косой взгляд, затем второй, более долгий, когда понимают, что не узнают его, прежде чем сочтут его не опасным и пойдут дальше. По крайней мере, так думает Эдгар — он сомневается, что все они узнали в нём убийцу из газет, но в таком месте, как это, всё возможно. Он сглатывает, дышит, изо всех сил игнорируя дым, и закрывает глаза. В голове мелькает образ Вольфсхайма, прислонившегося к стене и бормочущего с другим мужчиной рядом, и Эдгар осматривает помещение в поисках похожего места. Иди налево, шепчет голос, — контракт, который нужно заставить подписать Вольфсхайма, понял он. А когда увидишь уборную, иди прямо. Спасибо, думает Эдгар. Контракт не отвечает. Возможно, он не считает, что за это нужно благодарить, что это помощь убийце, но Эдгар не думает об этом. Вообще не думает, только движется вперёд в том направлении, которое указал лист. (Не думает. Только действует.) Когда он видит Вольфсхайма, то не чувствует ни страха, ни нервозности, ни всего того, что он ожидал почувствовать — есть только ощущение скуки от того, что эта работа подходит для низкопробного амбала без способности. И уж точно нет нужды в способности Эдгара; он не понимает, как Фицджеральд не может сам послать пару своих людей и наладить контакт. Но — он вздыхает — сделка есть сделка. (Ленор умерла за это.) — Мейер Вольфсхайм? Глаза Вольфсхайма сузились. — Вы… Не вы ли тот эспер, о котором говорили в новостях? Серийный убийца, — мужчина рядом с ним напрягся и опустил голову, словно избегая прямого зрительного контакта с Эдгаром. Эдгар не может сказать, что винит его, хотя думать, что он может убить человека одним лишь взглядом, немного надуманно даже для него. Эдгар только смотрит на него. (Он не знает, как выглядят его глаза под чёлкой, ещё более впалые, чем когда-либо, из-за того, как он исхудал за дни, проведённые на улице; как тьма в них словно может заглушить любой луч света, который осмелится на них попасть.) — Я не буду тебя убивать, — наконец решает он, — но тебе лучше прекратить эту мысль, пока я не передумал. Пойдём со мной. Есть кое-что, что я должен с тобой обсудить. — А? Слушайте, я сейчас занят, вы не могли бы… — Пойдём со мной, — повторяет Эдгар. Стихотворение трепещет в его кармане, умоляя выпустить его на волю. — Ни один бизнесмен вроде тебя не откажется от сделки, которую я хочу предложить, — почти бесстрастно добавляет он. Через пять минут они уже стоят за мусорным контейнером возле казино, Вольфсхайм скрещивает руки на груди и бросает на Эдгара свой лучший взгляд — для чумазого человека в огромном плаще и мешковатых брюках он не слишком устрашающий. — Что за сделка? — огрызается он. — Мы знаем о твоей шайке наёмников, — говорит Эдгар, не жалея времени на драматизацию. Он не дает Вольфсхайму возможности ответить — да ему это и не нужно, ведь шокированное выражение его лица — это всё, что нужно Эдгару, чтобы продолжить. — Мы знаем, что ты посылал их убивать эсперов Гильдии из-за обиды на одного из них. Мы знаем, что ты использовал чью-то способность удачи, чтобы заработать деньги, которые ты использовал, чтобы расплатиться со своими наёмниками, и многое другое, — Вольфсхайм ничего не говорит, а только смотрит на него. — Мне продолжать? Мы знаем все случаи, когда ты уходил от закона, используя свои связи и обманывая суд… — Чего вы хотите? — Вольфсхайм прерывает его — его лицо белое от страха, голос дрожит, глаза расширены. — Деньги? Деньги? Я могу дать их. Сколько? Сто тысяч? Пять сотен? — Ты, — глухо отвечает Эдгар. Это так скучно. Это так. Скучно. — Стань членом Гильдии, и мы обеспечим всю необходимую защиту. Взамен твои связи — наши связи, твоя собственность — наша собственность, и, да, твои деньги — наши деньги. Если ты не будешь действовать против нас, тебе не причинят никакого вреда, — он достает из кармана пальто аккуратно сложенный контракт и протягивает его Вольфсхайму. — Договорились? Вольфсхайм усмехается с отвращением. Эдгар удивляется. — Это… Вы, конечно, шутите. Связаться? С Гильдией? С эсперами, которые воруют, грабят, правят черным рынком, оставаясь на хорошем счету у правительства — вы, вы безумец, если думаете, что я испугаюсь вас, — движение, лёгкое, но заметное; он тянется к карману, где видна выпуклость размером с телефон. — Слушайте сюда. Со своей сделкой вы можете катиться куда подальше. Ты же не заставишь его писать на мне? спрашивает контракт. Держу пари, у него будет ужасный почерк. Нет, не заставлю, отвечает Эдгар. Он складывает и засовывает лист обратно в карман, доставая другой, ему уже порядком надоело всё это. Если Фицджеральд собирался заставить его вернуть долг, он мог бы, по крайней мере, выбрать для него более интересную работу. — Итак, ты сделал свой выбор, — говорит он и поднимает стихотворение к глазам Вольфсхайма. Покалывание пробегает по руке в момент, когда чужие глаза останавливаются на каком-то слове, и достаточно лишь смутной мысли, чтобы полился чёрный свет. Это довольно новое — «Город на море». Помнится, когда он только написал его, оно светилось тёплым голубым светом, а когда он рассказывал о нём Ройстеру, оно приобрело ещё более светлый оттенок лазури. Но он не удивлён, что теперь оно потеряло эту теплоту и цвет. Он слушает, как сердце Вольфсхайма колотится с почти невыносимой скоростью, слышит, как он изрыгает проклятия: Дьявол, дьявол, дьявол! — Да, — бормочет Эдгар, сжимая в руках стихотворение так крепко, что почти сминает. — Наверное, да. Он закрывает глаза. Дуновение холодного ветра. Город тонет, и Вольфсхайм тоже. Его шайка — информация, доступная только ему, но Фицджеральда они не волновали; они нападали на членов Гильдии только за деньги, которые им платили. Когда Вольфсхайм исчезнет, они тоже займутся другими делами. — А у меня под рукой полно наёмных убийц, — сказал тогда он. Он не поднимал глаз от стратегических планов, которые набросала для него Олкотт. — Согласится он или нет, в любом случае всё будет хорошо. Итак, По. Эдгар сделал паузу. Он помнит это очень отчётливо. Он не уверен, почему. — Да? — Как называется твоя способность? Не помню, говорил ли ты мне, вылетело у меня из головы… Когда сердцебиение Вольфсхайма затихает, Эдгар складывает лист и снова суёт его в карман пальто. (Его мрачные стихи никогда не говорили с ним. «Город в море» хихикал и смеялся, когда он однажды объяснял его смысл Ройстеру). — Чёрный кот на улице Морг, — бормочет Эдгар про себя. Странное чувство — дать имя этой способности после двадцати лет замалчивания, дать ей имя, потому что теперь о ней знают другие. Мы можем пойти домой? Я устал, ноет контракт. — Хорошо, — говорит Эдгар. У него не хватает духу сказать ему, что Фицджеральд, скорее всего, выбросит его в мусорную корзину, как только он отчитается.

***

— Разочаровывает, но не удивляет, — тянет Фицджеральд. Даже в его голосе звучит скука, словно он с самого начала ожидал, что это произойдёт. Эдгар не может сказать, что не понимает его. — Что ж, старина, ты сделал свою работу, за что тебе большое спасибо. Ты сэкономил мне время и силы, поговорив с ним, это точно. Мне бы не хотелось слушать, что он там бормочет из-под своих усов. — Э… да, — отвечает Эдгар, не зная, что сказать. Он полагает, что самой отличительной чертой Вольфсхайма были его огромные усы, которые занимали на лице больше места, чем глаза, нос и рот вместе взятые. Фицджеральд снова качает головой, держа в правой руке бокал с вином. — Что теперь будешь делать? — И-извините? — Тебе некуда идти, не так ли? В конце концов, ты — убийца в розыске. Не настолько крупный, чтобы попасть в международные новости, но сомневаюсь, что ты сможешь очистить своё имя теперь, когда местные таблоиды всё о тебе растрепали, — Фицджеральд небрежно показывает рукой на разбросанные журналы на стеклянном столике в конце комнаты. Эдгар смутно задаётся вопросом, зачем они ему, ведь они явно не из отеля. — Спасение от полицейского — разовая акция. Я точно не буду там снова, если случится то же самое, да и не планирую. Эдгар смотрит вниз. — Я… — он не знает, что сказать. Есть ли вообще что сказать? Да, он убийца; да, он разыскиваемый преступник; да, он безнадёжен и беспомощен там, где есть только он сам, Карл и иссякающий запас бумаги в сумке. Даже если сейчас он пополнит запасы, находясь под временной защитой Гильдии, она не будет вечной, и вскоре он окажется в ситуации, из которой ему не удастся выбраться снова. (Если бы до этого дошло, Карл мог бы… мог бы… Он не хочет об этом думать. Не собирается об этом думать. Но нельзя сказать, что он не думает, что это вполне возможно.) — Если хочешь, — говорит Фицджеральд, голос плавный, как змея, скользящая по траве. — Можешь стать членом Гильдии. — Что? — У тебя будет защита от закона. Ты сможешь в полной мере использовать свою способность. У тебя будут деньги, комфорт и всё остальное, о чём только попросишь, — Фицджеральд разводит руками. Бокал с вином опасно качается в свободной руке. — Что ещё нужно? И мы могли бы использовать тебя. Я знаю, тебе было скучно во время всей этой мороки с Вольфсхаймом — у тебя есть мозги, чтобы стать хорошим стратегом, и навыки, чтобы стать ещё лучшим убийцей, с твоей-то способностью. — У-убийцей? — он? Наёмный убийца? — Почему ты так удивлён? Ты убил уже шестерых, не так ли? — Фицджеральд ставит свой бокал на стол, чтобы опереться локтями и сцепить пальцы. — Что скажешь, старина? Нам бы не помешал такой член, как ты. Есть бесчисленное количество дел, с которыми даже Луизе нужна помощь, и ты был бы идеальным человеком для этого. Эдгар колеблется. — М-мисс Олкотт? — он всё ещё не знает её способности, только название — «Маленькие женщины», оно ей подходит, — но сомневается, что ей нужна способность, которая сделает её умнее. Фицджеральд высоко отзывался о ней при каждом удобном случае, и сказал, что она вполне может стать главным стратегом Гильдии, несмотря на свой юный возраст. И он думает, что Эдгар сможет за ней угнаться? — Но… сэр. — Брось, просто Фрэнсис подойдёт. — Мистер Фицджеральд, — решает Эдгар. — Я… не знаю, смогу ли я справляться с такой работой. Я имею в виду… Моя способность, она… она никогда не была предназначена для боя или убийства. Я… я писатель. Не у-убийца. — Твоё сегодняшнее представление говорит об обратном, — возражает Фицджеральд, выглядя смутно позабавленным. — Полагаю, Вольфсхайм думал так же. Как ты его убил? Твои ужасные убийства пять лет назад показались мне весьма искусными. — Он… — дьявол, назвал он Эдгара. Дьявол. (Мальчики называли его так. Его родственники называли его так. Папа называл его так, тяжёлые руки, запах алкоголя и грозовые шаги. Папа и его дьявольский голос, говоривший Эдгару, что это ради семьи). — Он утонул. — О, как мучительно. Удушье, — его улыбка расширяется. Эдгар не может смотреть ему в лицо — вместо этого он смотрит на его руки, представляет, как зелень покрывает его белую кожу, как его богатство становится частью его самого. — Эдгар Аллан По, я уверен, ты знаешь об этом, но я не занимаюсь благотворительностью; за этим — к Луизе. Я не помогаю людям, не подумав сначала о том, что от них получу. Если ты вступишь в Гильдию… — он пожимает плечами, плавное, небрежное движение. — Мы оба могли бы извлечь пользу друг из друга. Я не милосерден, но и не несправедлив. Ну что? Это мое последнее предложение. Эдгар вынужден снова отвернуться — всё, что связано с Фицджеральдом, заставляет его внутренности сжиматься. Он закрывает глаза, дышит, слышит, как скомканный контракт вопит в мусорном ведре в углу комнаты, слышит, как гостиничный блокнот ворчит, собирая пыль на столе рядом с ним, слышит, как чёрная книга в руках Фицджеральда шипит и обещает известность, славу и богатство. Эта способность, этот дар дьявола — он не думает, что она предназначена для убийства. Он не хочет, чтобы она была для убийства. Он не хочет, чтобы его воспоминания о Плуто были осквернены кровью, холодными трупами и пятью мальчиками, кричащими и умоляющими, но это так. Он не хотел, чтобы Плуто умер, но он умер. Он не хочет, чтобы «Чёрный кот на улице Морг» был виновен в убийствах — но единственное, что он умеет делать, это бежать, а единственное, на что он годится, это причинять боль, убивать и быть дьяволом. Он так многого не хочет и не хотел. Он не хотел оставлять маму и папу, мать и отца, Ройстера, но ему пришлось. Он не хотел использовать свою способность для убийства. Но ему пришлось. Единственное, на что он способен, — это причинять боль, причинять боль и убивать. — Партнёрство. — Хм? Что ты сказал? Он говорит так тихо, что даже сам себя едва слышит. Эдгар прочищает горло. — Партнёрство. Я не хочу вступать в Гильдию. (Пока что, что-то шепчет. Он не уверен, это чёрная книга или просто игры его разума.) Но я… я… я могу работать на вас. С вами. У-у-убийцей по вызову, — он ненавидит себя за то, что споткнулся на этом слове. — Это… Это нормально, не так ли? — Хм, — снова говорит Фицджеральд. Он откидывается на спинку кресла, задумчиво барабаня пальцами по краю стола. Эдгара осеняет, что Фицджеральд не намного старше его, между ними всего четыре года разницы, а у него уже жена, ребёнок и целая организация. Он искренне недоумевает, что заставило Фицджеральда так далеко зайти, чтобы взлететь на вершину иерархии Гильдии. — Хм… — Если не… — Брось, — перебивает Фицджеральд, даже не глядя на него. — Это хорошая сделка. Ты, конечно, понимаешь, что означает партнёрство с Гильдией? Это контракт, который ты предлагал Вольфсхайму. — Да, — он не должен передавать никому информацию о Гильдии. Он не должен выступать в качестве представителя Гильдии без особого приказа. Его действия не должны отражаться на Гильдии, если только не получен особый приказ. Он должен сам обеспечивать себя, не связанные с миссией расходы не спонсируются Гильдией, и он не будет путешествовать с Гильдией, если только не для миссии. Он не имеет права обращаться за помощью к членам Гильдии низшего ранга, если только они не получили на это особый приказ. Список можно было продолжать, но о большинстве из пунктов Эдгар мог догадаться сам, и к тому времени он уже устал читать слово «Гильдия». — Вы, конечно, заплатите, — осторожно говорит он, — за каждое… задание, которое заставите меня выполнить. — Да, да. Считаешь меня скрягой? — Н-нет. Но… У вас есть задание, которое я могу выполнить прямо сейчас? — бормочет Эдгар. Он тоже не смотрит на Фицджеральда. — Деньги, я… они мне нужны, — жалкий, говорит он себе. Жалкий. — Всё в порядке, — говорит Фицджеральд. Эдгар поднимает на него глаза — он смотрит на Эдгара взглядом, в котором заметно замешательство и лёгкое отвращение. Он, должно быть, ненавидит бедных, думает Эдгар. Наверное, они напоминают ему о самом себе из прошлого. Ковыляющего к ногам вышестоящих. Умоляющего о работе, чтобы заработать денег. Эдгар считал себя выше этого, но он полагает, что нет ничего хуже, чем убивать ради заработка. — Сейчас есть много дел, над которыми ты можешь поработать. Спроси Луизу и выбери что-нибудь до нашего отъезда, — он открывает ящик стола и достает оттуда лист бумаги, его глаза сверкают; Эдгар назвал бы их звёздными, если бы не знал, насколько этот свет фальшивый. — Вот контракт. Меня ждут в штаб-квартире через неделю; у тебя есть именно столько времени, чтобы сделать всё, что захочешь, прежде чем мы снова найдём тебе применение. Карл ждёт возвращения Эдгара на кровати и сразу же забирается к нему на плечи, попискивая над ухом. — Да, да, подожди, — говорит Эдгар и направляется на кухню. Он не знает, действительно ли не голоден, или голод — просто пустое чувство в желудке, которое он может игнорировать, потому что он ничего не ест и позволяет Карлу ужинать в одиночестве. Жалкий, снова говорит он себе. Он прислоняется к стене и зарывается лицом в ладони. Даже он сам себе противен. Убивать за деньги? Работать с самым незаконным тайным обществом в Америке? Доказывать, что Ройстер прав насчёт того, что он всего лишь убийца? Жалкий. Жалкий. Жалкий. Он всё ещё чувствует, как стихотворение с телом утонувшего Вольфсхайма прожигает дыру в кармане; Фицджеральд не спросил его об этом, вероятно, потому, что ему было на это наплевать. Так вот кем он стал? Это то, на чём он остановился? Эдгар не хочет убивать. Он хочет объяснять стихи Ройстеру, разговаривать с болтливыми статейками, гладить Карла и слушать романы, которые ему читают, когда он может выделить время. Он хочет купить новое пальто и ещё одну пару сапог. Он хочет писать в комнате с открытыми окнами, вдыхать солёный морской бриз и кормить воронов, которые заглядывают к нему в гости. Он хочет вернуть Ленор. Ничего из этого, ничего из того, во что он ввязался, — ничего из этого. Если единственное, на что я гожусь, — это убивать, то неужели я действительно дьявол, думает Эдгар. Если единственное, на что я гожусь, — это убивать, то должен ли я делать это и с собой?

***

Когда Эдгар стучит в дверь номера Олкотт и объясняет, что произошло, Олкотт отвечает: «Хорошо». Затем она отходит в сторону, чтобы дать ему войти, и достаёт стопку папок с делами. — Каким из них вы хотели бы заняться в первую очередь? — её заикание, как ни странно, пропало, и она выглядит усталой, как никогда. Когда он впервые посетил её, а это было не более дня назад, в номере было безупречно чисто; теперь же здесь царит беспорядок, комната загромождена записями и бумагами, которые наполняют комнату бесконечным шумом, похожим на слабую музыку из спрятанного радиоприёмника. Эдгар забирает папки, а Олкотт возвращается к работе над отчётом. — Это подойдёт? Неконтролируемая эсперка-вервольф. Кажется, это самое серьёзное. — Вас загрызут, — говорит Олкотт. Она даже не поднимает на него глаз. Неприятно вспоминается Фитцджеральд. — Майер осиротела, как только родилась, и жила на улице. Я сомневаюсь, что она умеет читать, так что вы не сможете заманить её в ловушку, используя свою способность. — Справедливо. Тогда этот предатель? Он может изменять реальность. Это… — Кэрролл — сумасшедший, — просто отвечает Олкотт. — Реальность прогибается под него; над вашими стихами он бы только посмеялся. П-простите, — внезапно добавляет она, когда Эдгар моргает в лёгком удивлении. — Я-я не хотела… обидеть, я и-имела в виду… — Нет, всё в порядке, — её заикание вернулось. — Я понял, что вы имеете в виду, — и, что удивительно, он действительно знает, что она имеет в виду. Его самые мрачные произведения — об убийствах сумасшедших; судя по информации, содержащейся здесь, Льюис Кэрролл отмахнулся бы от них даже без использования своей способности, поскольку он, очевидно, пережил и худшее и стал только безумнее. — Тогда… это. Шпион в Гильдии, — медленно читает Эдгар. — Убийца пяти членов с помощью необычных методов пыток. Олкотт перестаёт бормотать про себя и с любопытством смотрит на него. — Об этом почти нет информации. — Её полно. — Нет ни одного подозреваемого. У меня не было времени на собственное расследование, — дрожь в её голосе выдаёт, что она откладывала это, за что он не может её винить; этот шпион, похоже, достаточно умён, чтобы избавиться от неё, как только узнает о каких-либо расследованиях. — И это опасно — поскольку вы всё ещё новый член Гильдии, на вас определённо нацелятся как можно скорее. Вы уверены? Эдгар пожимает плечами. — Я уже знаю. — Вы… — Олкотт уставилась на него. — Что? — Ну, не совсем — я не знаю имени. Но здесь много деталей, которые делают шпиона очевидным, — он снова смотрит вниз на файл, жалко короткий по сравнению с другими делами, которые занимают более пяти страниц. — У вас есть оперативная база или что-то в этом роде, не так ли? Вы можете привести меня туда? Если это здесь, то есть. Олкотт смотрит вниз и снова теребит блузку. — Она будет здесь через неделю. — Через неделю? — столько же времени дал ему Фицджеральд. Эдгар не может ждать неделю. — Да, — она вздыхает. — Наша база, это… ну… полагаю, вы узнаете. В конце концов, Олкотт рекомендует ему разобраться с некоторыми членами «Партии», растущей банды эсперов, пытающихся установить господство в Лондоне и его окрестностях, причём цели этой миссии уже нападали на членов Гильдии и её партнёров. Это ничтожно просто; самое трудное — избегать полиции и местных властей, когда это возможно, и напрячь нервы, чтобы попросить у Олкотт денег на автобусные билеты. На Хакни-стрит Эдгар заманивает членов Партии Филлис Джеймс и Уильяма Гибсона в катакомбы дворца. — Скажите мне, кто ваш лидер, и всё будет быстро, — говорит Эдгар двум членам Партии, которые плюются и рычат на него с цепей. — Возвращайся в ад, где тебе и место, чёртов дьявол, — воет Гибсон. Эдгар сидит в переулке, где нашёл их, и ждёт, когда стихнет стук сердец. Пусть покоятся с миром, думает он. Ему не нужна информация от них, он и так всё знает. Когда он возвращается в Портсмут, Фицджеральд лишь кидает мимолётный взгляд на него, прежде чем вручить мешочек с монетами. — Распорядись ими с пользой, — говорит он. — Я слышал, ты поедешь с нами через несколько дней. Я с нетерпением жду твоего представления. — Н-на вашу оперативную базу, верно? — Уверен, тебе понравится, — Фицджеральд одаривает его улыбкой. Эдгар всегда больше всего боится этих улыбок, потому что никогда не может сказать, искренние ли они. — Если ты хоть немного похож на Луизу. — Ч-что это значит? — Увидишь! — ещё одна ослепительная улыбка. Эдгар действительно видит, когда огромный металлический кит забирает их из отеля ровно в 8 утра; на него возлагается неприятная задача вытащить Олкотт из её номера, потому что Фицджеральд слишком занят разговорами с другими членами, чтобы сделать это. — Эм… всё будет хорошо, — пытается он. Он не уверен, что Олкотт вообще его слышит, учитывая, что он уже некоторое время разговаривает с дверью. — Вы уже много раз были там, это не должно быть проблемой. Изнутри Олкотт причитает: «Это миллион футов над землёй». Она звучит абсолютно несчастной. — Всё будет хорошо, — говорит Эдгар, несмотря на то, что его начинает подташнивать. Миллион футов над землёй… — Я тоже не люблю высоту, — поправляет он, пробуя другой подход. Так что, по крайней мере, будет ещё один человек, которому не понравится поездка. Тишина. Затем дверь приоткрывается, и на него смотрит один бирюзовый глаз, жалобно моргающий. — Должна сказать, — тихо говорит она. — Что на самом деле это не очень утешает, но всё равно спасибо за попытку. На «Моби Дике» Олкотт почти сразу же скрывается в своей комнате, а Фицджеральд даёт Эдгару несколько общих указаний, после чего тоже исчезает в своём кабинете. Эдгар удаляется в гостевую комнату, выпускает Карла побегать и познакомиться с новыми запахами, а сам опускает шторы на окнах. Его полёт, как Эдгар поймёт в будущем, ничем не отличается от полёта на самолёте, но он никогда в жизни не летал на нём, поэтому единственное, с чем он может хотя бы смутно сравнить его, — это лифт, и за это сравнение он крепко держится, хотя бы для того, чтобы придать этому сюрреалистическому опыту хоть какую-то долю разумности. Через несколько минут, более-менее привыкнув к движениям, Эдгар раскладывает досье всех членов Гильдии, и одним взглядом отсекает более половины из них, узнав все подробности о шпионе. Ещё через несколько минут у него остаётся один подозреваемый, чему он не удивлён — он подозревал, что это будет он, как только просмотрел его досье, но сначала хотел убедиться. — Будь здесь, — говорит он Карлу, который пыхтит и скулит, но быстро успокаивается, когда его кормят; затем он выходит из комнаты. Дирижабль, если он может его так назвать — ведь он точно не хочет называть его просто «китом» — внутри такой же огромный, как и снаружи, если не больше. Он действительно знает только, как добраться до кухни (благодаря Фицджеральду, который утверждает, что понимает приоритеты) и аварийных выходов (благодаря Олкотт, которая выглядела так, словно её вот-вот стошнит), но найти дорогу туда, где живут остальные члены Гильдии, не так уж сложно. Однако когда он находит комнату, в которой якобы живёт подозреваемый, там оказываются только его соседи по комнате. — Сказал, что пойдёт поговорить с мисс Олкотт, — ворчит один из них. (Эдгару даже не нужно пытаться вспомнить полное имя, день рождения, прежнюю профессию и членов семьи). — Сказал, что он тоже будет занят и чтобы я его не искал. — Спасибо, — бормочет Эдгар и идет делать прямо противоположное. Комната Олкотт находится рядом с одним из аварийных выходов, вероятно, по её же просьбе — Эдгар напрягает слух и следует указаниям разбросанных по коридорам бумаг, чтобы пройти туда кратчайшим путём. Кто-то идёт, шепчет одна из них. Кто? Кто-то опасный. Поторопитесь. Эдгар останавливается, когда доходит до коридора комнаты, и колеблется — он заметил малейший намёк на движение в конце коридора. Там кто-то есть? спрашивает он, но бумаги остаются неподвижными и тихими. Он полагает, что ответ ему не нужен, он и так всё знает. Он подходит к двери и берётся за ручку. Привет? Что-то шуршит. Пожалуйста, не входите! Луиза занята! скрипит одна из бесчисленных папок внутри. Вы можете зайти позже! Но сейчас, пожалуйста… Ладно, прерывает Эдгар; ему неприятно это делать, но что-то снова зашевелилось, и теперь он точно знает, что это. Он сунул руку в карман, почувствовал знакомый гул силы, как только его пальцы коснулись потрёпанного листа. — Выходите, Оруэлл. Он слышит тихое ворчание, когда тени расступаются, открывая шпиона. — Умный, не так ли, — шипит Оруэлл. В досье его возраст указан как 31 год, но морщины на лице делают его старше, а его высокий рост уменьшается из-за сутулости, словно его тяготят секреты, которые он так хорошо хранил. (До сих пор.) — Я никогда не видел тебя раньше. Как ты догадался, а? — в его голосе есть что-то такое, что ужасно напоминает Эдгару Фицджеральда — речь обоих похожа на змею, прячущуюся в высокой траве. — Ваша способность позволяет вам контролировать мысли людей до тех пор, пока вы можете установить с ними зрительный контакт. Длительное воздействие может полностью изменить их мораль и убеждения, — «1984», говорилось в досье. Эдгар прочитал эти слова и почувствовал, как по позвоночнику пробежала дрожь от силы, которую излучала эта способность. — Люди, которых вы убили, подверглись многим вещам, которых легко могли избежать. Никого из них не сдерживали, все могли уйти. Ни у одной из ваших жертв не было признаков борьбы. Вы убили Уинстона через пытку крысами, но он не был связан или заперт в комнате — он мог оттолкнуть клетку с крысами и убежать, но он этого не сделал. Вы вскрыли голову Джулии во время имитации лоботомии, но у неё не было никаких признаков наркотического опьянения или недееспособности. Все признаки контроля сознания, чтобы обездвижить их, — он делает паузу, дышит. — Хотите, чтобы я продолжил, лидер Партии? Оруэлл напрягается, борозда на его брови углубляется. Тень над его глазами, кажется, двигается по собственной воле. — Лидер Партии? Что это, чёрт возьми, такое? — Вы знаете, кто вы. Ваши подчинённые Джеймс и Гибсон проявили признаки перманентно изменённого мышления, как это так тщательно описала мисс Олкотт, — Эдгар делает неопределённый жест в сторону двери, перед которой он всё ещё стоит. — Налитые кровью глаза, неуклюжие движения, частые приступы головокружения, при угрозе ведут себя как дикие животные. Это не может быть совпадением, если это было у обоих, понимаете. Их способности также невероятно опасны и эффективны — создавать иллюзии детских страхов человека и придавать электричеству твёрдую форму — и всё же они не использовали ничего, кроме своих кулаков, когда противостояли мне. Нелогичное мышление — ещё один симптом вашего контроля над разумом; кроме того, я полагаю, вы пытались остановить их от нападения на вас с помощью их способностей, когда начали их контролировать, — добавляет Эдгар, в его тон просачивается нотка презрения. — И это осталось в их изменённом сознании. Оруэлл дрожит, если не от страха, то от чистой ненависти. — Ты лжёшь, — рычит он. — У тебя нет доказательств, никаких, совсем никаких, — Эдгару хочется рассмеяться ему в лицо, потому что разве он не видит, что Эдгару не нужно больше никаких доказательств, он уже изложил все подробности, и эта загадка (если её вообще можно так назвать, учитывая, насколько жалкой была её простота) раскрыта, дело закрыто, проблема решена. Эдгару нравится это, то, что он может аккуратно перевязать всё ленточкой и закончить дело за меньшее время, чем потребовалось другим, чтобы собрать информацию. Ему нравится это захватывающее ощущение от обнаружения преступника и перечисления всех его неосторожных ошибок, чтобы увидеть выражение его лица, когда его узнают. Ему это нравится. Он хорош в этом, в том, чтобы указывать на убийц, раскрывать секреты и контролировать ситуацию. Ему это нравится, он хорош в этом, и он не против привыкнуть к этому. Он совсем не против. И тут Оруэлл делает шаг вперёд, и его глаза мерцают мириадами цветов — но Эдгару достаточно закрыть глаза, чтобы заблокировать способность. В конце концов, она не действует на жертв, которые знают о ней. Слева, шепчет его блокнот, и Эдгар пихает лист бумаги в направлении Оруэлла. Он чувствует это, это покалывание в кончиках пальцев, когда взгляд Оруэлла останавливается на словах, и дальше остается только ждать, пока крики Оруэлла не прекратятся и маятник не остановится, когда острие ножа вонзится ему в живот. Его сердцебиение резко останавливается — крысы из подземелья начинают пировать. — Джордж Оруэлл? — повторяет Фицджеральд, когда Эдгар отчитывается в тот вечер — они остановились где-то в Канаде, чтобы забрать нового члена, и Эдгару удалось поговорить с ним только сейчас. — Жаль. Его способность пригодилась нам несколько раз, когда нам нужно было добиться своего. Но! — он хлопает в ладоши; Эдгар сопротивляется желанию вскочить от неожиданности и в итоге прикусывает язык. — Ты разобрался со шпионом, который беспокоил нас некоторое время, и убил лидера Партии, прежде чем они смогли стать реальной угрозой для нас. Очень хорошо, По, очень хорошо. — Э-э-э… — Фицджеральд потянулся под свой стол и достал небольшой чемоданчик с — Эдгар чуть не упал, увидев несколько пачек денежных купюр, все они бормотали и ворчали о том, как им тесно внутри. — Б-благодарю вас. Мистер Фицджеральд. — Фрэнсис. — Я нужен вам для чего-нибудь ещё? — решает спросить Эдгар вместо этого. Фицджеральд откидывается на спинку кресла. Когда он говорит, Эдгару снова вспоминается Оруэлл, терпеливо ждущая змея, готовая наброситься на свою несчастную жертву. — Нет, — говорит он очень медленно. — Полагаю, ты сделал всё, что мог на данный момент. Мы скоро остановимся в Нью-Йорке по делам; ты можешь сойти там и сделать что-нибудь со своими деньгами. Начни новую жизнь, как тебе угодно; это достаточно далеко от Портсмута. И не волнуйся, — размышляет он. — Я совершенно уверен, что ты понадобишься нам раньше, чем тебе снова понадобятся деньги. До прибытия в Нью-Йорк остаётся ещё несколько часов, поэтому Эдгар спускается к комнате Олкотт и стучит. Раздается писк «И-иду» и несколько бумаг жалуются на то, что на них наступили, прежде чем дверь распахивается. — О, м-мистер По. Это из-за шпиона? — Вы знаете? — Я слышала, как это произошло. В конце концов, это было прямо здесь, снаружи, — она открывает дверь шире, чтобы впустить Эдгара; в комнате-офисе ещё больше беспорядка, чем в газетном агентстве в напряжённый день, Эдгар не может определить, где заканчиваются одни бумаги и начинаются другие. — Е-если вы пришли, чтобы рассказать мне об этом, вам не нужно, — говорит она. — Я, эм, я знаю общую суть. — О, — Эдгар удивляется, откуда, и решает, что ему не нужен ответ. Если что-то произошло прямо за её дверью, то она, вероятно, знала об этом всё, вплоть до точных слов, которые они произнесли. — Значит, хорошо. — Да, — пауза; Олкотт возвращается к своему столу и перекладывает какие-то бумаги. — Как вы его убили? Вопрос, настолько прямой и лишенный обычного для Олкотт заикания, заставил Эдгара удивлённо моргнуть. — Маятниковая секира. Пыточное устройство. — Понятно. Тогда, должно быть, это было быстро, — всё ещё безэмоционально. — В-в некотором роде, — Эдгар сглатывает в наступившей тишине, которая лишь изредка прерывается царапаньем карандаша по бумаге: Олкотт готовит новые файлы и отчёты. Оставшись без дела, Эдгар поворачивается, чтобы уйти, и готовится к неловкому «спокойной ночи», когда смотрит в окно. Конечно, он ничего не видит — ночь, и максимум, что он может различить, это очертания облаков и булавочки звёзд вдали, на которых он старается не сосредотачиваться. Он точно знает, что сейчас они далеко от Портсмута, если они направляются в Нью-Йорк, а это значит, что он далеко от воронов, которые ели с ним каждый день и дарили ему блестящие безделушки, далеко от Ленор, похороненной на глубине шести футов в частной собственности, далеко от газетного агентства, в котором он проработал всего несколько месяцев, прежде чем всё пошло не так. Далеко от Ройстера. На мгновение Эдгар пожалел, что не навестил их (на самом деле его) в последний раз, потому что теперь он точно знает, что больше никогда их не увидит, но он останавливает эту мысль, прежде чем она успевает развиться дальше. Эспер, убивающий детей, — не то, о чём местные скоро забудут, и если он знает, что для него хорошо, то никогда туда не вернётся, если только не хочет, чтобы его поймали и убили. Ройстеру, вероятно, будет всё равно, даже если он приложит усилия, чтобы не попасться и увидеть его снова. Ройстеру будет всё равно, потому что сейчас он ненавидит Эдгара, и Эдгар должен это понимать, должен помнить об этом, потому что он знает, как опасны ложные воспоминания и ложная надежда, он знает это… и всё же. И всё же. — Вы меня ненавидите? — спрашивает он, прежде чем успевает остановить себя. В своём сознании он снова разговаривает с Ройстером, во вселенной, которая никогда бы не возникла вне его собственной головы. — Ч-что? За что? — За то, что я убийца, — и, прежде чем она успевает ответить, — Разве вы не боитесь? Что я убью вас, как убил тех детей. Я-я сделал это, не задумываясь. Я даже не жалел об этом, всё, что я чувствовал, — как будто я всё исправляю, как будто я поступаю правильно, и мне было всё равно, что они были мертвы, пока не прошли годы, потому что тогда всё, о чём я мог думать, это о том, что они не заслуживают жизни после того, как у-убили кого-то. Но потом я пошёл и убил их тоже, и пошёл против своих собственных убеждений, потому что я всё ещё жив, несмотря… несмотря на то, что думаю, что не заслуживаю этого. Я хочу просто… просто умереть, просто у-убить себя, потому что это было бы правильно, но я не могу. Я не могу, я не знаю почему, и… и всё, что я сделал, это причинил себе ещё больше боли, потому что я притворяюсь, что могу жить нормальной жизнью с нормальным парнем, нормальной работой и нормальными домашними животными, но я просто не могу. Нет ничего нормального, когда я убивал людей, убивал детей, и я… я просто… Он прерывается, у него не хватает ни дыхания, ни слов — он не знает, что ещё можно сказать, хотя в его голове крутятся мысли, которые требуют свободы так же, как сила пытается освободиться на кончиках его пальцев. Когда он осознаёт это, он сжимает кулак и заставляет энергию уняться, и в комнате становится легче, как будто каждый лист бумаги внутри расслабился. Олкотт молчит, чего Эдгар и ожидал. — Мне… жаль, — бормочет он через некоторое время. — Я не хотел… Я просто… я задумался. — Всё в порядке, — говорит она. — Я не ненавижу вас. — А? — Я не ненавижу вас. И я знаю, что вы меня не убьёте, — шелест бумаги. Она звучит почти пугающе спокойно, для такого обычно нервного человека. — Я не очень хорошо вас знаю, мистер По. Но я знаю, что вы не из тех, кто убивает без причины, — она пожимает плечами. — Может быть, не всегда за правое дело. Но всегда, всё равно, есть причина. Я не знаю, что именно заставило вас убить тех детей, но они должны были как-то спровоцировать вас. Нападение на министра и префекта полиции было самообороной; Вольфсхайм, Джеймс, Гибсон и Оруэлл — приказ Фрэнсиса. Я не давала вам особых причин убивать меня, если только я не обидела вас каким-то образом, — при этих словах выражение её лица, кажется, меняется, и она наклоняет лицо, снова вцепляясь в блузку. — Я-я надеюсь, что нет! — Нет, не обидели, — оцепенело отвечает Эдгар. — О. Э-это хорошо, — она немного выпрямляется и бросает на него нервный взгляд — не испуг, а скорее неуверенность в том, что она должна сказать. Он полагает, что, в конце концов, он не самый плохой собеседник в мире. — Но я не думаю, что вы плохой человек, мистер По. У вас есть домашний енот, и я видела вас с вашим вороном в ту ночь. Если вы такой убийца, каким себя считаете, вы бы не стали так заботиться о животных. (Не слушай их. Ты добрый, не так ли? Я никогда не слышала об убийце, который уделял бы время заботе и о животных, и о газетах.) — Ленор. — И-извините? — Её звали Ленор. Во́рона. — О. — У меня был кот, раньше, — выпаливает он. — Его звали Плуто. Он был бездомным котёнком. Дети в моём прошлом городе пинали его, и… я не подумал. Я использовал свою способность на одном из них, просто чтобы убрать их с дороги. Но это была чёрная. — Чёрная? — мягко уточняет Олкотт. — Тёмная поэма. Я не знаю, как это объяснить, но некоторые стихи светятся голубым, или зелёным, или ещё каким-нибудь, — лепечет Эдгар. — И по этому я обычно могу понять, что это за стихотворение. Но это, то, которое я использовал, было чёрным. Может, это было сознательное решение, может, просто совпадение, но, что бы это ни было, оно убило мальчика. Я н-не хотел, чтобы это случилось. Это просто случилось. Я забрал Плуто домой, и мне казалось, что я наконец-то обрёл д-друга. Но на следующий день другие дети повесили Плуто на дереве, — он зажмуривает глаза, едва слыша тихий вздох Олкотт; он дышит, вдыхает и выдыхает, вдыхает и выдыхает, пока образ этого крошечного тела, неподвижно висящего на дереве, не исчезает из его сознания. — И я убил их всех. Если вы знаете, что я напал на министра и префекта из самообороны, то знаете, как были убиты те мальчики. — Трое от множественных переломов, один от удушья, — говорит Олкотт. Для неё это, должно быть, просто ещё одна деталь, которую нужно вспомнить при разговоре с ним; для Эдгара это обнажение его грехов, словно в ожидании суда. — Я… не знала о Плуто. Точнее, о вашей причине убийства. Об этом не писали в газете. — Конечно, нет, — бормочет он. — Кого это вообще волнует? Это не укладывается в наши 500 слов, — он ненавидит то, что до сих пор помнит это, а также все остальные глупые правила и детали, которые он узнал, проработав там некоторое время, все внутренние шутки, которыми обменивались и над которыми смеялись другие журналисты. Он ненавидит тоску по лёгкому товариществу, которому он мог предаваться в те дни. Он ненавидит, как неудобно быть счастливым. — Меня волнует, — говорит Олкотт. Глаза Эдгара расширяются. — Что? — Я-я имею в виду! — она ярко краснеет. — Это даёт более глубокое представление о вас как о человеке, а не только как о бездумном убийце. Я-я знаю, что в новостях пишут о фактах, а не о чувствах или других личных вещах, но… может быть, я просто читаю слишком много книг, — вздыхает она. — И всё же. Я… я не думаю, что вы плохой человек, мистер По. Эдгар пожевал нижнюю губу. (Ты добрый, не так ли?) Зачем он вообще рассказал всё это Олкотт? Это дало бы ей больше рычагов давления на него, если бы он однажды решил покинуть Гильдию — а он предчувствует, что так и будет, потому что ему невыносима мысль об убийстве ради денег до конца жизни. Но он сказал ей, и теперь нет никакой возможности вернуть всё назад. И всё же… есть что-то в Олкотт, думает он, что заставляет его инстинктивно доверять ей. Может быть, не во всём, но в значительной степени, даже если он знает её всего неделю и почти не разговаривал с ней всё это время. Может быть, это потому, что он видит в ней себя, с её заиканием, ужасными навыками общения и привычкой избегать зрительного контакта. Может быть, это просто потому, что она — знак того, что Гильдия не полностью состоит из таких людей, как Фицджеральд. Может быть, может быть, может быть. — Спасибо. — О… пожалуйста. За что? — За это, — Эдгар качает головой. — Я знаю, что это должно быть… неприятно для вас. Но спасибо. Я думаю, мне… нужно было кому-то всё рассказать. Олкотт моргает, но умудряется улыбнуться, шатко, но искренне. — Это не проблема, мистер По. — Вы можете называть меня Эдгаром, знаете ли, — приставка «мистер» кажется невыносимо формальной и ненужной, особенно когда он так привык, что его называют просто Перри. — Тогда Э-Эдгар. Но в таком случае вам следует называть меня Луиза. В Нью-Йорке они отправляют с ним на прогулку новую гильдийку, которую забрали из Канады — ей не больше одиннадцати лет, и она просто смотрит на него, вместо того чтобы представиться. — Она пригодится, когда нам нужно будет забрать тебя на задание, — весело объясняет Фицджеральд. — Проводи её туда, где остановишься, и она сможет установить связь с помощью своей способности. — Хорошо, — говорит Эдгар, не понимая абсолютно ничего, кроме того, что у девочки есть способность. Он называет ей своё имя, но она лишь отводит взгляд и прижимает к груди свою потрёпанную старую куклу. Хорошо, думает Эдгар и позволяет ей идти молча. Он не возражает, если она не хочет говорить. Олкотт- Луиза помогла ему найти приличную квартиру в Мидтауне, в которой он мог бы остановиться на время, с доступной арендной платой и сносной обстановкой, хотя высокий уровень преступности в этом районе её беспокоил (Эдгар заверил её, что с ним всё будет в порядке и что он сможет защитить себя, если что-то случится. Он решил, что поднимать тему о том, что он убийца, было бы не самой лучшей идеей, но определённо подразумевал это). Он видит это сейчас, идя по улице с ребёнком посреди ночи — везде, куда бы он ни пошёл, на него устремлены взгляды, по крайней мере две тени постоянно маячат за спиной, пока он не обернётся, чтобы посмотреть, и они не исчезнут, спрятавшись. Мужчина средних лет останавливает девочку на секунду под предлогом того, что даёт ей листовку магазина игрушек, но Эдгар слышит, как листовка шипит и плюётся, он тянется к её плечу и открывает рот, чтобы сказать «не интересно», но девочка отбивает руку мужчины прежде, чем что-либо происходит, и мчится дальше. — Ты в порядке? — спрашивает он, когда догоняет её — скомканные газеты на улице помогли ему сориентироваться на местности. Толпы здесь ещё более нелепые, чем в Лондоне. Девочка лишь бросает на него ещё один презрительный взгляд и неопределённо взмахивает рукой, что Эдгар расценивает как «Пошевеливайся». Так он и делает. Квартира находится недалеко; как и обещал, Эдгар приводит девочку, под подозрительными взглядами других жильцов, и устраивает спящего Карла на одеялах на полу, когда та заговаривает. — Сейчас использую способность, — бормочет она. — Не подходи, или заденет. Эдгар поднимает руки. — Хорошо. Через два года она скажет ему название, которое выбрала для своей способности — Энн из Бездны — но пока он может лишь с любопытством наблюдать, как девочка направляет свою гигантскую плавающую куклу, чтобы та положила руку на дверь, похожую на его. Короткая вспышка розового света, а затем— — Соединено, — заключает она. Она взмахивает рукой, и их окружение исчезает, а на его месте снова появляется квартира Эдгара. — Я закончила. Пока. — Эм, тебе небезопасно идти одной… — Я сказала пока! — огрызается она и выбегает из квартиры, прежде чем Эдгар успевает шагнуть вперёд. Он ругается и достаёт из сумки лист — он работал над ним всего несколько часов назад, ожидая, когда Моби Дик приземлится в Нью-Йорке, и сейчас тот дрожит от прикосновения, когда в него вливается энергия. — Следуй за ней, — говорит он и выбрасывает лист в открытое окно. Он слышит что-то похожее на хлопанье крыльев, на мгновение ему кажется, что он видит вихрь чёрных перьев, но когда снова моргает, снаружи ничего нет, кроме ночного неба и городских огней. Эдгар закрывает глаза — лист взлетает, парит, открывая ему вид на улицы с высоты птичьего полёта, и порхает за девочкой лет одиннадцати, пробивающейся сквозь плотную толпу, прежде чем до неё доберутся потенциальные грабители. Его сердце замирает в груди, когда бандит хватает тонкое запястье, и она не может вырваться из его хватки, но ей требуется всего мгновение, чтобы активировать способность — они исчезают из виду на минуту, прежде чем она появляется снова, одна и с куклой, висящей у неё в руке. Лист следует за ней до самого Моби Дика; Луиза приглашает её внутрь, суетится вокруг неё, поправляет её растрёпанные волосы. Эдгар глубоко вздыхает, снова открывает глаза — и через мгновение стихотворение снова на столе, как будто принесённое ветром. Он разглаживает складки, проводит пальцем по аккуратно выведенным словам и бормочет: «Спасибо». Ты заставил меня работать сразу после рождения? Я тут не в рабстве, знаешь ли! — Я знаю. Спасибо. Хмпф. Пожалуй, воздух был приятным. Как ты узнал, что я умею летать? Он вспоминает глаза-бусинки, терпеливо ожидающие следующего обеда, её силуэт, высматривающий опасность на телефонных проводах, и блестящую булавку с чёрным котом. Он хранил её в своей сумке, но лучше бы сохранил Ленор. — Как-то. На следующее утро он покупает продукты и другие необходимые вещи, а также новый жакет, чтобы прикрепить булавку. Нет смысла беречь её сейчас — если он будет относиться к ней как к Ленор, то он хочет, чтобы она увидела мир до того, как что-то неизбежно заберёт у него и её.

***

Проходит две недели, и девочка снова появляется на его пороге, её непокорные волосы теперь насильно уложены в две толстые, немного менее непокорные косы. — Эй, — говорит она в качестве приветствия. — Ты нужен. Пошли. Когда это происходит в пятый раз, Эдгар вздыхает и говорит: «Можно я хотя бы с продуктами разберусь?». Теперь он знает, что её зовут Люси Мод Монтгомери, а Луиза — та, кто каждое утро делает ей прическу, пока Монтгомери не начинает стесняться того, что её опекают, и не начинает делать это сама. Монтгомери смотрит на него. — Нет. — Слушай, в последний раз, когда я ходил с тобой, не разложив продукты, из-за муравьёв мне пришлось выбросить курицу. Она стоила шесть долларов. Её взгляд темнеет. — Это всего лишь KFС. А теперь двигай. Эдгар двигает. Он действительно не может ей отказать. Все задания, на которые его посылают, бесконечно скучны. Ни одно из них не является настолько интересным, насколько ему хотелось бы, с мелкими деталями и опасностью, держащей в тонусе — он по-прежнему раскрывает дела, для которых Луиза слишком занята, вычисляет шпионов и двойных агентов, скрывающихся среди членов Гильдии, но почти ни одно из них не стоит затраченных усилий. Все его цели так предсказуемы, их мысли, движения, поступки и мотивы чисты и почти стереотипны, как персонажи из романа ужасов, автор которого опирался на популярные архетипы, не потрудившись изменить или подправить ни один из них. Возможно, единственная интересная вещь — предположения о том, насколько скучным будет следующее задание, по шкале скуки от одного до десяти, где десять — скука смертная. Большинство дел — не ниже пяти. В шестой раз Монтгомери приходит к нему, как обычно (не дав ему, как обычно, времени повесить белье сушиться), но на этот раз Эдгару удается спросить: «Как именно работает твоя способность?». Он знает, что она может создавать миниатюрную вселенную, которую называет Комнатой Энн, и что она может «соединять» дверь в ней с дверью в реальном мире для удобства перемещения, но это всё. Сама кукла Энн — полная загадка. Монтгомери смотрит на него, скептицизм на её лице почти болезненно очевиден. — Разве ты не знаешь? Я могу соединять двери здесь и снаружи. Мне просто нужно побывать в месте из реального мира, — она смотрит в сторону, словно ожидая упрёка за это. — Это единственное, для чего Гильдия использует меня. Они такие же, как и все остальные. — О чём ты? — Я фрик, — шипит она. — Все в приюте называли меня так. Они всегда винили меня, когда случалось что-то плохое. Из-за моей способности! Из-за Энн. Словно она вообще когда-нибудь делала что-то плохое, — кукла, о которой идёт речь, опускается вниз и останавливается прямо над головой Монтгомери. Всегда удивительно, что Энн больше даже Эдгара и, возможно, могла бы убить его одним взмахом руки. Монтгомери тянется к Энн, насколько позволяют её маленькие руки, и прижимается лбом к щеке куклы. — Энн — моя единственная подруга, — бормочет она. — Все остальные называют меня дьявольским отродьем. Она распахивает дверь в Моби Дик и беззвучно выталкивает Эдгара, прежде чем он успевает придумать, что сказать. Фицджеральд ждёт его в кабинете, удобно устроившись в кресле, как всегда, с книгой на коленях. (Эдгар привык к тому, что он может быть естественно пугающим, вероятно, это выработалось у него в жестоком мире бизнеса, но однажды он застал Фицджеральда с тарелкой печенья, и тот предложил ему несколько штук — конечно, их испекла Луиза. Это немного притупило естественный страх.) — По! Как всегда вовремя. — Я вам нужен, Фицджеральд? — он также начал опускать «мистер». Фицджеральд заставил его делать хотя бы это, раз уж тот не может называть его Фрэнсисом. Иногда он бывал гораздо более странным, чем пугающим. — Женевское озеро, Швейцария. Мы послали одного из наших информаторов, чтобы организовать деловую сделку, но он не вернулся, и его маячок тоже пропал. Подумал, что тебе это может понравиться. — Где видели в последний раз? — На вилле Диодати, в Колоньи. Монтгомери поедет с тобой. Эдгар моргает; резкое отклонение от его обычных одиночных миссий отвлекает его от мыслительного процесса. — Мисс Монтгомери? — Да. Я подумал, что ей тоже пора отправиться на задание, хотя бы для того, чтобы просто наблюдать и делать заметки, — Фицджеральд откидывается назад; книга на его коленях всё ещё тихо говорит, и Эдгар слышит, как она тихо читает свою собственную историю. Ему не хватало этого — засыпать под голоса романов. — Её способность полезна практически для всего, как и твоя; я хочу, чтобы она научилась использовать её как можно лучше. — Но… она же ребёнок. — Ты был ребёнком, когда впервые убил, — говорит Фицджеральд. Эдгар замирает. — Не таким маленьким, как она, конечно. Но эсперы никогда не отличались хорошим детством. Лучше, если она научится защищаться сейчас, как от обычных людей, так и от других эсперов, с которыми она, возможно, сейчас не в состоянии справиться самостоятельно. Сколько вам было лет, когда вы впервые убили? хочет спросить Эдгар, потому что знает, что Фицджеральд тоже не отказался бы от убийства. Сколько вам было лет, когда вы впервые услышали крики жертвы, или увидели убитого вами человека, или почувствовали, что кровь на ваших руках никогда не смоется? Или вы были чисты, Фицджеральд, вы использовали пистолет, покончили с этим и сделали вид, что всё в порядке, что раз вы в порядке, то не имеет значения, что вы только что стёрли чьё-то существование? Что вы чувствовали, когда впервые убили? Вы действительно хотите, чтобы ребёнок, младше любого из нас, чувствовал себя так же? Вместо этого он говорит: «Я понимаю». И, поскольку до прибытия в Швейцарию остаётся еще несколько часов, он извиняется и идёт искать Луизу. У неё всегда находится свежее печенье для него. Он и удивлён, и нет, когда сталкивается с Монтгомери, направляющейся в ту же сторону. — О, — ворчит она, — это ты. — Ты слышала? Мы отправимся на задание вместе. Монтгомери снова отворачивается. — Да. Я знаю, — она и этому не рада. — Почему ты идёшь к Лу? Лу? — Я всегда так делаю. — Ну, я тоже, — хмыкает она и скрещивает руки. Если Эдгар правильно расслышал, она звучит как собственница, что имеет смысл. В приюте с ней обращались не слишком хорошо, о чём Эдгар догадался, увидев её потрёпанную одежду и шрамы на руках и ногах, и Луиза, должно быть, была первой, кто проявила к ней доброту. Монтгомери врывается в комнату Луизы, не удосужившись постучать. Эдгар следует за ней и предаётся уюту присутствия Луизы и шоколадного печенья; только немного удивительно обнаружить, насколько болтливой становится Монтгомери с Луизой. Она болтает без умолку о всяких пустяках, на большинство из которых Эдгар не обращает внимания, и выглядит почти как обычная девочка без способностей, болтающая со старшей сестрой о своём дне в школе, если с ней можно сравнить дни на Моби Дике. Луиза слушает, улыбается, отвечает, когда её спрашивают, и в то же время работает, но Эдгар может сказать, что Монтгомери не чувствует, что её игнорируют. Он знает её не так хорошо — их разговоры настолько неловки и заторможены, словно вышли из плохого сценария. Но он всё равно рад за неё. Задание в Колоньи быстрое и лёгкое, но, по общему признанию, более интересное, чем предыдущие — Эдгар оценивает его на шесть баллов по шкале скуки. Вначале Монтгомери молча следует за ним, но как только Эдгар приступает к расследованию исчезновения члена Гильдии Генри Клерваля, она пристаёт к нему с вопросами, откуда он узнал, куда исчез член Гильдии, и почему он так думает, и так далее, и так далее. Эдгар не возражает — в конце концов, ему нравится излагать детали, потому что это помогает всё упорядочить, особенно когда кто-то ещё тоже всё помнит, — но больше всего он удивляется, когда Монтгомери догадывается о чём-то раньше него. Тело Клерваля бесцеремонно брошено за виллой Диодати, чего Эдгар и ожидал; потребовалось время, чтобы определить, где именно, но помог отвратительный запах. — Удушение, — сразу же заключает он. — Не человеком, — так же быстро отвечает Монтгомери. — О? — Эти следы огромные, как руки Энн, — отмечает она. Это правда — шея Клерваля буквально раздавлена, и он одет в пижаму, что означает, что, скорее всего, он был убит внутри виллы Диодати. Чтобы донести его сюда, не привлекая внимания, потребовались бы и скорость, и сила, это мог сделать только кто-то особенно сильный, учитывая, что Клерваль довольно высокий и мускулистый. — Значит, это мог сделать кто-то вроде Энн. М…монстр. Эдгар смотрит на неё; она снова опустила голову — привычка, напоминающая Луизу. Наверное, сейчас самое время положить руку ей на плечо и утешить, как все хорошие люди, но всё, что он может придумать, это сказать: «Энн — не чудовище». — Она… — Она твоя подруга, — заканчивает Эдгар, когда Монтгомери кажется неспособной сделать это. — Это всё, что имеет значение. Найти монстра и, соответственно, эсперку, которая им управляет, было бы гораздо сложнее, если бы Монтгомери не указала на него тогда; к счастью, отследить их по примятой траве — вопрос времени. Они находят Шелли, которая плачет и говорит, что Франкенштейн не виноват, и Эдгар замечает тот самый момент, когда Монтгомери вздрагивает, и фасад её надменности даёт трещину, когда гигантский монстр прячется за свою создательницу. — Не делайте ему больно, не надо, пожалуйста, возьмите меня вместо него, только не убивайте его, — умоляет Шелли. — Это была случайность, клянусь, вы можете взять меня, он не сделал ничего плохого… — Мне жаль, — говорит Эдгар и втягивает их в поэму. Она светится тусклым голубым, как небо перед бурей, но не тьмой. Два сердца стучат в его голове — он зажмуривает глаза и отгораживается от них, почти не обращая внимания на ритмичные т-тум. Монтгомери избегает зрительного контакта, когда он смотрит на неё. — Я знаю, о чём ты думаешь. — Да? О чём? — огрызается она. — Тебе не нужно было этого делать. Ты слышал её. Это была случайность. — Как можно случайно задушить кого-то? — Ты просто не осознаёшь своей силы! — кричит она — её голос становится выше, и словно страдание в её словах, угрожающее вырваться на свободу, эхом отскакивает от деревьев. — Иногда… иногда ты не хочешь. Иногда ты просто боишься и не хочешь, чтобы тебе причинили боль, а в итоге у-убиваешь кого-то. Иногда убийство не бывает чёрно-белым! — Ты думаешь, я не знаю этого? — вклинивается Эдгар, когда Монтгомери делает паузу, чтобы перевести дух. Она отшатывается от его голоса, хотя в нем почти нет крика, словно сама мысль о том, чтобы быть рядом с ним, вызывает у неё отвращение. — Я знаю, что такое убийство. Я знаю, каково это, когда ты напуган и мстишь от страха и гнева, а потом случается то, чего ты не хотел. Я знаю это. Все эсперы знают это. Монтгомери снова смотрит вниз, втягивает воздух, сжимает в кулаки своё потрёпанное платье. Она так болезненно похожа на Луизу, что Эдгар чувствует, как у него сжимается сердце. — Я тоже это знаю, — бормочет она, в её голосе звучит сожаление. — Один из работников приюта хотел у-ударить меня. И я так и-испугалась, что не понимала, что делаю, пока Энн… Энн не оказалась рядом и не раздавила его, а я не могла думать, не могла остановить её до тех пор, пока он не у-умер. Я хотела с-сказать ей, что она была не права, но она сказала, что просто защищала меня. Они не знают ничего лучше, — задыхается она, — наши способности. Они знают только то, что делаем мы. Они действуют, когда мы в опасности, потому что они защищают нас. Они не знают, что хорошо, а что плохо. Они никогда не виноваты! Но и мы никогда не виноваты! Просто люди… люди могут быть такими… не людьми, — заканчивает она, ноги её дрожат так сильно, что кажется, она готова упасть. Убийцы — да, но люди, думает Эдгар. Ему интересно, думает ли она так же. — Я знаю, — говорит он, вместо того чтобы сказать что-нибудь ещё. — Я знаю, — может быть, именно это ей сейчас и нужно. Кто-то, кто знает. Монтгомери возвращает их на Моби Дик, и Эдгар докладывает Фицджеральду. Двойное сердцебиение стало медленнее — он думает, не было ли бы милосерднее просто убить их обоих быстро, а не так медленно, как он заставляет их умирать. — Пока они не мешают, — отмахивается Фицджеральд, и сосредотачивается. — Как Монтгомери? — Хорошо, — отвечает Эдгар. Он не знает, что ещё можно добавить. — Как думаешь, для какого рода миссий она лучше всего подходит? Эдгар делает паузу. — Шпионаж. Но я бы не рекомендовал ничего, связанного с убийствами, — он пересчитывает денежные купюры, которые протягивает ему Фицджеральд, и думает, сможет ли сегодня побаловать себя чем-нибудь получше лапши быстрого приготовления. Когда Монтгомери возвращает его в квартиру, он спрашивает: «Хочешь остаться на ужин?». — Нет, — бормочет она, но одновременно с этим её желудок почти угрожающе урчит. Позади неё Энн издаёт звук, очень похожий на смех. Эдгар дожидается, пока она надуется и сдастся. — Ладно! Отлично! Я голодна! И лучше бы это была не курица из KFC!

***

Когда ему двадцать два (а Люси — тринадцать, Луизе — девятнадцать, Фицджеральду — двадцать шесть, и он показывает фотографии своей двухлетней дочери всем, кто попадётся под руку — странно, так следить за жизнью других людей), Фицджеральд вручает ему билет на самолёт. — Япония, — говорит он так, словно это вообще что-то объясняет. Когда Эдгар просто смотрит на него, он вздыхает и рассказывает подробнее, как будто это для него — непосильная задача. — Убита информаторка. У неё была секретная информация о крупной компании, которая, возможно, получила своё состояние незаконным путём, и мы хотели шантажировать их этим, чтобы договориться о партнёрстве, так что можно рассмотреть эту зацепку. — Что-нибудь ещё о ней? — Невероятно богата, шестьдесят лет, муж умер около года назад естественной смертью. Он был правительственным чиновником. Эдгар тихо выдыхает. Ответ кажется достаточно очевидным, но ему всё равно придётся самому взглянуть на тело, чтобы убедиться в этом. — Хорошо. Но… я… не говорю по-японски, — он изучал алфавит после того, как ему пришлось разговаривать с одним из их других японских информаторов, и он знает значение некоторых основных кандзи из-за дополнительных занятий по китайскому языку в старшей школе, но это всё. Он даже не знает, означают ли известные ему китайские иероглифы то же самое в японском языке. Фицджеральд пожимает плечами. — Рейс только ночью, а потом у тебя будет целых пятнадцать часов в самолёте. Достаточно времени, чтобы начать учиться. Конечно. Люси возвращает его в квартиру, чтобы собрать вещи, и садится на его кровать, даже не удосужившись спросить, нужна ли ему помощь. — Япония? Ты едешь с кем-то? — Нет, — и это хорошо, потому что в любом случае он гораздо лучше работает самостоятельно. — О, — пауза. — Привезёшь сувениров? Я никогда там не была. Эдгар на мгновение останавливается и перебирает в голове наиболее популярные в Японии безделушки. Там ведь везде есть коллекции кукол, верно? — Конечно, — он сомневается, что пробудет в Японии долго, максимум день, но решает взять с собой и Карла. В конце концов, он не может оставить его здесь одного. Полёт на самолете долгий и неописуемо скучный, но, по крайней мере, Фицджеральд достал ему место в бизнес-классе; в противном случае он бы просто доплыл до Японии сам. Учебники по основам японского языка, которые он взял в библиотеке, тоже не слишком его занимают, если он понимает правила грамматики и спряжения глаголов с одного взгляда (хотя на кэйго ушло немного больше времени), поэтому он кутается в пальто и спит оставшиеся одиннадцать часов — когда он просыпается от того, что пилот объявляет об прибытии, его уже подташнивает. Член Гильдии ждёт его в аэропорту и безмолвно отвозит в Йокогаму — Эдгар не торопится выпускать Карла из стихотворения, в котором держал его на протяжении всего полёта, и Карл всю дорогу ноет о том, как там душно. — Должен вам сказать, — неожиданно говорит член Гильдии, когда они находятся примерно в десяти минутах езды от места преступления. — Ещё один детектив добрался туда раньше вас. Мы сказали, что уже наняли человека, но он настаивал, что справится лучше. — О? — Эдгар приподнимает бровь. — Как его зовут? — Это вам придётся узнать самому, — он неловко ёрзает на своём месте. — Я не хотел говорить с ним слишком долго. Когда Эдгар входит в комнату вдовы, бормоча своё имя полицейским, там действительно оказывается кто-то другой. Маленький, худой, с самым нахальным выражением лица — Эдгар уже невзлюбил его. — О, так вы тот детектив, которого они прислали? Что-то вы не очень похожи, — говорит он раздражающе бодро. Ему не может быть больше шестнадцати, а характер соответствует росту. Эдгар тихонько хмыкает. Его речь почти слишком быстрая, чтобы уследить за ней, но он может сказать, что она обычная для японца. Это, конечно, странно. — Да. Меня послала сюда сама полиция для этого дела. Пожалуйста, не вмешивайтесь… — Я Ранпо Эдогава, — перебивает тот, явно ничего не слыша. — Ты? Эдгар сопротивляется желанию скрипнуть зубами. — Эдгар Аллан По, — Ранпо Эдогава. Значит, Ранпо — это его фамилия, так? — Приятно познакомиться, Ранпо-сан. — И тебе, По-кун. Эй, — говорит Ранпо, прежде чем Эдгар успевает моргнуть от такого обращения. — Почему бы нам не сделать это дело более интересным? Если ты настолько хорош, что полиция прислала тебя из Америки, то ты должен быть интересным, верно? — Чт- — Давай превратим это в соревнование! — он ухмыляется. Эдгар ненавидит это. — Побеждает тот, кто первым вычислит преступника. Хорошо? — Я- — Не волнуйся, я только что приехал, так что не знаю никаких подробностей, кроме тех, что ты, вероятно, уже заметил. И что? Что с того? Да ладно, полицейские были на нервах и в напряжении, когда сказали, что ты приедешь, это должно означать что-то хорошее, верно? Верно? Эдгар глубоко вдыхает — он не хочет повышать голос на ребёнка, и ему требуется огромная сила воли, чтобы не сорваться. — Ладно, хорошо. — Ура! — боже, Эдгар ненавидит его. — И кстати! Я не ребёнок. Мне двадцать. Так что не надо меня недооценивать! — Д-двадцать? — не может не переспросить Эдгар. Он думал, что Ранпо лет шестнадцать, какого чёрта. — Оу. Ты удивлён? Ничего, я часто это слышу, — Ранпо присел, чтобы взглянуть на тело вдовы. — Давай вместе разберёмся с очевидными вещами, По-кун! Итак, причина смерти — удушение. Эдгар пожевал нижнюю губу. Дилетант совершил бы ошибку, указав причиной смерти ножевое ранение, тогда как Эдгар может сказать, что это было сделано для того, чтобы женщина внезапно не ожила. Значит, Ранпо всё-таки не совсем ужасен. — Колотое ножевое. Длинное, но обычное. — И ненужное, потому что она уже была мертва. — Напали сзади. Она наклонилась, чтобы открыть сёдзи, когда преступник схватил её, — Эдгар слегка поворачивается и собирается указать на одно из самых изобличающих доказательств, когда замечает лицо Ранпо — его узкие зелёные глаза немного расширились, мерцают на свету и блуждают по месту преступления, острее и наблюдательнее, чем всё, что Эдгар видел раньше. Когда Ранпо поднимает на него взгляд, эти глаза снова сужаются и кривятся вместе с ухмылкой на губах. Это приводит в ярость. — Она была старой, особо не могла отбиваться. Она задела вот здесь, — указывает пальцем Эдгар. На картине, изображающей красивую женщину, лицо испорчено следами, вероятно, ногтей вдовы. — Если есть подозреваемые, то с помощью допроса будет легко выяснить, кто это сделал. — Государственные служащие Фукия и Сайто, — ворчит один из собравшихся полицейских. Они молчали, если не считать мимолётного шёпота, и Эдгар почти забыл, что они здесь. — Все улики указывают на Сайто. Для проверки был проведён психологический тест, и Фукия, похоже, чист. — Психологический тест? Могу я увидеть… — Ааа, ты слишком долго, — скулит Ранпо, выпрямляясь и вскидывая руки вверх. Эдгар бросает на него презрительный взгляд, который тот вряд ли замечает. — Да ладно. Это же так очевидно, По-кун! — Я знаю, что это ни один из двух подозреваемых. — Эдгар едва сдерживается, чтобы не зарычать, — Но всё же лучше исключить все другие варианты, прежде чем указать. Виновником всего этого был тот, кто работал на правительство, а также убил её мужа год назад. Ранпо просветлел. — Ага! Он умер далеко не естественной смертью. Кто-то убил его и обставил это как сердечный приступ или что-то в этом роде. Он слишком много знал о… — Транснациональной корпорации, которая заработала состояние незаконным путём, — Эдгар подходит к горшку с деревом, берёт сосну за ствол и достаёт из основания горшка пачку денег, завёрнутых в бумагу. — Либо он украл у них и замаскировал под честные деньги, либо она узнала об этом и сама украла у них, намереваясь использовать это как доказательство коррупции. Должно быть, она поняла, что они убили и её мужа, иначе бы она оставила их в покое. Она богата, так что деньги ей не нужны. Ранпо усмехается. — Видишь, всё гораздо проще, когда не нужно заниматься скучными подробностями, — из кармана он достаёт простые чёрные очки, раскрывает их одним движением руки и надевает. — Итак, господин полицейский, — резко заявляет он, указывая на полицейского, с которым только что разговаривал Эдгар. — Есть что добавить? Вы знаете, как виновник всего этого. Полицейский замирает, и Эдгар тоже. Он подозревал этого человека, но только потому, что подозревал всех остальных в этой комнате. — Что? — наконец, произносит мужчина — его испуг почти смешон. — Ты что, дурак? Ты. Виновник. Ты забыл, как убил эту бедную старушку? — Ранпо скрещивает руки за головой, зелёные глаза практически сверкают. — Глава компании подкупил тебя; сначала ты не собирался этого делать, но деньги заставили тебя передумать. А если серьёзно, ещё очевиднее нельзя было? Всё время, пока я здесь, ты вёл себя раздражающе и чопорно, отвечая на все вопросы так, будто ты глава операции. Откуда ты вообще узнал, что подозреваемые — Фукия и Сайто? Только окружной прокурор знает их имена. Все остальные знают их как государственных служащих, которые знали жертву и были с ней перед убийством. Это потому, что ты подстроил всё так, чтобы их видели с ней до убийства, чтобы они были лёгкими подозреваемыми и самым скучным отвлекающим манёвром. Ты отсутствовал на посту в момент её смерти, а твой коллега сказал мне, что за несколько дней до этого ты ходил в магазин. Должны ли мы проверить записи камер видеонаблюдения, или можем просто поверить мне на слово, что ты купил нож там? Эдгар не знает, видит ли он это первым, или Ранпо знает, что это произойдёт, но всё равно ничего не делает; независимо от этого, именно Эдгар реагирует, когда полицейский выхватывает пистолет и стреляет почти так быстро, что никто не успевает пошевелиться. Он выхватывает стихотворение, которое шипело и рычало всё время, пока лежало в кармане, и бросает его перед пулей, летящей прямо в Ранпо — пуля исчезает в листе, но он шипит, дымится и начинает чернеть, как от огня. — Полезай, — просто говорит Эдгар, и полицейский поворачивает на него пистолет, но лист с визгом взрывается тьмой, и тогда — и тогда. Пистолет падает на пол. Т-тум, слышит Эдгар. Т-тум т-тум т-тум. К биению сердца присоединяются звуки ударов по крышке гроба, крики, просьбы о помощи, и удары сердца сливаются воедино, пока, наконец, у него не заканчивается кислород. Эдгар закрывает глаза и пытается не обращать внимания на боль, покалывающую в руке, всё ещё держащей бумагу; он позволяет ей упасть на землю, и она продолжает рычать и дрожать, от неё всё ещё поднимаются струйки дыма. — Впечатляющая способность! — говорит Ранпо. Эдгар оборачивается — Ранпо не двинулся с места, всё так же расслаблен, словно в него только что не стрелял сумасшедший полицейский. — Но не такая впечатляющая, как моя. Тебе нравится? Сверхдедукция, я имею в виду, — он поправляет очки и слегка наклоняет голову в сторону, на его лице появляется самодовольная ухмылка. — Вы… Сверхдедукция? — Она даёт мне все доказательства и информацию о любом преступлении. Вот почему я самый лучший детектив в мире! — он наклоняется вперёд и смотрит на Эдгара с самым раздражающим выражением лица — что-то вроде жалости. — Хорошая попытка, однако. У тебя почти получилось, По-о-кун. Убей его, шипит лист на полу. Эдгару приходится схватить себя за руку. Убей его! Убей его! Он насмехается над тобой. Он смеет насмехаться над тобой! Он просто глупец. Ты самый великий, самый умный. Он заслуживает смерти. Он заслуживает меня! И он снова раскаляется докрасна, настолько, что Эдгар чувствует жар отсюда — и, Боже, он бы солгал, сказав, что не думает об этом, не испытывает искушения позволить листу подняться и схватить Ранпо, отправить его на тот свет к полицейскому, похоронить заживо, погасить отвратительный блеск этих смелых зелёных глаз, стереть эту самодовольную ухмылку с его лица… Но он дышит, глубоко, вдыхает и выдыхает, пока жар не утихнет и лист снова не замолчит. (Они не знают ничего лучше, наши способности. Они знают только то, что делаем мы. Они действуют, когда мы в опасности, потому что защищают нас. Они не знают, что хорошо, а что плохо.) — Я д-должен идти, — справляется Эдгар и совершенно презирает то, как возвращается его заикание, призрак детства, от которого он никак не может избавиться. Глаза Ранпо тускнеют, а ухмылка сходит на нет. — О. Уже, По-кун? — Что- что ты имеешь в виду, у-уже, конечно, ухожу, ты думаешь, мы друзья? — Эдгар огрызается, поднимает лист с пола — он жалобно ворчит. Выражение Ранпо снова меняется, от слегка разочарованного к… к какому-то. Эдгар не может сказать, и его бесит, что он может описать о человеке всё, вплоть до его самых глубоких, самых тёмных страхов, и всё же он ничего не может понять о нём. Ему что, обидно, что Эдгар его недолюбливает? После всего, что он сделал, он ожидает, что понравится Эдгару? С этой способностью, которая так, так невероятно несправедлива и удивительна одновременно — о чём он думает? — Я помог тебе раскрыть дело! — отвечает Ранпо с детским протестом. — Разве ты не должен хотя бы поблагодарить меня? Полицейские вокруг них перешёптываются и бормочут, и Эдгар не такой уж идиот, чтобы не знать, как он выглядит сейчас — усталый, обрюзгший американец с треском проигрывает такому известному в Японии детективу, что они позволили ему разобраться с делом, несмотря на строгий приказ не пускать никого постороннего. Но это несправедливо, ведь Эдгар был так близко, если бы он только мог спросить о местонахождении всех остальных, или понял, что полицейский, должно быть, ведёт себя неестественно… Он был так близко, и это несправедливо… И лист снова горит в руке, но он не может позволить ему добраться до Ранпо, не может, не может, не может. Это было бы бесполезное, бессмысленное убийство, и… и он ненавидит, как Сверхдедукция заставляет его трепетать, что такая мощная способность, как эта, может существовать в мире. В сумке Карл воркует и выглядывает, чтобы ткнуться носом в руку Эдгара. Ранпо моргает. — Это енот? Он не может с этим справиться. Он не может. Он бормочет кривое прощание и поворачивается на пятках, чтобы выйти из дома. Член Гильдии, который привёз его сюда, ждёт снаружи, куря сигарету с опущенными стёклами, и Эдгар не может заставить себя ответить, когда тот спрашивает, как всё прошло. Через несколько секунд он пожимает плечами и снова заводит машину. Спустя ещё один долгий перелёт он оказывается в офисе Фицджеральда. — Жаль, — говорит он. — Но это не большая потеря. У нас есть несколько информаторов в Японии — они могут добраться до компании в другой раз. Что-нибудь ещё, По? — на его телефоне диалог с Зельдой, и Эдгар видит на экране ещё одну фотографию его дочери. Эдгар вздыхает. Он думал об этом весь полёт и из-за этого не сомкнул глаз. Когда он спросил Карла, прежде чем прийти в офис, енот укусил его за пальцы и потребовал еды. Он не знает, что это значит, но к этому моменту он уже не может заставить себя думать об этом, и он хочет этого. Он хочет, ему нужно сделать это для себя, и он не помнит, когда в последний раз он хотел чего-то так сильно. — Я думаю, — говорит он. — Об… об официальном вступлении в Гильдию.