and all i loved, i loved alone

Йокогама такая, какой Эдгар помнит её шесть лет назад — оживлённые дороги, толпы людей, и, безусловно, шум, состоящий из голосов как людей, так и газет. С его плеч Карл шипит на всё, включая водителя такси, в которое Эдгар садится; Эдгару приходится доплачивать за то, что тот «разрешил бешеное животное» в своей машине. Это он бешеный, ворчит Карл. Эдгар втайне соглашается. Он вертит в руках пачку денег. Странное ощущение — иметь достаточно денег, чтобы тратить больше, чем нужно, а на счёту (в банке, которым владеет Фицджеральд, разумеется) у него ещё куча денег. Шесть лет назад он взял с собой только деньги на сувениры и ужин, и этого даже почти не хватило. Восемь лет назад он и представить не мог, что будет лететь в Японию в качестве наёмного убийцы. Эдгар вздохнул и стал считать минуты до жилья. Квартира, в целом, та же самая, только из неё убрали всё, что принадлежало вдове, — теперь здесь только отслаивающиеся обои и ползающие пауки. Никто не захотел жить в этом доме, после того, как здесь кого-то убили, что вполне устраивает Эдгара; он позволяет Карлу носиться по квартире и охотиться на пауков, пока он разбирает немногочисленные вещи. Он не собирается задерживаться здесь надолго, но это зависит от Ранпо и от того, появится он или нет. Это всегда зависело от Ранпо, не так ли.

***

Люси приходит в солнечный полдень сразу после того, как Накаджима Ацуши победил её. — Я не знаю, что случилось, — рыдает она, свернувшись калачиком на полу, и выглядит такой маленькой. Её руки сцеплены на затылке, как будто она пытается защитить уязвимую часть себя, привычка из детства, которая сейчас вновь вернулась. — Я не знаю. Казалось, что я больше не могу к-контролировать свою способность. Как будто всё в комнате Энн было против меня. Я не знаю. Я не знаю! Я не могу покинуть Гильдию. Я не могу! Мне больше некуда идти! И Эдгар ненавидит это, но не может ничего сказать, кроме: «Это не моё решение». Она издаёт задушенный крик, пространство вокруг неё искажается, вспыхивает розовым. Эдгар видел достаточно случаев случайной активации способностей, пережил это сам, и теперь у него уже наготове книга, когда Люси взмолилась: «Ты должен помочь мне — пожалуйста!». — Я не знаю… — Скажи Фицджеральду, что я сделала всё, что могла. Скажи ему что-нибудь, что угодно, пожалуйста, ты должен! — Но… — последствием нарушения любого из правил и установок Гильдии является смерть. Исключений нет. — Я… — что ты сделаешь, По, шепчет какой-то голос, поможешь одной из своих немногих подруг или откажешься от неё, чтобы сохранить свою работу? — Люси, пожалуйста… Она смотрит на него, глаза налиты кровью, щёки залиты слезами. — Ты не сделаешь этого, — шепчет она, её руки сжимаются в кулаки. — Ты… Ты… Ты боишься, не так ли. — Послушай… — Ты поможешь мне? — снова спрашивает она, голос ломается на последнем слове. Эдгар сглатывает. — Я… Он не может ответить. Он не знает, что сказать. Лицо Люси опускается, и он думает, что, возможно, было бы не так больно, если бы он просто сказал «нет» с самого начала, но голос покинул его, и в голове остались только слова Ранпо: Хорошая попытка. У тебя почти получилось. — Трус, — шипит она, глаза наполняются слезами, и она исчезает в своём измерении одним движением руки. Её отсутствие прожгло дыру в квартире, оставив в ней ощущение большей могильности, чем когда на полу лежал труп. Когда Акутагава Рюноскэ окрашивает платье Маргарет в красный цвет, Эдгар не может ничего сделать, кроме как уткнуться лицом в руки. Он дал им листы, чтобы они могли в случае необходимости скрыться, но он не может активировать свою способность, если они не читают текст — он может лишь наблюдать, как её тело рушится на землю, её дыхание затихает. Он говорит об этом Луизе по телефону. — Я знаю, — говорит она. Трус, слышит Эдгар. Люси требуется всего несколько дней, чтобы предать Гильдию и освободить тигра — того самого, который победил её в её собственном мире. Она никогда не знала, что делать, когда кто-то добр к ней. Эдгар ходит по квартире, пытаясь отвлечься, слушая свои книги, но все их заглушает та, которую он написал для Ранпо — трус, шепчет она, как шептала, когда он писал её на Моби Дике. Трус, который не может противостоять Эдогаве Ранпо, потому что не хочет снова потерпеть поражение. Эдгар зажмуривает глаза и трёт их ладонями до головокружения. Люси не приходит к нему. Он и не ожидал этого. Когда Дазай Осаму и Накахара Чуя подрывают Лавкрафта и оставляют Стейнбека раненым, Эдгар просыпается посреди ночи от толчка в руку. Недолго думая, он пускает энергию через кончики пальцев, и оба напарника рушатся на пол квартиры: Стейнбек едва в сознании, а Лавкрафт не двигается. — Помоги, — выдыхает Стейнбек и замирает. Эдгар не врач, но у него есть книга, и он приводит их в сознание настолько, чтобы те хотя бы прочитали слова, и поручает персонажке-докторке лечить их, а сам сидит и, опять же, ничего не делает. — С ними всё будет в порядке? — спрашивает он. Это единственное, что ему пока пришлось произнести вслух; его персонажи понимают его мысли. Докторка поднимает на него глаза. (Позже у неё будут короткие тёмные волосы, заколка-бабочка, сверкающая на голове, и топор в груди). — С ними всё будет в порядке. Но остаток ночи им придётся провести здесь, чтобы избежать других беспокойств. — Это… Это хорошо. Всё в порядке. Спасибо. — Ты знаешь, что тебе не нужно меня благодарить, — говорит она. Ты ничего не можешь сделать в одиночку, трус, слышит Эдгар. — Пришло время показать Вооружённому детективному агентству свой козырь. Ты готов? Нет, он хочет сказать. — Да. Она выглядит позабавленной. — Не волнуйся. Всё сработает. Он оформляет письмо с вызовом, как это было с его Вороном, так, чтобы оно могло оседлать ветер и самостоятельно доставиться адресату. Эдгар закрывает глаза и прослеживает его путь вплоть до открытого окна офиса, затем стряхивает видение, встаёт и снова начинает ходить. Около полутора часов, сообщает ему письмо с вызовом, голос слабый и приглушённый. Эдгар шагает и шагает и, что необъяснимо даже для него самого, начинает уборку. Он смахивает пауков и их паутины, извиняясь под нос, когда они в панике разбегаются; он сметает шерсть Карла, а также грязь, траву и всё остальное, что Стейнбек и Лавкрафт оставили на полу. Оттереть пятна засохшей крови оказывается невозможно, поэтому он пытается убедить себя, что они придают обстановке искусность и загадочность, хотя на самом деле они просто отвлекают. И, когда он всё это сделал и у него осталось ещё больше часа, он отправляется в душ. В душе, к счастью, есть горячая вода — роскошь, к которой он привык на борту Моби Дика и боялся, что здесь с ней придётся расстаться. Эдгар делает воду горячей настолько, что зеркало в ванной запотевает, затем входит в обжигающе горячую воду и сосредотачивается на жжении. Успокойся, говорит он себе, снова и снова, пока эта фраза не теряет смысл. Всё сработает, пробует он вместо этого, и находит, что это работает немного лучше; он отправляет свою нервозность в сток, прежде чем вымыть волосы и начать вытираться. Эдгар трогает свои волосы. Они длиннее, чем когда-либо — последний раз он стригся, наверное, много лет назад, когда Люси заставила его пойти в парикмахерскую, чтобы срезать спутанные локоны. Он помнит, как парикмахерша щёлкнула языком и сказала, что несколько прядей волос спутались и их невозможно распутать, так что лучше всего их просто отрезать. Это был смутно-страшный опыт — до этого он никогда не ходил в парикмахерскую, потому что его всегда стригла мама, а потом мать. А после… ну, никого, кроме него самого, в ванной комнате гостиницы в три часа ночи, держащего безопасные ножницы у своей чёлки и размышляющего о том, каково это — стричься в другом месте. Он проводит рукой по волосам, чувствуя, как они сбиваются в почти знакомые узлы. Когда он встретил Ранпо шесть лет назад, волосы были завязаны в маленький хвостик, хотя бы потому, что так посоветовала Луиза. После того он больше никогда этого не делал. В голове мелькнул образ ленты для волос, лежащей в его комнате на Моби Дике, но он отогнал эту мысль. Пять минут, бормочет письмо. Эдгар садится за стол и отсчитывает секунды.

***

— Давно не виделись, Ранпо-сан. Вы решили загадку на двери? Эдгар думал, что помнит, как выглядит Эдогава Ранпо — острые зелёные глаза, растрёпанные волосы, уверенность, излучаемая им волнами. Но мысли и воспоминания увядают и умирают перед лицом реальности; когда Ранпо входит в квартиру, а рядом с ним — Йосано Акико, всё вокруг словно озаряется светом. Его глаза острее и зеленее, чем он помнит, пронзительные и лукавые одновременно, волосы чуть длиннее и ещё беспорядочнее. Когда он улыбается, в улыбке всё та же опасная грань, которая запечатлелась в памяти Эдгара, но в ней также больше любопытства, чем он ожидал. Он изменился, думает Эдгар. Это почти дезориентирует, когда постоянная мысль на задворках его сознания внезапно взрослеет на шесть лет. Но и я тоже. Ранпо протягивает ему лист — лёгкая головоломка, достаточная, чтобы он разогрелся и захотел более сложной задачи. — А теперь моя очередь задавать вопросы, — он качает головой. — Ты кто? — Чт… Вы меня не помните? — Ты серьёзно? хочет закричать он. Целых шесть лет я не переставал думать о тебе, а ты ушёл и забыл меня? — Я вступил в Гильдию только для того, чтобы бросить вам вызов. Каждый раз, когда я оступался на миссии, это было из-за тебя. Каждый раз, когда я не мог подняться с постели и проводил весь день в жалости к себе, это было из-за тебя. Каждый раз, когда я убивал кого-то, я думал о тебе. — Я… Я Эдгар Аллан По. Главный архитектор Гильдии. Вы победили меня шесть лет назад, — говорит Эдгар, хотя на самом деле он хочет спросить, теперь ты говоришь мне, что забыл, кто я такой? Теперь ты говоришь мне, что я всё ещё недостаточно хорош, после стольких лет? — Хм… — Ранпо выглядит невозмутимым. — Скукотища. Я ухожу. — Подождите! Ранпо-сан, подождите, — боже, отчаяние в его голосе просто жалкое. (Боже, то, как он произносит имя Ранпо, ещё больше отдаёт отчаянием. Как будто он пытается компенсировать всё то время, когда не мог произносить это имя, лишь вспоминать его, снова и снова, как мантру, которая поддерживала его в дни, когда книга не шла.) — Это дедуктивная игра. Прочтите детективный роман, который я для вас подготовил, — надрывался бесчисленными ночами, он имеет в виду — и определите личность серийного убийцы. — Минус одно очко, — Ранпо приподнимает бровь. — Если тебе достаточно книги, то ты не детектив. Эдгар не может сдержаться — он закатывает глаза. — Я знал, что вы это скажете, — на мгновение ему кажется, что на лице Ранпо что-то промелькнуло, что-то похожее на узнавание, но оно исчезло так же быстро, как и появилось, и Эдгар убеждает себя, что ему просто показалось. (С каких пор ему вообще что-то «просто кажется»? Он никогда не улавливал ничего воображаемого или несущественного. Но… но.) — Как насчёт этого: если вы выиграете, я поведаю вам о слабости Гильдии, — он кладёт папку на стол, смотрит, как она притягивает взгляды Ранпо и Йосано. — Как захватить базу Гильдии, Моби Дик, плавучую крепость. — Докажи, что это не подделка, — сразу же говорит Йосано. Эдгар тут же делает вывод, что, возможно, если бы они не были по разные стороны войны, она бы ему действительно понравилась. Он поднимает папку так, чтобы на неё попал минимальный свет в квартире. Глаза Ранпо распахиваются, острый зелёный взгляд окидывает его не дольше, чем несколько секунд. — Я уверен, вы поймёте, если это так, — говорит он, и хотя он обращается к Йосано, ему приходится сопротивляться желанию добавить «Ранпо-сан» в конце. Йосано поворачивается к Ранпо, тот пожимает плечами и снова обращается к Эдгару. — Отлично, очко тебе. — Эта система баллов довольно глупая. Ещё одно странное изменение в выражении лица, на этот раз похожее на искреннее веселье. — Чтобы игра была игрой, должна быть система очков, не так ли? Ты сам сказал — это игра. — Игра, в которой ты ставишь на кон успех своего агентства. — Забавно, что ты думаешь, что мне вообще нужно на что-то ставить. Я всегда выигрываю, ты же знаешь. Я знаю, очень хорошо. — Возможно, это докажет, что вы ошибаетесь, — бормочет Эдгар, его голос звучит опасно близко к мурлыканью. Забава исчезает. — Но зачем такой глупый вызов? Если бы ты помнил меня, ты бы знал ответ на этот вопрос. Если бы ты помнил меня, ты бы знал, что это не просто маленькая книжка, которую можно прочитать за один присест. Если бы ты помнил меня, ты бы знал, что читать эту книгу вовсе не стоит. — Цели Гильдии — лишь одни деньги и насилие… Это скучно, — говорит Эдгар. Это, по крайней мере, правда — он до сих пор с поразительной ясностью помнит, как утомительно было разгадывать другие тайны и дела. Ни одно из них не вызывало у него прилива адреналина, потребности разобраться в происходящем, жажды раскрыть тайну, узнать больше, научиться. — Лишь одна вещь в мире заслуживает восхищения, — ваша способность, Сверхдедукция… Я прав? Эдгар ожидал этого, но ему всё равно пришлось сдержаться, чтобы не вздрогнуть, когда Ранпо наклоняется и хватает книгу со стола — книга вскрикивает и принимается ворчать. — Пять очков тебе! — пропевает Ранпо, опускаясь на стул, который Эдгар придвинул именно к этому месту именно с этой целью. — Я в игре. Йосано-сан, присоединяйся, одному скучно. Йосано поднимает взгляд на Эдгара, как бы спрашивая разрешения; Эдгар просто смотрит на неё. Он удивлён, что она вообще на него смотрит. Когда он не отвечает, она пожимает плечами и придвигается ближе, чтобы читать через плечо Ранпо. (То, как они непринуждённо общаются друг с другом, их прикосновения и взгляды, их доверие друг к другу — всё это раздражает Эдгара до предела, и он отказывается признать, что знает причину.) — О чём она? — История начинается так, — Эдгар барабанит пальцами по столу, рассеянно поглаживая другой рукой Карла. Енот молчал нехарактерно долго, как будто понимая, насколько важен этот момент. — Однажды ночью, несколько путешественников застряли в одном особняке из-за бурана. И хозяин дома, по совместительству детектив, проснулся из-за странных звуков. Сейчас, думает он, в тот же момент шипит книга, в тот же момент шепчет пригласительное письмо в кармане Ранпо, в тот же момент кричат почти все бумаги в комнате. Эдгар закрывает глаза, вытягивает руки, сжимает их в кулаки, сила свободно вытекает из кончиков пальцев — ослепительно яркий белый цвет, расширившиеся глаза — а потом ничего, кроме его сердца и ещё двух других, бьющихся как похоронный марш. Карл попискивает и тычется носом в его ладонь, но Эдгар держит глаза закрытыми, отгоняя образы из книги, чтобы хоть немного посидеть и посмотреть в идеальную темноту. Дыши, напоминает он себе. Дыши. Вдох, выдох. Он думает о той ночи, столько лет назад: папа и его тяжёлые руки, его грозовые шаги, грозовой взгляд. Разрывы и крики, кровь. Гибель. Он думает о том, как черпал свою силу — естественную, часть его самого. Это то, что он может сделать. Это то, что он сделал. Эдгар открывает глаза и видит тело жертвы на полу особняка, чистом, как проточная вода. Жертва, думает Ранпо. Он одет в одежду, которую Эдгар представлял себе для главного героя, и ему неприятно, что один из ударов сердца, отдающихся эхом в его ушах, при этом зрелище учащается. — Оба окна были запечатаны, — бормочет он в такт мыслям Ранпо, — и никто не мог войти или выйти из комнаты. Две двери и подходящий ключ… Когда Ранпо обыскивает свои карманы и оказывается с пустыми руками, Эдгар позволяет себе улыбнуться — на его лице незнакомое и непрошеное выражение, злобное, ядовитое, опасное. — Никаких способностей, Ранпо-сан, — шепчет он. — Не в моём мире. Теперь всё по-честному. Добро пожаловать в особняк трагедии.

***

Эдгар ходит взад-вперёд. Прошло уже слишком много времени с тех пор, как он впускал кого-либо внутрь своих работ без последующей смерти в течение первых пяти минут. Да, бывали случаи, когда ему приходилось втягивать кого-то внутрь, чтобы предотвратить ранения или избежать обнаружения, но это всегда было крайним средством — это опасно, потому что, если оставить человека на произвол судьбы, лист, в котором он находится, может улететь с ветром, или промокнуть и стать нечитаемым (а значит, безвозвратным), или порваться, или сгореть, или сгинуть иным способом. Бумага, в конце концов, хрупка, и он редко вкладывает силы во все свои творения, чтобы иметь возможность управлять ими так, как он может управлять своим Вороном. Да и слишком давно ему не приходилось следить за сердцебиением более пяти минут. Сердцебиение Йосано постоянно. Оно уверенное и стабильное, такое же постоянное, как восход и заход солнца. Когда она осматривает первую жертву, смотрителя особняка, её сердцебиение при виде тела не поднимается выше т-т-тум; после этого оно успокаивается и переходит в тот же стабильный ритм, от которого отказывается отклоняться. У Ранпо, напротив, всё время что-то происходит: то оно подскакивает, когда он не может найти свои очки, то переходит в скучающее, раздражённое состояние, когда ему приходится объяснять дело Укаю, то неровно стучит, когда он кричит: Думаешь, директор мне солгал?! Эдгар ходит, ходит, ходит. Сверхдедукции нет, думает он, снова и снова, пока это не начинает бесконечно повторяться в голове самовольно. Мысли Йосано говорят ему об этом, и он знал бы, если бы она притворялась. Сверхдедукции нет. Сверхдедукции нет. Шесть лет назад был только один Ранпо Эдогава, который раскрыл дело раньше Эдгара. Он повторил то, что сказал ранее: Единственное, что должно интересовать человечество, — это твоя способность. Но способности нет — есть только… только. Он ходит. Карл сворачивается калачиком на полу, прямо перед книгой, почти как на страже. Но Эдгар может только ходить взад-вперёд, снова и снова. Сверхдедукции нет. Сверхдедукции нет. Сверхдедукции нет. Когда его разум, кажется, смирился с этим, хотя бы в какой-то степени, он садится и зарывается лицом в ладони. Сверхдедукции нет. Что, чёрт возьми, это значит для него — разве он не гонялся за невероятной способностью последние шесть лет? Ведь в этом была вся причина, верно? Это было не для самого Ранпо Эдогавы, верно? Но теперь это так, и от этого никуда не деться, и Эдгар не может этого вынести. Дыши, дыши, дыши, беги, кричат ему цветы, беги, пока оно не настигло тебя. Я не могу, думает он. Бахромчатая орхидея, которую Стейнбек подарил ему так давно, умерла через несколько недель. Это нормально, и этого следовало ожидать, но почему-то он не может перестать думать о том, каково это, должно быть, было теперь, когда он знает, что эти цветы тоже могут с кем-то разговаривать. Я не могу бежать сейчас. Не тогда, когда я наконец-то здесь. Когда Йосано умирает, он чувствует почти облегчение — одним сердцебиением, за которым нужно следить, каким бы постоянным оно ни было, меньше. Эдгар считает его последние удары, всё более слабые, снова постукивает пальцами по столу и думает, сможет ли он встать и продолжить ходить, когда Ранпо начнёт двигаться. Его сердцебиение — самое нестабильное с тех пор, как он вошёл в книгу, — отдаётся в голове Эдгара, как церемониальный гонг, или церковные колокола, или удары барабана, или трупы, падающие на пол. Сверхдедукции не существует, думает Эдгар, когда книга светится ослепительным золотым светом и выпускает двух сотрудников агентства. Есть только один Ранпо Эдогава, без очков и с самой уверенной из ухмылок на лице. — Мы вернулись. — Вы… У него не хватает слов, чтобы выразить то, что именно он хочет сказать — у него вообще нет слов, и точка. Вот тебе и писатель, говорит себе Эдгар. Он даже не может подобрать нужные слова, чтобы сказать кому-то, насколько он сам себя обманул. — Как вы выяснили? — наконец спрашивает он, голос дрожит, и он обнаруживает, что не может заставить себя беспокоиться и об этом. Шесть лет, думает он. Шесть лет своей жизни, потраченных на то, чтобы убивать, писать и убивать, и всё это ради… ради этого. Ради ничего. — Конечно, — Ранпо смотрит на него. Эдгар не смотрит в ответ. — Убийцей был я. Мне не нужно излагать тебе свои доводы, — он проходит мимо Эдгара к столу, где лежат папки с документами по Моби Дику — одного только потревоженного его рукой воздуха достаточно, чтобы ноги Эдгара подкосились под его весом, а пол стал желанной опорой. Карл подбегает к нему, прижимается к груди и тихонько пищит — Эдгар кладёт руку ему на голову, не в силах сделать ничего другого. — Шесть лет, — говорит он. Он даже не осознаёт, что говорит вслух, пока ему не приходится сделать вдох, чтобы снова заговорить. — Вот так… — Интеллектуальные устройства были намного красивее, чем раньше, — бумаги трепещут — папки. Они зевают; они дремали, потому что смотреть на книгу не очень интересно. — Но я думаю, что ты встретил достойного соперника, По-кун. Мир словно застывает. — Ч-что? — Эдгар вдыхает — мир начинает вращаться, словно восстанавливаясь на оси, которая была нарушена. — Ты всё ещё помнишь то наше сражение?! — Я никогда не забываю дела, которые раскрыл, — Ранпо засовывает папку под мышку и поворачивается лицом к остальной части квартиры — и на нём, Эдгар не воображает себе этого, это выражение… чего-то. Он не совсем понимает, что означает это выражение, но оно мягкое, искреннее и такое настоящее. — Это возвращает меня назад. Мы были здесь, не так ли? Раскрывали дело об убитой вдове. Более сложное, чем прочие дела, которыми мне приходилось заниматься в те дни. — Это был полицейский, — добавляет Эдгар, удивляясь, что всё ещё может строить связные предложения. — Он стрелял в вас. — И ты его убил, — ни интонации, ничего — Эдгар вздрагивает, но Ранпо, кажется, не замечает. Его взгляд по-прежнему устремлён на пустое пространство перед дверью, прямо туда, где лежало тело вдовы. Там, где, как помнится, стоял Эдгар, лицом к лицу с Ранпо, окружённый со всех сторон полицейскими. — Это был первый раз, когда другой детектив вызвал у меня мурашки, — говорит Ранпо — мягко, искренне, по-настоящему. — Первый и последний. — Что…? Но Ранпо уже отворачивается и поднимает руку в прощальном взмахе. — Я с нетерпением жду нашего следующего состязания! Постарайся для меня! А… — он слегка поворачивается к Эдгару, но достаточно, чтобы в тусклом свете блеснул озорной зелёный огонёк. — И правда, Ранпо-сан звучит так скучно и формально, По-кун. Эдгар выпрямляется — Карл приподнимается на его плечах. — Ранпо-кун, значит? — спрашивает он; он не уверен, откуда взялась эта внезапная бравада, но он рад ей, когда Ранпо расплывается в ухмылке. — Ты меня понимаешь. Тогда до встречи, а? Трус, завязывающий дружбу с врагом, слышит Эдгар. Что, по-твоему, ты делаешь, используя столь близкое обращение? Думаешь, вы друзья? Карл проводит лапой по его щеке; Эдгар чешет его. — Что мне теперь делать, — шепчет он. — Что мне делать, Карл? Тихий писк. Ты меня спрашиваешь? — Хорошо… хорошо. Он достаёт телефон и звонит Луизе. — Я потерпел крах, — говорит он. — У них слабость Моби Дика. Я… — Я знаю, — говорит Луиза. Трус, трус, трус. — Не волнуйся. Всё в порядке. — Всё… в порядке? — Всё по плану, — говорит она, тон её бесцветный. Она говорит так, как всегда, когда зарывается глубоко в цифры и расчёты, не думая и не обращая внимания на окружающий мир. Эта Луиза всегда нервирует Эдгара, даже если только слегка — она становится странной карикатурой на саму себя, словно компьютер в человеческом теле, перебирающий алгоритмы, которым, как он знает, можно доверять. — Оставайся там. Я скоро скажу тебе, что делать дальше. Эдгар закусывает нижнюю губу, но голос Луизы не терпит возражений. — Хорошо. Ладно. Как скажешь. Береги себя. Кажется, он слышит, что она как-то смягчается на том конце провода. — И ты тоже, Эдди.

***

Два часа спустя четыре члена Гильдии оказываются у его порога. Твен выглядит привычно расслабленным; Стейнбек дарит ему свою типичную искреннюю улыбку, невзирая на сломанную ногу; Луиза отказывается смотреть кому-либо в глаза; а Люси, как ни странно, ещё не умерла. — Мы можем зайти? — спрашивает Стейнбек, поскольку больше никто не хочет говорить первым, включая Эдгара. — Я уверен, ты понимаешь, что произойдёт, так что… Эдгар приглашает их войти, всё ещё потрясённый тишиной — как только он услышал звонок, в его голове всплыл конечный результат следующих нескольких часов: уничтожение Моби Дика. Он готовит им чай из того, что смог наскрести на кухне, радуясь, что всё убрал и расставил раньше, и неловко пристраивается сбоку, потому что за крошечным, и без того тесным столом нет места для пятого человека. Стейнбек благодарит его, отпивает чай, а затем указывает на стоящую у стены картонную коробку. — Это все твои вещи. И немного еды из запасов Моби Дика. Эдгар кивает. Он ещё не уверен, что способен произносить слова, но всё равно прочищает горло и выдавливает их из себя. Каждое произнесённое слово словно раздирает гортань. — Спасибо. Вы… Вы надолго останетесь? — Не слишком. Мы просто должны были занести твои вещи и объяснить ситуацию, но, похоже, ты уже в курсе. — Я же говорила тебе, что он будет знать, — ворчит Люси. Её взгляд не отрывается от нетронутой чашки чая. — Мы поняли, всезнайка, — ворчит в ответ Твен. Люси вскидывает голову, её глаза пылают яростью, губы кривятся в уродливой гримасе. — Скажешь ещё раз, и я клянусь… — Люси, — говорит Луиза, тихо, едва ли громче дыхания, и Люси захлопывает рот, снова пригибает голову. Луиза теребит подол блузки, движение одновременно рассеянное и сосредоточенное. В комнате воцаряется тишина, которую, кажется, не хочет нарушать даже Стейнбек. Эдгар переминается с ноги на ногу и отчаянно мечтает скрыться в книге и не выходить оттуда, пока они не уйдут. — Что-нибудь ещё, По? — наконец произносит Твен. Отсутствие привычного прозвища, как бы оно ни раздражало, ранит Эдгара так, что он не хочет признаваться. — Нет, — говорит он, хотя на самом деле думает: Почему ты не убил Люси, как мы все убивали предателей Гильдии? Ты оставлял трупы, изрешечённые пулевыми отверстиями. Стейнбек заживо хоронил людей в стволах деревьев. Жертвы умирали от голода в комнате Энн. Я не знаю, сколько их у меня внутри листов чёртовой бумаги. Так почему не Люси? хочет спросить он, чем она отличается от других? хочет спросить он, но уже знает ответ. — Ты уверен? — Твен скрещивает руки за головой, непринуждённая поза не вписывается в столь напряжённую атмосферу. — Полиция скоро объявит на нас охоту, знаешь ли. Я не планирую сюда возвращаться. — Я уверен, Твен. — Тогда ладно, — он встаёт, берёт сумку и идёт к двери. Из открытого кармана виднеется голова Тома — он явно спит. Гек материализуется на плече Твена, неподвижный и молчаливый. Твен останавливается прямо перед дверью и бросает взгляд назад, на Эдгара. — Повеселились на славу, — говорит он. — Спасибо, что нанял меня тогда. Эдгар не упускает из виду, как его взгляд скользит по сгорбленной фигуре Люси, повернувшейся к нему спиной. Он не упускает, как на его лице промелькнули ясные как день мысли, как он сомневается, что три года дружбы, препирательств, смеха и приставаний друг к другу до двух часов ночи, исчезнут в мгновение ока, в один шаг за порог квартиры. Но Люси отвернулась от него, и она скучает по всему этому. Скучает по нему. Поэтому Твен разворачивается, толкает дверь и аккуратно закрывает её за собой. Следующим уходит Стейнбек — в отличие от Твена, он допивает чай и кивает Эдгару. — Думаю, я подожду и посмотрю, что будет с Моби Диком, — говорит он, проводя указательным пальцем по ободку своей чашки. Под его ногтем всё ещё осталось пятнышко засохшей крови. — Остальные члены Гильдии тоже не знают, что делать. Мне нужно обойти всех и рассказать им. — Ты знаешь, что не должен, — предлагает Эдгар, но Стейнбек уже качает головой, поэтому Эдгар меняет свои следующие слова. — Я имею в виду, ты не обязан. Это не твоя работа. — Я знаю, — он ковыряет ноготь, пытается убрать кровь. У него не получается. — Я хочу. Эдгар теребит выбившуюся нитку жакета. — Хорошо. Ладно, хорошо. Я… Где Лавкрафт? — Я тоже не уверен, — отсутствие интонации не обманывает Эдгара — на бровях Стейнбека появляются складки беспокойства, и он перестаёт возиться со своими руками, сворачивая их в кулаки на коленях. — Но я уверен, что с ним всё в порядке. Ему всегда было лучше одному. — Это не так. Ему… — всегда было лучше с тобой. — Я должен идти, — Стейнбек встаёт, и это движение настолько неожиданно, что Эдгар рад, что прислонился к стене, иначе явно отшатнулся бы назад. — Спасибо за чай, По. Я… ещё увидимся. Надеюсь. Люси и Луиза не выглядят заинтересованными в том, чтобы уходить в ближайшее время, поэтому Эдгар старается вести себя естественно и садится рядом с ними, рассеянно помешивая свой чай, который очень быстро остывает. — Это действительно… — вздыхает он. — Это действительно конец Гильдии? — Я не знаю, — говорит Луиза, всё ещё тихо, и кажется, будто что-то громче шепота разрушит всю её личность. Её руки, обхватившие чашку с чаем, дрожат так сильно, что Эдгар опасается за жизнь своей чашки. — Я… я ненавижу этот план, Эдди. Я оставляю… Я так много оставляю на волю случая. Ты ведь знаешь, что там происходит? Эдгар догадывается, но когда он смотрит на Люси и видит, как она хмурится, эта догадка превращается в факт. — Тигр-оборотень, — говорит он. — Хочешь сказать, он сейчас против Фицджеральда. — Да, — прерывисто выдыхает Луиза. — Накаджима победит. — Ты не знаешь, — огрызается Люси. Это самая резкая фраза, которую она говорила Луизе за все годы, что Эдгар знает их двоих. — Я знаю, — говорит Луиза, её голос становится тверже, как будто она снова превращается в человека, которым становится, когда ей приходится отбросить такие неудобства, как эмоции, чтобы просчитать наилучшие стратегии — из Луизы Олкотт в Луизу Олкотт, главного стратега Гильдии. Но это исчезает, когда ей приходится сделать ещё один неровный вдох, прежде чем заговорить снова, её глаза сжимаются, когда она открывает рот. — Я планировала… Я планировала это. Я планировала, что Фрэнсис потерпит неудачу. Раздается грохот — Эдгар понимает, что это одна из чайных чашек, только когда пролитый чай капает на его пальто. Люси каким-то образом отбросила свою, даже не прикоснувшись к ней — случайное использование способности, смутно отмечает он. Обычно вызвано сильными эмоциями или неопытностью, особенно в юном возрасте. Когда бы это ни случалось, он всегда оказывается в проигрыше. — Что за чертовщина? — кричит Люси, вскакивая на ноги и ударяя ладонями по столу — каждое слово эхом отдаётся в квартире, отскакивая от стен, заставляя всё вокруг гудеть от её громкости. — Какого чёрта, Луиза? О чём ты говоришь? Луиза качает головой, сначала медленно, потом всё быстрее и быстрее, пока не зарывается лицом в ладони, дышит сбивчиво и тяжело, всем телом сжимается из-за Люси и ярости, которую она излучает. (Нет, не только ярость, думает Эдгар. Это шок, неверие. Предательство. Боль.) — Я должна была, — всхлипывает она, — Я должна была, Люси, ты не понимаешь, это Книга, это… — Ты предала нас! Ты предала Фицджеральда, и По, и Твена, и Стейнбека, и Маргарет, и всех, всех в Гильдии! Ты… — её голос дрогнул, она запнулась; её руки сжались в кулаки. — Ты предала меня. Пауза — Эдгар чуть отодвигается, чтобы чай не продолжал капать на его пальто. Пролитая жидкость стекает на пол, образуя маленькую жалкую лужицу. В голове пусто, мысли путаются, в горле першит — почему-то он не шокирован и даже не удивлён. В основном он чувствует пустоту, словно Гильдия уже умерла и исчезла, словно Фицджеральд уже побеждён, словно Моби Дик уже разбился и затонул в океане. В основном он не чувствует ничего, потому что, оглядываясь назад, на то, что произошло за последние несколько дней, месяцев и лет, он думает, что может понять, когда Луиза начала планировать это, когда поиск Книги превратился в поиск того, кто положит этому конец. Хуже всего то, что он думает, что может понять, почему Луиза никому не сказала. Не сказала Люси. — Я знала, что Эдогава Ранпо выберется из книги Эда, — наконец говорит Луиза после самых долгих трёх с половиной минут, которые Эдгару когда-либо приходилось высиживать. — Или у Эда не хватило бы духу убить его. Мне очень жаль, — добавляет она, поворачиваясь, чтобы посмотреть на него искренне извиняющимся взглядом. — Но ты должен признать, что это правда. Ты бы ни за что не убил его, не после того, как узнал, что у него нет способности. Эдгар даже не пытается спросить, откуда она знает, и не пытается отрицать — он хочет сказать, что, конечно, он бы убил Ранпо, конечно, он бы позволил книге развиваться так, чтобы остальные персонажи были убиты один за другим, пока не остался бы только главный герой, и всё закончилось бы его самоубийством — но он думает о глазах Ранпо, и улыбке, и его голосе, когда он говорит «По-кун», и не говорит. Поэтому он кивает. Это всё, что он может сделать. Луиза снова смотрит на свои колени; Люси всё ещё смотрит на неё, широко раскрыв глаза. — Я знаю, что Вооружённое детективное агентство победит Фрэнсиса, — продолжает она, голос понижается, и Эдгару приходится напрягать слух, чтобы расслышать её. — Особенно после объединения с Портовой Мафией. Накаджима Ацуши и А-Акутагава Рюноскэ, — на втором имени она на мгновение закрывает глаза — Эдгар отворачивается, притворяясь, что в его сознании не мелькает образ изрезанного тела Маргарет. — Что действительно зависит от них, так это то, смогут ли они вовремя остановить крушение Моби Дика. Даже если им это удастся, я уже учла возможность вмешательства третьей стороны в управление кораблём — с таким небольшим количеством членов на борту даже мистер Мелвилл не сможет защитить его механизмы от любых хакеров, которые решат нанести удар сейчас. — Так что даже если они не дадут кораблю разбиться, — бормочет Люси, садясь обратно, — это не имеет значения. Это всё равно конец Гильдии, — единственного дома, который я знаю с одиннадцати лет, только выбравшись из приюта, где меня забили бы до смерти, если бы меня не забрали из-за дара, который дал мне дьявол, слышит Эдгар. — Ты предала нас. Почему? — Люси, ты не… — Просто скажи мне, Луиза, — рычит Люси, но гнев утихает, когда она поднимает взгляд, её глаза слезятся, а хмурое лицо едва ли не дрожит. — Почему? Луиза вдыхает, выдыхает, смотрит в сторону. — Если Книга вообще существует, — начинает она. — Фрэнсис… он не должен был её использовать. Что-то настолько могущественное не может быть найдено кем-то, кто надеется переписать законы этого мира ради собственной выгоды, иначе любой человек мог бы подобрать её на улице и получить всё, что захочет. Если, и это большое «если», Книга существует, то она должна выбрать своего писателя — кого-то, кто не будет использовать её в своих корыстных целях. — Что плохого в желании вернуть Скотти? — взрывается Люси, в её голос возвращается ярость. — Она была ещё ребёнком. Ей было шесть лет! Если эта дурацкая Книга может превратить любого в Бога, — кричит она, — то разве Бог не должен быть тем, кто даст ребёнку второй шанс на жизнь? Разве Бог не был бы тем, кто вернул бы её к жизни, когда она даже не сделала ничего, чтобы заслужить смерть? — Если Бог есть, то он забрал Скотти не просто так, — говорит Луиза, как будто разговаривает с ребёнком, который не может понять концепцию религии, ребёнком, который спрашивает, почему Бог дал ему эту способность, которая забрала у него всех, кого он любил. — Люси, послушай, воскрешать кого-то — это страшно. Что, если Скотти не захочет возвращаться? Что, если она поймёт, что именно здесь она должна быть сейчас? Если Фрэнсис вернёт её, а она будет несчастна, что тогда? Люси ничего не говорит, только напряжённо смотрит на неё. Луиза выдыхает, долго и медленно. — Послушай, я думаю, что Фрэнсис не предназначен для использования Книги. Я не думаю, что она выбрала его. Может быть, она выбрала Накаджиму — в конце концов, наши исследования привели нас к нему. Может быть, она как-то связана с ним. Но проблема в том, что Фрэнсис настолько озабочен поиском Книги и возвращением своей дочери, что забыл о том, что осталось здесь. Что всё ещё имеет значение, — она прерывается на мгновение и потирает висок, плечи вздрагивают. — Он забыл… многое. Он не так часто навещал Зельду после смерти Скотти, когда она больше всего в этом нуждалась — он хотел отдалиться от неё, потому что хотел забыть боль от потери своего ребёнка. Он забыл о своих обязанностях перед Гильдией — ты понимаешь, что в основном Эд и я занимались миссиями, финансовыми отчётами, проблемами компании, новыми членами. После этого боя, после его поражения, я… — Ты надеешься, что это заставит его вспомнить, — подсказывает Эдгар, когда Луиза, похоже, больше не в состоянии продолжать. — Ты надеешься, что он наконец-то откроет глаза, или что-то в этом роде, когда потеряет всё. Она потирает лицо. — Д-да. И я буду с ним, чтобы помочь ему вспомнить. Чтобы быть напоминанием, — вдох, выдох. Бывали ночи, думает Эдгар, когда они были только друг с другом, чтобы напомнить себе, что нужно дышать, напомнить себе, что есть ещё хотя бы один человек, несущий вместе с ними тяжесть всего мира. — Я… Я не знаю. Я надеялась, что вы двое сможете… сможете помочь мне? Могли бы быть со мной? Могли бы быть с нами, когда это случится? — Ты хочешь сказать, что довела организацию до дна, чтобы потом начать её с чистого листа, — говорит Люси. Это не вопрос. Луиза встречает её взгляд — в кои-то веки эти бледно-зелёные глаза не смотрят куда-то ещё, и Эдгар не думает, что представляет, как почти незаметно Люси вздрагивает под этим взглядом. — Если ты хочешь думать об этом именно так, то да, — говорит она мягко и негромко, но твёрдо, как никогда. — Мне жаль, Люси, и мне жаль, Эд — возможно, мне следовало рассказать вам об этом сначала, до того, как мы приехали в Японию. Но… я не могла рисковать тем, что кто-то узнает и попытается остановить меня, потому что другого выхода нет, — она качает головой. — Я знаю, что Фрэнсис сможет встать на ноги после этого, особенно если я смогу быть с ним. И я знаю, что мы сможем вернуть Гильдии её славу. Пожалуйста, я… я доверяю вам. Вам обоим. Ещё одна короткая пауза — когда Эдгар смотрит на Люси, её эмоции размазаны по лицу, как краски по холсту, нерешительность и боль смешиваются, образуя оттенки предательства и зарождающейся веры. На мгновение Эдгар думает, что она скажет «да» — думает, что она протянет руку Луизе и доверится ей, как доверяла старшей все восемь лет, что они знакомы. И Эдгар не удивится, ведь он до сих пор помнит те случаи, когда Люси требовалось, чтобы Луиза заплетала ей волосы; до сих пор помнит, как Люси клялась, что защитит Луизу, если на корабль нападут, потому что способность Луизы не боевая; до сих пор видит, как Люси смотрит на Луизу, словно у той в руках — сверкающие звёзды. Но вот Люси встаёт, отворачивается, идёт к двери. — Если Бог действительно есть, — вырывается у неё, — то он — ёбаный мудак. Она хлопает дверью, уходя. Эдгар убирает пролитый чай и разбитую чашку; Луиза молча сидит у стола, осушая чашку за чашкой, пока у Эдгара не заканчивается чай. После этого она только и делает, что сидит и смотрит на стол, что не намного лучше — когда Эдгар осторожно спрашивает её, когда она уйдет, она бормочет что-то о Моби Дике и не повторяет, так что Эдгар предполагает, что она ждёт падения дирижабля. Он ещё какое-то время начищает стол до блеска. Затем он бродит взад-вперёд, стараясь делать это позади Луизы, чтобы она не раздражалась (она терпеть не могла, когда он бродил в кабинете). Он отсчитывает секунды и минуты, считает тиканье настенных часов, следит за трещинами на потолке, ставит Карлу миску с хлопьями, смотрит, как он копается в них, словно в мусоре. Он ждёт. И вот, наконец, Луиза дёргается, словно возвращаясь к жизни после временной смерти. — Всё кончено, — говорит она. — Корабль упал. — Жертвы? — он не спрашивает, откуда она знает. Луиза всегда всё знает, каким-то образом. — Никаких, — это почти похоже на обычный отчёт о миссии: они вдвоём обмениваются файлами за чашечкой кофе в полночь, перебирая информацию, которую уже запомнили слово в слово. Но потом Луиза вздыхает, и Эдгару приходится признать, что те ночи, вероятно, уже давно прошли. — Мне нужно идти. — Тебе пора, — соглашается он, но теперь, когда она это сказала, ему вдруг расхотелось, чтобы она уходила. Что же ему делать? Ждать? Чего ждать? Кого? — Где… Нет, ты же собираешься искать Фицджеральда, не так ли? — Да, — её голос лишь слегка дрожит. — Ты справишься одна? — Придётся. Я не могу продолжать прятаться за кого-то, кто будет сражаться за меня, — она сглатывает, встаёт — ей приходится схватиться за край стола для равновесия. — Мне… страшно, Эдди. Эдгар слегка вздыхает. — Это хорошо. Я рад. — Ч-что? Почему? — Это значит, что ты храбрая, — он берёт её за руку, что отличается от их обычных лёгких прикосновений; она слегка вздрагивает, но не отстраняется. Ни один из них не любит физического контакта, но им обоим нужно было как-то напоминать друг другу о том, что они рядом, поэтому они выбрали кратчайшие прикосновения руки к запястью или очень лёгкие, едва заметные касания плеча — но на этот раз Эдгар не думает, что одно из этих прикосновений сможет передать всё, что он хочет ей сказать. И Луиза, кажется, понимает это, потому что она фыркает и берёт его за руку, её пальцы такие маленькие и хрупкие в его. — Я горжусь тобой, ясно? Она кашляет жалким смешком. — З-забавно, что это ты так говоришь, хотя я вступила в Гильдию раньше тебя. Разве технически я не твоя наставница? — Я всё ещё горжусь тобой. Она молчит мгновение, затем кивает, её нижняя губа подрагивает. — С-спасибо. Это… Это много значит. Эдгар провожает её до входной двери — не то чтобы это было очень далеко, но он не хочет её отпускать, да и она тоже. Они стоят перед дверью до смешного долго, пока Эдгар наконец не набирается смелости спросить: «Почему?». — Почему что? — спрашивает Луиза, хотя Эдгар знает, что она прекрасно понимает, о чём он. — Почему ты так беспокоишься о Фицджеральде? О Гильдии? — что случилось с тобой раньше, что заставило тебя быть настолько преданной ему? Тебе было всего девятнадцать, когда мы впервые встретились, и ты уже была доверенной. Сколько тебе было лет, когда ты вступила? Семнадцать? Четырнадцать? Одиннадцать, как Люси? Почему ты вступила? Почему? Она смотрит вниз, шаркая ногой по полу. — Он не отказался от меня тогда, — шепчет она. — Я не могу отказаться от него сейчас. Тогда. Эдгар понятия не имеет, что это значит, и это разочаровывает — не знать чего-то, но в её словах столько убеждённости, столько веры и преданности, что он не может не доверять ей в этом. Ей двадцать пять, она на три года моложе его, и ей ещё многое предстоит увидеть, поэтому он сжимает её руку в последний раз, прежде чем отпустить её. — Хорошо, — говорит он. — Хорошо. Ладно. — Ты не пойдёшь со мной? — её голос едва повышается на последнем слоге — вопрос, который даже она не считает нужным задавать. — Нет, я… Нет. Я не могу, — он качает головой. — Я хочу помочь тебе, Лу, хочу. Но я не думаю… Я не думаю, что могу продолжать помогать Фицджеральду, — я больше не могу убивать ради него. Я не могу больше этого делать. — Но я ни о чём не жалею. Потому что я встретил тебя, и Люси, и всех в Гильдии… — Эдгар вздыхает. Дышит. Смотрит на неё, на эти бледно-зелёные глаза, вспоминает, как впервые заглянул в них и попытался убедить робкую девушку подняться на борт воздушного корабля, парящего высоко в небе. — Я бы не стал ничего менять. Луиза улыбается, слабо, но искренне. — Нет. Я тоже.

***

Теоретически, у Эдгара достаточно денег, чтобы купить билет на самолёт до Америки и снять там дешёвую квартиру — Бог знает, сколько денег он скопил сейчас, что разительно отличается от того, к чему он привык. Теоретически Эдгар мог бы вернуться к полунормальной жизни и притвориться, что он не известный убийца из Гильдии, за голову которого назначена награда — после падения Гильдии правительство явно будет искать всех до одного, и хотя он убедился, что ни у кого нет его недавней фотографии, он также знает, что является заметной фигурой, тем более, что его историю любят обсасывать СМИ. Эдгар Аллан По: эспер, убийца детей, член Гильдии. Сенсационная новость. Но эта квартира, та самая, в которой вдова умерла шесть лет назад, та самая, в которой он находится сейчас, тоже куплена и оплачена Гильдией. Хозяин квартиры — робкий тип и легко подкупается; вряд ли будет трудно заставить человека молчать, пообещав ему смерть в книге, если он хоть намекнёт на существование Эдгара. Теоретически, Эдгар мог бы жить здесь, в этой квартире. Теоретически, Эдгару не нужно возвращаться в Америку. Теоретически, Эдгар всё ещё может видеться с Эдогавой Ранпо. Он ходит по квартире, прокручивая эту мысль в голове. Теоретически, я всё ещё могу увидеть Ранпо-куна. Эдогаву Ранпо, который победил его второй раз подряд. Эдогаву Ранпо, у которого нет способности. Эдогаву Ранпо, который сказал: «Я с нетерпением жду нашего следующего состязания» — следующего, подразумевая, что будет следующий раз. Эдогаву Ранпо, чья фамилия Эдогава, а имя Ранпо, в отличие от того, во что этот наглец заставлял его верить целых шесть лет, только для того, чтобы Эдгар совершил ошибку, назвав его по имени, и чтобы ему было неудобно теперь говорить Эдогава-кун, особенно после того, как Ранпо пожаловался, что он слишком формален. Эдогава Ранпо. Эдгар включает телевизор — новостные каналы кричат о падении Моби Дика, а значит, и Гильдии. Некоторые репортёры говорят о том, во сколько обойдутся Йокогаме ремонтные работы; некоторые — о том, как Вооружённое детективное агентство в одиночку победило Гильдию, самое страшное тайное общество всех времён, организацию эсперов, покончившую со всеми прочими, и так далее; некоторые — о том, что именно из-за Вооружённого детективного агентства Йокогама сейчас находится в разрухе, что, как полагает Эдгар, не совсем неправда, и что именно они должны покрыть расходы. В основном, всё, на что он может смотреть, это останки Моби Дика, выловленные и увезённые для исследования, изучения и, в конце концов, утилизации. Если Эдгар закроет глаза, сможет представить, что находится в своей комнате на дирижабле: пол слабо грохочет под ним, ручки и бумаги разбросаны по столу, головка цветка покачивается у окна. Тонкие шторы задернуты, но солнечный свет всё ещё проникает сквозь них. Снаружи доносятся голоса других членов организации, которые занимаются делами или спорят о каких-то мелочах. Другие члены. Он открывает глаза и продолжает ходить взад-вперёд — он не заметил, что остановился. Он шагает, шагает ещё. Нет ничего лучше, что помогло бы ему отвлечься от мыслей и одновременно сконцентрироваться на том, на чем нужно сконцентрироваться. Куда отправиться дальше? Он знает, что сейчас может сделать десятки вещей: переехать в другую страну, сменить имя, не попадаться на глаза чиновникам, пока они не забудут о нём и его принадлежности к Гильдии, а потом делать всё, что захочется. (Он не помнит, когда в последний раз у него было столько свободы.) Или… или. Звонок в дверь. Эдгар чуть не столкнул Карла и его миску с хлопьями со стола — енот пискнул в знак протеста и перебежал на другую сторону стола, прихватив с собой свою миску. Просто член Гильдии, пытается сказать он себе, наверное, пришёл для… перепроверки, или что-то в этом роде, или, может быть… Незнакомцы, говорит клочок бумаги, который он оставил под ковриком у двери. Их двое. Чёрт, думает Эдгар. Он закрывает глаза и пытается посмотреть через лист, но его тупая часть мозга не учла, что сквозь коврик ничего не видно, поэтому он оставляет тщетные попытки и ищет другой вариант. В другом конце зала висит старый плакат с рекламой какого-то фестиваля; немного далековато, но этого должно хватить, чтобы понять, действительно ли это незнакомцы. Он ищет его, протягивает руку, сгибает пальцы — и хочет ударить себя, когда видит Ранпо, прежде всего. Он не незнакомец, немедленно сообщает Эдгар листу на входе. Лист хмыкает. Тогда кто же он? Действительно, кто он. Эдгар возвращается к плакату — другой мужчина, гораздо выше ростом и с длинными светлыми волосами, завязанными в тугой хвост. Куникида Доппо из детективного агентства — его способность Поэзия Доппо, если Эдгар правильно запомнил информацию (а обычно это так). Суровое выражение лица делает его намного старше, чем он есть на самом деле, но Эдгар не в состоянии судить об этом. Он… Ранпо-кун. Но другой — незнакомец. Ты… чувствуешь злые намерения? Что? Откуда мне знать? Они только что появились здесь и говорят о том, что это очень опасно и всё такое. Слушай, если я буду твоим охранником, можно мне хотя бы пост получше? Под этим дурацким ковриком жарко и душно, чтоб ты знал! А люди наступают на меня, не считаясь с моими чувствами! Это очень больно! Другое место будет позже, хорошо? Эдгар судорожно ищет какое-нибудь оружие — «опасно», значит, они готовятся к драке с ним, не так ли, они планируют взять его под стражу, раз уж знают его способность и уверены, что никто из членов Гильдии не придёт ему помочь, как он мог подумать, что у них с Ранпо вдруг всё наладится после того, как тот только что пытался его убить, господи, но тут снова звонит дверной звонок, высокий и пронзительный, Эдгар хватает блокнот и, очень осторожно, с усилием открывает дверь. Она на цепочке и распахивается внутрь, так что он может, по крайней мере, не снимать цепочку и спрятаться за дверью. Эдгар сомневается, что это будет реальной защитой от сотрудников Агентства, но это уже что-то. — В чём дело? — пробормотал он в качестве приветствия. — По-кун! — Ранпо почти кричит, Куникида хмурится ещё сильнее, а Эдгар едва не отпрыгивает от двери. — Почему ты прячешься? Думаешь, мы собираемся напасть на тебя или что-то в этом роде? Да ну. Я здесь только чтобы узнать твой номер! Короткая пауза — Эдгар дает мозгу ещё секунду на перезагрузку, прежде чем ответить. — Что? — вообще, это не очень хороший ответ, но разве можно его винить. — Твой номер. Типа, номер сотового. У тебя есть сотовый. Разве нет? Ты не можешь позволять себе жить в этой дорогой квартире и не иметь сотового телефона, мне всё равно, если это для того, чтобы тебя не отслеживало правительство или ещё для чего-нибудь, потому что ты член Гильдии, — Ранпо делает вдох, и Эдгар использует это время, чтобы снова включить голову, потому что она, похоже, не обрабатывает пулемётную очередь слов Ранпо. — В любом случае, номер. Давай. Не так уж сложно назвать несколько цифр. — Я же говорил, что это бессмысленно, Ранпо-сан, — ворчит Куникида. — Это не так! По-кун, докажи, что он не прав. — Зачем тебе мой номер? — спрашивает Эдгар. Его голос звучит слишком слабо, чтобы воспринимать его всерьёз. Ранпо моргает, его глаза открываются на мгновение, затем снова закрываются. — А почему нет? Я же сказал, что будет следующий раз. Или у тебя больше нет для меня загадок? Невозможно, потому что это было бы слишком скучно для тебя, так что, очевидно, у тебя есть ещё. — З…Загадки. — Дедуктивные игры! Ты обещал, что сделаешь для меня ещё! — Не помню, чтобы давал подобные обещания, — говорит Эдгар, но по какой-то безумной причине его губы растягиваются в подобии улыбки. Возможно, это просто какой-то странный тик. Болезнь от долгого пребывания на чужой земле. Наверное, так и есть. Ранпо скрестил руки. — Поверь мне, По-кун, ты не хочешь, чтобы я злился. Не тогда, когда ты такой интересный. — Интересный? — Эдгар повторяет, как бы проверяя слово — оно медленно и плавно скатывается с языка, как шатко стоящий камень, опрокидывающийся, чтобы упасть в текущую реку. — Почему? — Ну, это же ты написал файлы по Моби Дику, верно? Не отвечай на этот вопрос, потому что я знаю ответ, я теперь видел твой почерк. Они были хороши, всё подробно и конкретно; именно то, что нам было нужно, чтобы проникнуть на вашу базу. Большое спасибо, кстати, это было почти слишком просто. — Это было не так, — вздыхает Куникида. — Итак, — продолжает Ранпо, не давая и намёка на то, что услышал коллегу. — Я понял, что единственный человек кроме тебя, который может составлять настолько детализированные планы, — я. Поэтому дай мне свой номер, потому что ты интересный и, похоже, ты из тех людей, которым нужно напоминать, чтобы они писали для меня больше книг. — Обычно люди платят за это, — замечает Эдгар. — Обычно люди не попадают в книгу, рискуя умереть там, так что думаю, это неплохой баланс. Эдгар тяжело выдыхает — маленькая ухмылка на лице Ранпо показывает, насколько ему нравится эта нелепая перепалка, и Эдгар солгал бы, сказав, что не находит её… ну, интересной. На мгновение он крепче сжимает блокнот; было бы легко отправить их обоих в одну из его других работ, где нет загадки, которую нужно разгадать, только жгучая, кипящая ненависть, ждущая жертву, чтобы вонзить в неё свои зубы. Это было бы легко — ему нужно только приподнять её на кратчайшие секунды, согнуть пальцы, потянуться к этой силе… — Не двигайся. Пистолет направлен на него, рука вытянута над цепью. Конечно. — Я и не собирался, — говорит Эдгар, удивляясь тому, как спокойно звучит его голос, несмотря на оружие перед лицом. Он видел, как рука Куникиды Доппо двигалась, как приглушённое зелёное свечение с листа бумаги превращалось в огнестрельное оружие. На секунду он задаётся вопросом, почему не захлопнул дверь перед их носом или не пригнулся, чтобы избежать обещанного выстрела — на секунду он задаётся вопросом, не потому ли, что увидел блокнот и подумал: это мне не навредит. Куникида наклоняет голову, ровно настолько, чтобы Эдгар мог смотреть ему в глаза через щель в двери. — Брось свой блокнот. Эдгар кладёт его на пол, потому что он не варвар, и блокнот будет жаловаться несколько часов подряд, если он будет так с ним обращаться. Затем он поднимает руки, чтобы показать, что они пусты (что не так уж и важно — к его карманам это не относится). — Я не буду нападать, — говорит он, оставаясь спокойным и собранным, как человек, находящийся совершенно вне ситуации. Опасность и смерть — старые друзья; уже давно он не чувствовал себя с ними неуютно. — Нет, не будешь, — говорит Ранпо, ничуть не удивлённый и не встревоженный таким поворотом событий, напротив, он облизывает леденец, словно всё это очень занимательное шоу, концовку которого он уже знает. — Я же говорил, Куникида-кун, он не представляет угрозы. А даже если и так, я с ним справлюсь. Эдгар сопротивляется желанию закатить глаза. — Так ты дашь мне свой номер? Я проделал весь этот путь не для того, чтобы Куникида-кун напал на тебя без веской причины. — Без веской причины? — рявкает Куникида — впечатляюще, но его пистолет не дрогнул, а взгляд не оторвался от Эдгара. — Ты говоришь о бывшем члене Гильдии. Точнее, с ним. Он буквально несколько часов назад пытался убить тебя! — Но это была бы интересная смерть, — хмыкает Ранпо и возвращается к Эдгару. — Ну, номер? Если что, это позволит нам следить за тобой, ну, знаешь, чтобы понять, не замышляешь ли ты ничего плохого, не пытаешься ли восстановить Гильдию или что-то в этом роде. Не то чтобы я так думаю, — добавляет он, — но вероятность есть. Небольшая, но вероятность. Медленно, так, чтобы Куникида видел каждое его движение, вплоть до угла, под которым находится его рука, Эдгар достаёт из кармана телефон и открывает его, чтобы показать свой номер. Ранпо едва моргает, глядя на строку цифр, и говорит: «Хорошо, спасибо, пока». — Ты так быстро его запомнил, — это не вопрос. — Да. Честно говоря, ты должен быть польщён, что я пришёл сюда лично, чтобы спросить тебя, когда я мог бы просто взломать правительственную базу данных или что-то типа того и узнать всё самостоятельно, — он делает паузу и хмурится. — Почему я этого не сделал? Это был бы интересный розыгрыш. — Может, потому что это невежливо, — предполагает Эдгар. Куникида наконец-то опускает пистолет, и Эдгар делает то же самое со своими руками — они начали болеть, а это верный признак того, что ему нужно больше упражнений, чем он думает. — Ты понимаешь, что меня не волнуют манеры? — Тогда, возможно, потому что я бы сразу понял, что это ты, если бы ты попытался, — пересматривает Эдгар, сдерживая то, что похоже на очередное подёргивание губ. Это действительно очень странный мимический тик. Ранпо, с другой стороны, озорно ухмыляется. — Увидимся позже, По-кун. Эдгар считает, что бессмысленно просить его номер, учитывая, что он ему не особо нужен, раз у Ранпо уже есть его. Он продолжает наблюдать через плакат на стене, как Ранпо и Куникида идут по коридору и в конце концов исчезают из виду, споря о безопасности, мерах предосторожности и перевозбуждении. Эдгар продолжает ходить взад-вперёд, пока они не покидают пределы жилого дома, затем ложится на кровать и открывает свой блокнот. — Извини за это. За что, за слишком суровое обращение со мной? Рад, что ты заметил! Эдгар кашляет от смеха, когда Карл забирается к нему на одеяла. — Что ты о них думаешь? Ну, блокнот, который держал блондин, конечно, привлекает внимание. Хотел бы я пообщаться с ним побольше. — Ты смешон. Да, а ты владеешь мной, так что это говорит о тебе? Он рассеянно перелистывает страницы, Карл дремлет у него под боком — на страницах по-прежнему приклеены газетные вырезки давних лет об исчезновении Дэвида По и смерти Элизабет По, фотографии в рамке «ВЫ ВИДЕЛИ ЭТОГО РЕБЁНКА?». Он смотрит на себя семилетнего, с румяными щеками и искренней улыбкой, и поднимает глаза к стоящему рядом зеркалу. Куда всё это делось, думает он. Он смотрит на свои запавшие серые глаза, лишённые цвета при тусклом свете, смотрит на своё осунувшееся лицо и на то, как кожа обтягивает кости. Куда всё это делось. Он полагает, что это не самый трудный вопрос на свете, если его ещё можно назвать вопросом. Этот блокнот, возможно, самый старый из всех, что у него есть, тот, что остался с ним на десятилетие — он полон как газетных вырезок, так и старых записей, в основном плохо составленных стихов или идей рассказов, которые он должен был записать, пока не забыл. Тёмные стихи, которые светятся чёрным, когда он прикасается к ним, теснятся между страницами, и почти в каждом из них лежит труп или пять. Но тут и там встречаются каракули о прошедшем дне, хотя Эдгар едва помнит, о чём они были. Ройстер втиснуто на полях и едва разборчиво, потому что там потекли чернила. Он лежит и повторяет это имя снова и снова, гадая, как сейчас поживает Ройстер. Ты в порядке? спрашивает блокнот через некоторое время. Обычно ты так не предаёшься воспоминаниям. — Думаю, я хочу ненадолго остановиться, — бормочет он, стараясь не разбудить Карла. — Чтобы… сделать паузу. Сделать паузу и… отдохнуть. Я вернусь в Америку, решает он, но не сейчас. Не сейчас. Я решу, что мне делать, позже. А пока… — Разбуди меня, если кто появится, — говорит он листу под ковриком, а потом засыпает.