and all i loved, i loved alone

Ранпо врывается в дом чуть больше недели спустя, его единственное предупреждение — сообщение о том, что он в 5 минутах ходьбы, и больше ничего. Эдгар ругается, пинает небольшую кучу грязного белья под кровать и прыгает в ванну. Предсказуемо, Ранпо приходит по меньшей мере через десять минут, уже после того, как Эдгар принял самый быстрый душ в своей жизни и поспешно спрятал под одеялом своего плюшевого кота. Сначала он через плакат слышит, как Куникида ворчит о том, что это нарушает его расписание, и Ранпо действительно следует согласовывать свои визиты, если он собирается постоянно таскать Куникиду с собой. Потом раздаётся звонок в дверь, и Эдгару приходится притворяться, что его волосы уже высохли, когда он открывает её, но он колеблется лишь мгновение, прежде чем снять цепочку. — Ранпо-кун, — приветствует он; затем, подняв взгляд, — Куникида-сан. Куникида наклоняет голову в каком-то отрывистом кивке. — По-сан. — Войдёте? — спрашивает Эдгар — Ранпо уже вбегает в дом, чтобы поприветствовать Карла, почесывая его. Куникида выглядит так, будто само предложение для него — уже проблема. — Спасибо, но мне пора идти. Ещё немного, и я опоздаю на встречу на целую минуту. — Я приходил на известные мероприятия спустя часы после их начала, — кричит Ранпо из глубины квартиры. Эдгар пытается вежливо улыбнуться, но его лицевые мышцы протестуют, и он довольствуется полукивком, который, вероятно, выглядит точно так же, как-то, что сейчас сделал Куникида. У самого Куникиды, похоже, готова лопнуть вена. — Я вернусь ровно в шесть вечера, — говорит он, затем поворачивается на пятках и уходит из поля зрения. Эдгар закрывает дверь, вешает цепочку и следит за Куникидой через плакат, пока тот не скрывается в лифте. Нет причин для этого, но нет и причин не делать этого, а старые привычки трудно искоренить. — Ранпо-кун, — говорит Эдгар, как только возвращается в дом. Карл предсказуемо цепляется за лодыжки Ранпо и вообще ведёт себя как идиот, что Эдгар пытается передать только внешне. Карл, кажется, замечает это и бросает на Эдгара ну и ладно-взгляд. — Ты принёс рукопись? — Тебя волнует только это, не так ли? — Ранпо бросает бумаги на обеденный стол, хотя и с гораздо большей осторожностью, чем на прошлой неделе — во-первых, они приземляются не совсем сложенными, а во-вторых, на первый взгляд они не выглядят помятыми или испачканными едой, что далеко не то, чего ожидал Эдгар. — Удивлён? Знаешь, я хорошо умею следовать инструкциям, — поддразнивает Ранпо. Эдгар садится и пролистывает страницы, как потому, что хочет проверить остальные, так и потому, что хочет услышать, как она приветствует его после долгой недели. — Положительно потрясён. Ну что, как оно? — Нормально. Немного скучновато, но это потому, что я знал, что меня ждёт, — Ранпо пожимает плечами, устраиваясь на диване и чувствуя себя гораздо более комфортно, чем, вероятно, имеет на это право. — Есть ещё что-нибудь? Я зашёл не только для того, чтобы отдать это, знаешь ли. И сегодня выходной, так что не заставляй меня приходить сюда только для того, чтобы потратить своё воскресенье! — Ты так говоришь, как будто на самом деле работаешь, — если многочисленные сообщения, которые Ранпо посылает ему в рабочее время, являются хоть каким-то признаком, то очевидно, что этот человек почти ни дня в своей жизни не работал. — Ты хорошо меня знаешь. — Ты не можешь отрицать этого, не так ли? — Заткнись. Ну что, книги? Эдгар закатывает глаза, вспоминает, что это грубо, видит ухмылку на лице Ранпо и решает, что ему всё равно. — Подожди, — он закрывает рукопись и направляется в свою спальню, но останавливается, услышав шаги позади себя. (Они странно скрытные, лёгкие и совпадают с его собственными шагами — как будто он идёт по следу). — Эм, ты можешь подождать там, — медленно говорит он, поворачиваясь, чтобы посмотреть на пустой взгляд Ранпо. — Но мне скучно, — хнычет Ранпо. Эдгар не может сказать, что этого не ожидал. — И я ненавижу сидеть на месте. Это всего лишь твоя комната, По-кун, тебе не нужно прятать свои порножурналы или что-то в этом роде… — М-мои— — …честно говоря, ничто из того, что ты говоришь или делаешь, уже не может меня удивить. Дети и милые животные — вот твои слабости. Вот и всё! Это всё, что мне нужно знать о тебе! Ну и что, что ты любишь бондаж… — Я не— Откуда ты вообще это взял— — …или у тебя есть какой-то другой странный фетиш, о котором я не знаю. Для меня ты просто По-кун, — заканчивает Ранпо, невероятно гордый собой. При обычных обстоятельствах, не связанных с фетишами, Эдгара, вероятно, больше волновало бы последнее предложение, но в основном он пытается унять жар в щеках. — Во-первых, — начинает он с большим трудом, — даже если бы у меня был странный ф-фе-фетиш — а у меня его нет — ты точно не был бы первым человеком, с которым я бы об этом заговорил. Я бы вообще тебе не сказал. А во-вторых, у меня даже нет п-порножурналов. Они не были приоритетом. И до сих пор не являются. — О. Скучно, — Ранпо выглядит разочарованным. — Теперь у меня меньше аргументов, чтобы дразнить тебя. Но дай мне ещё несколько дней, и я узнаю, чем ты увлекаешься, ладно? — Нет. — Тц. Ранпо всё равно идёт за ним в его комнату и находит плюшевого кота меньше чем через минуту — Эдгар ничуть не удивлён. Он оставляет Ранпо ворковать над игрушкой на минуту, пока сам перебирает черновики, над которыми работал, как вдруг смех сзади прекращается, и тревожное чувство оседает на плечах. — Ранпо-кун, — говорит Эдгар, поворачиваясь к нему лицом — У меня, возможно, есть кое-чт… Его собственное лицо смотрит на него с газетной вырезки. ВЫ ВИДЕЛИ ЭТОГО РЕБЁНКА?, кричит заголовок десятилетней давности. Его блокнот — блокнот — в руках Ранпо, который держит его так, как Эдгар не привык, потому что никто, кроме него, не держал этот блокнот столько, сколько он его знает, и — вот статья о пропавших мальчиках, ещё одна о серийном убийце и эспере Эдгаре Аллане По, неаккуратно написанное стихотворение, которое он использовал всего два месяца назад, чтобы убить предателя Гильдии… Эдгар чувствует, как воздух вокруг них густеет, напряжение становится настолько сильным, что кажется осязаемым. Конечно, думает он. Он не уверен, кто они друг другу, считает ли Ранпо их знакомыми, друзьями или кем-то ещё, но Эдгар уже позволил себе составить некий шаблон — Ранпо пишет ему смс, обычно по поводу истории или чего-то глупого, а Эдгар отвечает, обычно через час, просто чтобы позлить. Его дни стали начинаться и заканчиваться текстовыми сообщениями, а он не заметил — ну, то есть, заметил, но предпочитал не обращать на это внимания, позволять этому продолжаться, пока не стало почти странным не получить сообщение от Ранпо. Но есть история, есть неоспоримые факты о них двоих — Эдгар ненавидит его, Эдгар пытался убить его и ещё одну сотрудницу Агентства, и Эдгару это почти удалось. Они не должны вести беседы о загадках, метафорах и печенье. Они не должны ходить друг к другу в гости. И уж точно они не должны быть друзьями. И всё же Эдгар думал, что это может произойти, каким-то образом. — Мне жаль, — говорит он, потому что в его голове звучит только это твоя вина, только Ты сделал это сам, только Ты открываешься кому-то, любишь его и думаешь, что достоин любви после всего, что сделал, а потом он поворачивается и наносит тебе удар в спину. Он думает о тех случайных прикосновениях, о тех нежных поцелуях, о трёх словах, на которые натыкался его язык и пытался выплеснуть их на твёрдый бетон, пока Ройстер не сказал «мне жаль» — те же самые слова, произнесённые совсем иным голосом. Он использует это извинение, потому что всё остальное, что стоило бы сказать, объяснение, которого заслуживает Ранпо, умирает на языке, как цикады летом — Ройстер выбрал эти слова, как убийца — нож. Эдгар глубоко вдыхает, но воздух выходит слишком быстро, и лёгкие кажутся слишком маленькими для всего кислорода вокруг — он прижимается спиной к стене позади, смотрит вниз, уставившись в пол, и не может думать, не может смотреть Ранпо в лицо, потому что что он может сказать… — За что ты извиняешься? — спрашивает Ранпо. Тишину в комнате нарушает лишь рокот транспорта снаружи. — Это просто ты. — Что? — хрипит Эдгар. Воздух кажется таким тяжёлым, и ему хочется куда-нибудь сесть, потому что он сомневается, что его ноги смогут держать его и дальше. — Это просто ты, — повторяет Ранпо, но смысла в этом не больше, чем в том, что он сказал в первый раз. Он закрывает блокнот и кладёт его на прикроватную тумбочку, затем прислоняется спиной к стене напротив Эдгара. Эдгар рад, что он не попытался подойти ближе — в комнате и так душно. — Мне всё равно, — продолжает он. Его голос не сильно изменился, разве что стал менее игривым. — Скольких людей ты убил, убежал ли ты от своей семьи, всё равно. Ты — эспер. Это не то чтобы редкость. — Тебе всё равно? — бормочет Эдгар. Он хватается за стол рядом с собой, чтобы устоять, и чтобы комната перестала вращаться, дабы он смог снова дышать. — Я могу убить тебя. Прямо сейчас. Открыть блокнот и просто… — его рука двигается, может быть, осознанно, может быть, нет, и он чувствует, как знакомая сила собирается на кончиках пальцев, готовая вырваться на свободу, готовая погасить свет в этих зелёных глазах. — Заставить тебя исчезнуть. Ранпо насмехается. — Нет, ты не сможешь. Ты уже пытался, помнишь? Хорошая попытка, По-кун. — Кроме того, даже если бы ты втянул меня в свою книгу, поэму или во что угодно, я бы нашёл выход. Фишка твоих миров — они избавляют от способностей, но это означает, что для того, чтобы выбраться из них, способность не нужна, — Ранпо снова раскрывает блокнот и перелистывает его на первую страницу, где беспорядочными каракулями Эдгара написано его имя. — Ты можешь попытаться убить меня, — говорит он, голос лёгкий, — но попытаешься ли? (Я не ненавижу тебя. И я знаю, что ты не убьёшь меня. Ты не плохой человек.) Эдгар не отвечает, не может ответить, когда горло готово разорваться, поэтому он отворачивается и хватается за край стола так сильно, что руки начинают болеть. Ранпо ничего не говорит, к счастью — кажется, что одно-единственное слово может забрать весь кислород в комнате, а дышать и так трудно. Он смотрит на стол, на разбросанные на нём листы, на авторучку, которую Луиза купила ему на день рождения, на кончики пальцев, всё ещё полные силы. Он закрывает глаза, вспоминает ту историю шестилетней давности — как она умоляла его убить Ранпо, — и книгу, над которой он так долго корпел, как она спрашивала, ты собираешься его убить, как будто на этот вопрос у Эдгара был другой ответ. В тот раз он ответил «да». Когда он оборачивается, Ранпо всё ещё стоит на месте, его рука всё ещё лежит на блокноте. Он смотрит на Эдгара с нехарактерно серьёзным видом, пока, наконец, не скрещивает руки. Его блокнот захлопывается, пожелтевшие листы потрескивают от возраста. — Итак? — Что? — выдавливает Эдгар. Его лёгкие уже не так сильно сжимаются, горло не так сдавлено. Воздух всё ещё кажется разреженным, но он может дышать, и на данный момент этого достаточно. — Итак, что ты собирался мне показать? Я ведь пришёл сюда не для того, чтобы скучать, верно? — О-о. Эм. Точно, — Эдгар указывает рукой на тонкую пачку листов, скрепленную скрепкой — черновой вариант очередной идеи, бо́льшая часть которой была написана глубокой ночью, когда муза отказывалась покидать его. Он отходит в сторону и даёт Ранпо быстро пролистать её, а сам обнаруживает, что дышать стало легче, грудь расслабилась. Капля воды с его всё ещё мокрых волос стекает по шее, и это как-то освежающе прохладно в ставшей вдруг душной комнате. — О-она не… з-завершена… — Твою мать, он прочищает горло и пытается снова. — Она ещё не совсем завершена. Но, эм. Идея е-есть. Ранпо не подает вида, что услышал, только спрашивает: «Что за заикание?». В его тоне нет раздражения или осуждения, только что-то похожее на любопытство. — Это… — Эдгар дёргает выбившуюся нитку на свитере. — Просто. Я не знаю. У меня это было какое-то время. Я думал, пройдёт само собой, но оно возвращается всякий раз, когда… — когда мне страшно, должен был сказать он, но годы научили его, что страх и всё, что хотя бы смутно связано с ним, — это то, чем враг нанесёт ответный удар. — Возвращается случайно. Когда он поднимает глаза, Ранпо смотрит прямо на него, а не на листы; Эдгар знает, что он заметил промах и, вероятно, сам заполнил пробел, но он не может заставить себя беспокоиться. Если бы он действительно хотел что-то скрыть от Ранпо, он бы не позволил этому так легко раскрыться. — Разве это никак не исправляется? — спрашивает он. — Например, терапией или чем-то таким. — Мои родители не сочли это важным, — Эдгар беспокоится о своей нижней губе — о нервной привычке, которую обычно скрывает, но он считает, что на этот раз ему это не нужно. Мои родители. Он не помнит, когда в последний раз произносил эту фразу или вообще упоминал о своих родителях. О ком он вообще говорит — о папе с его грозовым взглядом или о матери с её цветочно-мягким голосом? В конце концов, это не имеет значения, не тогда, когда они оба ушли и далеки от того, что Эдгар может захотеть им сказать. — О, — Ранпо опускает взгляд на листы, а затем ухмыляется Эдгару. — Это не так уж плохо. Есть много сюжетных дыр, но я могу сказать, ты писал это в два часа ночи, верно? К тому же, думаю, мне нравятся некоторые из персонажей, они выглядят забавно. Есть что пожевать? Эдгар нехотя достает пудинг, который он берёг для особого случая — впрочем, он и сам не знает, что считать особым случаем, когда у него не так уж много дел. Ранпо уничтожает половину сладости менее чем за пять минут, при этом указывая на ошибки в тексте, которых Эдгар не заметил, а их, на удивление, не так уж и много. Когда Ранпо заканчивает придираться и, соответственно, есть, он ложится на спину и пристально смотрит на страницы. Эдгар позволяет ему делать это в течение нескольких минут, слушая, как рукопись говорит о том, что этот парень на самом деле довольно умный, ну, ты понимаешь, когда, наконец, тишина становится некомфортной. — В чём дело? — Как думаешь, ты мог бы снова поместить меня в одну из своих историй? Эдгар рад, что у него в руках ничего не было, потому что он бы точно уронил это и отдавил себе ногу. — Ч-что? — Ты меня слышал. Я не повторяю. — Э-э. Я-я слышал тебя, но… — Эдгар отворачивается и опускается на стул — он даже не может сесть на собственный диван, потому что Ранпо занимает всё пространство. Он смотрит на Ранпо, видит ярко-голубые глаза вместо зелёных, вспоминает чистый голос, спрашивающий: Вы можете перенести меня в книгу?, вспоминает, что больше никогда не услышит этот голос. Никто не виноват, но всё равно почему-то кажется, что это вина Эдгара, как будто если бы он сделал что-то по-другому, внёс хотя бы самое маленькое, самое незначительное изменение, то это предотвратило бы смерть ребёнка. Ранпо толкает его ногой. — Алло, По-кун? — О-о, — он отгоняет мысли, но не смотрит на Ранпо, боясь снова увидеть голубые глаза. — Нет. Я не могу этого с-сделать. — Почему? — Это… — Небезопасно? — Ранпо сдвигается, и Эдгар поднимает глаза, чтобы увидеть, как он садится на диване, черновик всё ещё в его руках. Его хватка удивительно лёгкая, Эдгар не видит и не чувствует новых складок на листах. — Думаю, мы с этим разобрались. Я выбрался из одной твоей книги, могу выбраться и из остальных. А если не смогу — что кажется маловероятным… — он пожимает плечами. — Ты всегда можешь просто вытащить меня. — Ты не можешь просто… — Эдгар прикусывает губу и снова отворачивается, но Ранпо издаёт раздражённый, хриплый звук, и вдруг ему на подбородок ложится рука, заставляя его обернуться и посмотреть в глаза собеседнику. Эдгар даже не заметил, как Ранпо встал с дивана и подошёл ближе. Его первый инстинкт — отпрянуть, достать лист из кармана и затянуть туда Ранпо, потому что он не может вспомнить, когда в последний раз прикасался к кому-то, кроме Луизы и Люси, но… — Что не могу просто? — спрашивает Ранпо. …но его пальцы тёплые, и всё, что Эдгар может сделать — замереть на месте; его разум застрял между желанием отступить и желанием прильнуть к нему. Ранпо придвигается достаточно близко, чтобы их лица оказались рядом — слишком близко, возможно, для двух людей, находящихся наедине в тихой гостиной — но Эдгар не двигается. Не может, наверное. Эдгар сглатывает. Он смотрит, как Ранпо наблюдает за ним, зелёные глаза следят за движением его горла, возможно, всё ещё немного влажного от мокрых волос, прежде чем сказать: «Отпусти» — но вместо твёрдого тона, который он хотел использовать, выходит скрипучий шёпот едва громче дыхания. — Я… я не буду двигаться. Ранпо снова фыркает, но опускает руку — область, к которой он прикасался, пусть и небольшая, теперь кажется ледяной от отсутствия пальцев, но Эдгар старается не обращать на это внимания. — Что не могу просто? — повторяет Ранпо. Он не отходит назад и вообще не двигается, и Эдгар тоже остаётся неподвижным. Причин для этого нет, но нет и причин двигаться, и лицо Ранпо вблизи выглядит ещё более… более каким-то, его глаза острее, чем думал Эдгар, изгиб его рта ни разу не искривился в самодовольной ухмылке. Это нервирует, и Эдгар чувствует, что Ранпо это знает. — Т-ты не м-можешь… — Снова- — Ты не можешь просто… Просто т-так доверять мне. — Да? Почему нет? — Во-первых, — бросает Эдгар. — Я пытался убить тебя. Он не ожидал, что голос прозвучит так резко, но вместо гнева в его словах звучит паника, которая каким-то образом туда пробралась. Он не уверен, заметил ли Ранпо, но тот не выглядит удивлённым и не отстраняется, хотя брови его слегка изгибаются. — Опять? Мы только что говорили об этом. И Эдгар не уверен почему — может быть, потому что он говорит так спокойно и беззаботно, как будто это пустяк, но Эдгар всю свою жизнь жил с полностью противоположным мнением, и он не может удержаться, когда встаёт, ножки стула скрипят о пол. — Тебе всё равно? — практически умоляет он. — Неважно, насколько ты умён или насколько хороша твоя способность, всегда есть вероятность, что что-то может случиться, ты не можешь слепо доверять известному убийце, который чуть не убил тебя… — Эй, — вклинивается Ранпо, в его голос вкрадывается раздражение. — Ты не чуть не убил меня. Ты даже близок не был. — Проблема не в этом, — цедит Эдгар сквозь стиснутые зубы. Почему он не может понять? Почему он так мне доверяет? — Ладно, — Ранпо снова садится на диван и смотрит на Эдгара с раздражающе вызывающим выражением лица. — Я не знаю, почему ты так настойчиво говоришь, что убьёшь меня, когда я знаю, что ты этого не сделаешь, — говорит он, и Эдгару требуется время, чтобы правильно обработать эти слова. — Но это излишне и очень неприятно. Ты можешь убить меня. Прекрасно. Я знаю это. Ты не думаешь, что я могу убить тебя? Эдгар делает паузу. Лист в кармане становится теплее, словно там начала накапливаться энергия, готовясь к использованию. — Я… — Наверное, нет, — Ранпо дует губы, и это выглядит настолько по-детски и неуместно в данной ситуации, что Эдгару приходится снова сесть, чтобы собраться с мыслями. — Может, вначале ты думал, что я болтаю с тобой и всё такое только для того, чтобы заманить тебя в ловушку? Например, приглашая тебя в Агентство на вечеринку. Но в конце концов ты прекратил. Не так ли? Я был таким же, — он откидывается назад, заложив руки за голову. — Я был немного осторожен. У меня было несколько листов из блокнота Куникиды-куна, когда я впервые пришёл сюда. Но это было в основном потому, что Куникида-кун настоял, так что у меня не было выбора. Серьёзно? Эдгар не расслышал, но он и не пытался расслышать, он привык к голосам бумаг и к тому, как они отличаются от человеческих — почти все они лёгкие, воздушные и обычно пытаются привлечь его внимание, только если хотят предупредить об опасности, поэтому он не очень прислушивался. Он полагает, что оно тоже должно было молчать, если бы знало, что его целью будет кто-то вроде него. — И? — спрашивает он, когда Ранпо, кажется, не хочет продолжать. — И посмотри на меня сейчас, — Ранпо разводит руками. От резкого движения стихотворение в кармане становится ещё горячее. — Никакого оружия. Никаких листов из блокнота. Только мои очки и мобильный телефон. Знаешь, почему? Потому что я знаю тебя и доверяю тебе. — Ты не знаешь, — говорит Эдгар, но звучит как Ты не можешь знать. Ты не должен. Что ты знаешь обо мне? Мы едва знаем друг друга, я пытался убить тебя, я пытался убить тебя и всё равно, всё равно… — Не говори мне, что я знаю и чего не знаю, По-кун, ты поймёшь, что это очень глупо. А ты обычно не глуп. — Ну и ну. Спасибо. — Не за что, — Глаза Ранпо сужаются ещё больше, пока Эдгару не остаётся лишь зелёный отблеск. — Да ладно. Мы делились печеньем и тортом, всё в порядке. — Не думаю, что могу согласиться с этим критерием, — это абсурдно, но Эдгар всё равно чувствует, как расслабляется, даже если всё ещё не может понять, как Ранпо может так легко доверять ему, когда Эдгар не сделал ничего, чтобы заслужить доверие. Серьёзность исчезает из выражения Ранпо, сменяясь типичной наглой ухмылкой, и тепло в кармане Эдгара тоже начинает утихать. Ранпо просто пожимает плечами. — Почему тебя это так волнует? То, что ты можешь меня убить, или ещё что-то такое. Эдгар, наверное, должен был бы найти сарказм в этих словах раздражающим, но такое чувство, что он уже настолько привык к нему, что это больше не задевает. — Это опасно. — Ооо, так ты беспокоишься обо мне. — Дело не в этом, — вздыхает Эдгар, хотя и думает, что это может быть частью дела. Судя по самодовольному выражению лица Ранпо, он, вероятно, знает то, что Эдгар умалчивает, что просто бесит. — Моя способность не… не то, что используется просто для развлечения, — бормочет он, отводя взгляд. Поддерживать зрительный контакт во время этого напряжённого разговора было трудно, и он не хочет думать, почему, не тогда, когда знает, что может смотреть в глаза своим коллегам-преступникам и убийцам, не моргая. — Это опасно. Я опасен. Я не знаю, почему ты этого не понимаешь. — А как насчёт того, что я это понимаю, и мне всё равно? — предлагает Ранпо. Это не столько предложение, сколько факт. Он не говорит о том, что Эдгар не смотрит на него, что, впрочем, радует. — Честно говоря, По-кун, иногда ты бываешь таким тупым. Заставляет задуматься, действительно ли ты такой умный, каким кажешься. — Я убил десятки людей, а тебе всё равно? — Да хоть тысячи, — Ранпо закатывает глаза. Это раздражает, но почти всё, что делает Ранпо, раздражает в любом случае. — Я уже говорил тебе. Для меня ты просто По-кун. Окей? Эдгар хмурится. — Я… всё ещё не очень это понимаю. Ранпо стонет и ложится обратно на диван, проводя рукой по лбу в самой драматичной, театральной манере, которую Эдгар когда-либо имел честь наблюдать в своей жизни. — И ты называешь себя писателем? — Не надо оскорблений. Это всё ещё мой дом. — И что ты сделаешь? Выгонишь меня? — Да. Пауза. — Когда ты говоришь это так прямо, — ворчит Ранпо, — я не могу тебе не поверить. И ты, вероятно, достаточно бессердечен, чтобы действительно выгнать меня, не так ли? Куникида приходит ровно в шесть вечера, как и обещал, и Ранпо забирает черновик домой, не обращая внимания на отчаянные мольбы листов остаться с Эдгаром. — Кстати, ты хорошо украсил это место, — комментирует Ранпо перед уходом. — Мне очень нравится твой плюшевый кот. — До свидания, — говорит Эдгар, закрывая перед его носом дверь. Когда в квартире снова становится тихо, в фокус внимания попадают более тихие звуки, такие как царапанье Карла по ножке стола и перешёптывание бумаг. Особенно выделяется один голос, который, как Эдгар и ожидал, звучит более взволнованно, чем обычно. — Как дела? — спрашивает он, когда входит в свою спальню и рушится на кровать. Хм. Взяли в руки. Что там произошло? Ты на секунду стал каким-то странным, бормочет его блокнот. Он все ещё лежит на тумбочке, на которой Ранпо оставил его раньше, и Эдгару приходится встать, чтобы дотянуться до него и пролистать страницы, больше для того, чтобы утешить себя привычным действием. — Это просто. Знаешь… — он вспоминает тот солнечный полдень: только вышел из больницы, потерял блокнот, позже брошенный к его ногам. Это был первый раз, когда он услышал от Ройстера такой гневный голос, и он не может его винить, когда Эдгар лгал практически обо всем, кроме… — Это напомнило мне, — бормочет он, — о… том времени. А, с Тостером. — С кем? Ну, знаешь, с тем парнем. Эдгар выдыхает смешок. — Да, знаю, — его улыбка быстро исчезает, когда он вспоминает, как выглядел его блокнот на тротуаре — как мёртвая птица, подумал он. Позже, когда он проверял его, листы были смяты, порваны, наполовину вырваны из переплёта, и каждое новое повреждение, которое он видел, переворачивая страницы, было похоже на раны, открывающиеся на его собственных руках и ногах. — Что думаешь на сей раз? Что ты имеешь в виду? — Как ты думаешь… — получится, хотел спросить он, но это прозвучало слишком полным надежд. — Как думаешь… — я ему понравлюсь, но это звучит ещё хуже, и Эдгар в итоге просто вздыхает и опускает голову на руки. — Боже. Я не знаю. Блокнот фыркает. Это звучит ужасно похоже на Ранпо, и это настолько тревожная мысль, что Эдгар снова чуть не смеётся. Знаешь, что мне не понравилось в прошлый раз? — Эм. Что? Он заставил тебя думать, что ты этого не заслуживаешь. Верно? Он заставил тебя думать, что ты не заслуживаешь любви. — О. Это… — это потому, что я не заслуживаю, хочет сказать он, но его горло снова сдавлено, и кажется, что любое слово выдавит весь воздух из лёгких. Он ложится обратно, блокнот сползает на живот, и он массирует висок, пытаясь заглушить стук в голове. Это потому, что я этого не заслуживаю, думает он. Не после всего. Не после всего, что я сделал. Не после того, как закрыл папу в поэме, не после того, как забрал те первые пять жизней, не после всех тел, лежащих в том самом блокноте, с которым он сейчас разговаривает. Не после этой способности, этого проклятия, этого дьявола, свернувшегося внутри него. Ты заслуживаешь, знаешь, говорит блокнот, после того как они оба позволили тишине провисеть в воздухе достаточно долго, чтобы её можно было резать ножом. — Правда, — бормочет Эдгар. Это далеко не вопрос, учитывая, что ему не нужен ответ. Да, ага. Разве ты не слышал, что сказал этот Эдогава? Ему плевать на то, что ты сделал в прошлом. Ты можешь убить миллионы, а он всё равно будет таскать у тебя еду, не так ли? — Вообще-то он говорил о тысячах. Ты знаешь, о чём я. — Может быть, — Эдгар убирает руки и смотрит на потолок, считая трещины и составляя из них созвездия. Заслуживаю ли я любви после всего, спрашивает он себя и думает, нужно ли вообще задавать этот вопрос. Ответ не менялся уже очень, очень давно, с тех пор, когда слово «любовь» стало напоминать лишь тяжёлый взгляд, извинения и прошедшее время.

***

Иногда Эдгар просыпается и просто знает. А, думает он, это один из тех дней. Затем он закрывает глаза и погружается в беспокойный сон ещё на два часа, прежде чем Карл не начнёт лапать его лицо. Раньше этого было достаточно, чтобы он поднялся на ноги и принялся за работу, будь то в газетном агентстве или на борту Моби Дика, но со временем это лишь стало заставлять его ещё глубже зарываться в одеяла, пока Карл не устанет и не уйдёт. Сегодня он разглядывает свою комнату из-под одеяла, запечатлевая в памяти каждую мелочь, хотя уже запечатлел, просто на случай, если что-то случится и ему понадобится знать, сколько сантиметров отделяет его стол от кровати (тридцать восемь). Раньше ему приходилось вставать не позже обеда, больше потому, что он знал, что не может оставить Луизу одну — она бы заработалась до смерти, если бы ни он, ни Люси не напомнили ей, что нужно отдохнуть. Теперь нет ничего — ни обязанностей, ни обязательств, ни кого-либо, о ком можно было бы заботиться. Он вздыхает в подушку. В чём смысл, думает он. В чём смысл чего бы то ни было. Сколько раз он задавал себе этот вопрос, снова и снова, когда таскался по улицам или был нагружен работой в Гильдии? И сколько раз он давал на него ответ? Лучи полуденного солнца пробрались в комнату и уже согрели её, когда вибрация мобильного телефона выводит Эдгара из дрёма. скучно, гласит сообщение. Ранпо, очевидно, отказался от того, чтобы набирать хотя бы полузаконченные предложения. Других сообщений нет, что нормально — обычно Эдгар отвечает Хорошо, Тогда работай, Как книга? или ещё что-нибудь. Что угодно. Он кладёт телефон и снова смотрит на расстояние между кроватью и столом. Тридцать восемь сантиметров. В чём смысл. Приходит ещё одно сообщение, через минуту и тридцать три секунды после первого — терпение Ранпо не лопнуло. по-кун мне СКУЧНО, гласит уведомление, и вскоре после этого начинают приходить новые. ты там, ответь ответь ответь, ты занят работой, у тебя вообще есть работа. Эдгар смотрит, как уведомления всплывают одно за другим, но больше ничего не делает. Чувство вины тянет в груди, и лежащие рядом листы спрашивают, не собирается ли он ответить, чтобы телефон перестал вибрировать, но вместо этого он поворачивается лицом к стене. Вибрация продолжается периодически, в среднем с интервалом в пятьдесят секунд, и наконец прекращается через пять минут и двенадцать секунд — Эдгар надеется, что это потому, что он получил какое-то интересное дело для работы, или, может быть, коллега купил ему пакет с закусками. Это определённо что-то стоящее его внимания. В чём смысл? спрашивает он, но на этот раз адресует вопрос Ранпо. Какой смысл разговаривать со мной? Что я такого сделал, чтобы заслужить это? Почему ты пришёл и взял мой номер после того, как я пытался убить тебя, почему ты не ненавидишь меня, почему ты так стараешься, почему тебе не всё равно, в чём смысл? Он слышит, как его телефон вибрирует, один раз, затем снова замолкает — с покорным вздохом он поворачивается и поднимает его, только чтобы увидеть сообщение otw. Эдгару кажется, что он чувствует, как сердце выпрыгивает из грудной клетки на пол со слабым стуком. Он не специалист по аббревиатурам в тексте, но по этой он вполне может сделать вывод. Пожалуйста, не надо, отправляет он. Невероятное количество усилий требуется, чтобы напечатать эти несколько букв. Ответ приходит почти сразу.

о теперь мы разговариваем

Пожалуйста, не приходи.

ты не можешь указывать мне что делать ヾ(`ヘ´)ﾉﾞ

Разве ты не должен работать?

я им сейчас не нужен

Я всё ещё не думаю, что это хорошее отношение к работе.

по-кун ты буквально безработный не говори со мной об отношении к работе (눈_눈)

Эдгар массирует лоб в жалкой попытке побороть подступающую головную боль. Его телефон вибрирует снова, потом ещё раз, но он уже знает, что не может сказать ничего важного. В чём смысл? хочет спросить он. Зачем ты это делаешь? Но он не уверен, что Ранпо ответит, и, если быть честным, он не думает, что хочет знать. Поэтому вместо этого он набирает: Я сейчас не дома.

реал? где?

Занят

вау нет точки ты действительно занят хах ヽ(°〇°)ﾉ

Эдгар надеется, что это искреннее замечание, а не сарказм, потому что он намеренно не поставил точку, чтобы выглядеть более занятым, чем он есть на самом деле. Но Ранпо есть Ранпо, и видеть его насквозь — это в точности в его духе. Не приходи, добавляет он, просто чтобы убедиться.

ок ЛАААААДНО с тобой не весело

теперь я застрял в офисе оч спс (＃'Д')

когда ты вернёшься? мне будет скучно после работы сегодня (｡-︿-̀｡)

Поздно.

Обычно — всегда — он отправляет точное время, но он не хочет, чтобы Ранпо видел его сегодня, и, вероятно, в ближайшие несколько дней тоже. По всей комнате валяется нестиранное белье, разбросанные листы, возможно, мех енота там, где он не видит. Он не мыл посуду, причём почти весь вчерашний день, так что в раковине стоит груда грязных тарелок, и он уверен, что во всей квартире воняет, хотя и не может быть уверен — в общем, выдыхает он, это место — дерьмо. Но он не может заставить себя встать и что-то с этим сделать. Он всё равно не собирается никуда выходить, так что нет смысла стирать — он просто пропустит сегодня обед и ужин, так что нет смысла мыть посуду — нет смысла. Эдгар игнорирует входящие сообщения и ложится обратно, зарываясь лицом в подушку. Он знает, что не должен оставаться в таком состоянии. Он знает, что это нездорово, и ему, вероятно, следует встать и что-то сделать, и даже нет причин вести себя так, когда его жизнь больше не находится в постоянной опасности, и всё, о чём нужно беспокоиться, это Карл, нет причин чувствовать себя так, но… но. Всё кажется неправильным, и он так устал. Он думает о том, чтобы снова заснуть, но сейчас он слишком бодр, поэтому ему удаётся выползти из кровати на несколько минут — достаточно, чтобы привлечь внимание Карла и бросить ему последнее яблоко, оставшееся с недавнего похода в магазин. Карл ловко хватает его, но смотрит на него, вместо того, чтобы сразу приняться за еду. В чём дело? кажется, спрашивает он. — Напомни мне сходить за продуктами, — бормочет Эдгар, опускаясь обратно на кровать. Карл, естественно, не отвечает, вместо этого занявшись яблоком. Бумаги составляют ему компанию до конца дня — к счастью, ему не нужно говорить, они и так любят беспрерывно рассказывать о себе и своих историях. Он настраивается на каждую книгу на полках, на каждый лист бумаги на столе, на всё, что имеет голос, слушает и рассеянно бормочет, когда они проверяют, не спит ли он ещё. Дневной свет начинает переходить в более тёплый оттенок оранжевого, настолько, что Эдгар может сесть и откинуть шторы, чтобы посмотреть на закат через стеклянные балконные двери. Над головой пролетают маленькие чёрные силуэты — птицы, вероятно, воро́ны, учитывая, насколько они распространены в Японии. Он кормит нескольких из них тем, что у него есть под рукой, каждый раз, когда ему приходится выходить на улицу. По какой-то прихоти он выходит на крошечный балкончик, где обычно развешивает сушиться свою одежду — холодный ветерок шевелит какие-то бумаги внутри. Эдгар немного копается в своей комнате и находит горсть арахиса, чтобы оставить его на маленьком столике снаружи, и не прошло и нескольких минут, как на перила приземляется ворона и с любопытством каркает ему. — Привет, — приветствует он, голос грубый от долгого молчания — даже от одного этого слова кажется, что его грудь может сдавить, но он выдерживает, когда ворона не улетает. — Голодна? Ворона сначала осторожно ковыряется в арахисе, потом каркает и разгрызает клювом скорлупу, с восхитительной скоростью проглатывая орех. Эдгар подтаскивает стул поближе, чтобы сесть рядом со столом, в то время как ещё одна, две, четыре вороны слетаются вниз, чтобы присоединиться. Это мило, думает Эдгар, и знакомо — кажется, что так давно он сидел у окна в трактире и кормил воронов остатками обеда. Неужели прошло семь лет? Восемь? Карл выходит через несколько минут, толкает его лодыжку, пока Эдгар не подхватывает его и не берёт на руки, мягкий мех согревает обветренные руки. Воро́ны наблюдают за ними с минуту, затем, видимо, сочтя Карла не опасным, продолжают свой маленький пир. — Что мне делать, Карл? — бормочет Эдгар, рассеянно поглаживая енота по голове. — Все кажется таким… ну, знаешь, как будто это… не стоит того. Карл смотрит на него, но выражение его маленькой мордочки нечитаемо. В этот раз Эдгар полагает, что он не может проецировать то, что чувствует, на своих питомцев. — Наверное, мне не стоит постоянно задавать тебе такие вопросы. Да, не стоит. Карл покусывает его запястье, не настолько сильно, чтобы было больно. — Но это… нормально? Наверное? Сидеть здесь. Холодно. Заходи. — Хорошо. Ладно. Он ещё немного ждёт, пока закончится арахис и воро́ны улетят, и только потом идёт в дом, закрывая за собой балконные двери. Однако в комнату пробрался холод, и Эдгар вздыхает, снова укрываясь одеялом, а Карл запрыгивает на него, чтобы свернуться калачиком. Тупая боль голода в желудке не даёт уснуть, но одна мысль о приготовлении ужина причиняет физическую боль, поэтому он закрывает глаза и пытается снова погрузиться, по крайней мере, в лёгкую дрему. Звонок в дверь. Почти сразу после этого его телефон пикает. открывай, пишет Ранпо. Эдгар стонет. Отправлять Ранпо смс, чтобы он ушёл, не очень-то эффективно, поэтому Эдгар переодевается в последний чистый свитер и брюки, которые у него есть, и идёт к входной двери, чтобы осмотреться через плакат. Это Ранпо, всё в порядке, руки скрещены на груди и вид нетерпеливый. Куникиды там нет, в кои-то веки — у того, вероятно, есть дела поважнее, чем сопровождать коллегу куда-то в шесть часов вечера. Эдгар приоткрывает дверь, не снимая цепочку. — Ранпо-кун, — бормочет он. Он чувствует, как у него пересыхает во рту, как только эти зелёные глаза встречаются с его глазами сквозь занавес чёлки. — Так ты здесь, — говорит Ранпо. В его голосе чувствуется волнение, но Эдгар не может точно определить эмоцию. Может, нетерпение? — Чем ты был так занят, По-кун? Собеседованием? — Нет. Я ходил за п-продуктами, — неплохая ложь. Край губ Ранпо загибается вниз, и Эдгар решает, что это, вероятно, была довольно плохая ложь. — О, правда, — говорит он, затем качает головой и вздыхает. — Неважно. Впусти меня! Я принёс черновик. Мы можем поработать над ним внутри. — Ч-что? — Черновик… — Нет, Ранпо-кун… — Эдгар отворачивается, чтобы спрятать лицо за дверью, глубоко вдыхает, прежде чем снова заговорить. Если он будет смотреть в эти глаза дольше, его горло полностью сдавит. — Сейчас не лучшее время. Я устал, и… и уже поздно. Может, через пару дней? — он делает секундную паузу, достаточную для того, чтобы Ранпо что-то сказал — когда он не говорит, Эдгар сглатывает и добавляет: «П-пожалуйста?» — но его голос жалко дрожит, и он закрывает рот, чтобы не споткнуться на новых словах. Ранпо хмыкает. — А почему сейчас не лучшее время? — Я не могу… — Дыши, дыши, дыши… — Это н-не… я п-просто… — Блять… — Я… я… — но он не может дышать, и слова снова не выходят, дрожь его голоса распространяется по всему телу, пока ему не приходится держаться за ручку двери, чтобы не рухнуть вперёд, и он не может перестать дрожать, и он не знает почему, это просто слишком, но он не может позволить Ранпо снова увидеть его таким, жалким и сломленным, испуганным ребёнком, прячущимся от грозы… — По-ку… Незнакомка, предупреждает лист-охранник. Опасная. И быстрая. Ему требуется слишком много времени, чтобы снять цепочку с двери — он видит точный момент активации способности незнакомки, потому что зелёный цвет глаз Ранпо тускнеет, как изумруды в тени, и всё его лицо словно замирает. Эдгар хватает его за запястье и втаскивает в квартиру, расценивая удивлённый возглас как хороший знак, и пытается закрыть дверь, но та, кто находится снаружи, тут же распахивает её. (Что это была за способность? Не мгновенная смерть, но это было какое-то изменённое состояние сознания — или, может, общее ослабление? Что можно сделать, чтобы избежать этого? Не зрительный контакт, не близость — она прямо здесь — физический контакт?) Что-то белое выныривает из-за двери — рука (маленькая, хрупкая, принадлежащая девятнадцатилетней американке), пытающаяся обхватить его запястье. Эдгар отпрыгивает, дверь распахивается и ударяется о стену рядом с ним. — Ты, — рычит девушка, стоящая снаружи, — ты его… — и она снова протягивает руку, пальцы похожи на когти; с такого расстояния Эдгар видит, как вены на её руках превращаются из бледно-зелёных в иссиня-чёрные, способность активируется с физическим контактом, но все инстинкты самосохранения, отточенные годами пребывания на волоске от смерти, меркнут при осознании того, что Ранпо находится прямо за ним. —можно, но я не могу, я не могу, я не должен, я сказал, что никогда не сделаю этого, нет, но это практично и безопасно и это сработает и он будет в порядке потому что это то для чего она создана но это опасно я опасен я могу ранить его я могу ранить его — и эти ногти такие острые— Нет времени думать, только действовать, поэтому Эдгар разворачивается спиной к девушке и суёт блокнот в лицо Ранпо. — Прости, — говорит он, не уверенный в том, что правильно подобрал слова, и всё, что он улавливает, это удивление на лице Ранпо и зачатки «По-кун» на его губах, прежде чем ярко-белый «Чёрный кот на улице Морг» затягивает его в поэму — безопасную, она безопасна, она о цветах — а затем холодные, холодные пальцы сжимают его запястье, и всё немеет. Как будто всё в мире встаёт не на свои места. Его зрение взрывается головокружительной гаммой цветов, чувства обостряются и притупляются одновременно, вся сила утекает из него, как вода, стекающая в канализацию, — и эти ледяные холодные руки всё ещё на его коже, их хватка настолько крепкая, что кажется, они могут оставить следы на его руке. — Эдгар Аллан По, — рычит голос, кривясь на каждом слоге. — Член Гильдии и убийца. Отойти, думает он, оторвать её, отойти, затянуть в книгу. И всё это имеет смысл, имеет, но он не может шевелиться, его конечности болезненно обездвижены. Всё труднее и труднее думать, когда голова раскалывается, а цвета такие яркие, что мучают… — Я тебя знаю? — выдыхает он сквозь стиснутые зубы. Блокнот всё ещё в его руках — он успел прижать его к груди прямо перед тем, как девушка схватила его, но если он не может даже пошевелиться, чтобы открыть его на другой странице… — Ты убил его! — кричит она ему прямо в ухо — в сто раз громче, чем следовало бы, и его голова звенит от боли. — Джордж Оруэлл — ничего не напоминает? Он был моим лидером, нашим лидером, и мы просто пытались отомстить Гильдии за всё, что они с нами сделали, за всё, что ты с нами сделал! Она всё ещё кричит, и это больно, его ухо начнет кровоточить, если она продолжит в том же духе, но он всё ещё не может пошевелить чем-то, кроме рта. Оруэлл? Имя знакомо, и ему требуется ещё доля секунды, чтобы вспомнить, кто он — Джордж Оруэлл, способность «1984», по сути, контроль сознания с иногда длительным эффектом; лидер зарождающегося тайного общества под названием «Партия». Он был шпионом на борту Моби Дика, и Эдгар убил его маятниковой секирой. Значит, член Партии, думает он, но что-то в этом не так — чего-то не хватает. — Ты хоть помнишь, кем он был? — шипит она. Что-то холодное прижимается к его шее, и Эдгару не нужно смотреть, чтобы понять, что это нож. (Чистый. Пахнет кровью. Определённо был использован.) — Или ты убил так много людей, что их жизни перестали иметь для тебя значение? Каковы непосредственные и очевидные эффекты её способности? Невозможность двигаться, странные ощущения, головокружение — выражение лица Ранпо-куна стало нейтральным, тело занемело — то, как она говорит об Оруэлле — прошло восемь лет, и Фицджеральд убедился, что оставшиеся члены партии были уничтожены — я не испытывал способности Оруэлла на себе, но его глаза цветом были — Эдгар резко вдыхает, опасаясь лезвия у своего горла — точно такими же, как эти. — Я помню. Джордж Оруэлл, лидер Партии, — он закрывает глаза — значит, он может ими двигать. Что я могу сделать? Чем ещё могу пошевелить? О ногах и руках не может быть и речи, но каким-то образом он может шевелить пальцами ног в носках, хотя и с трудом — что означает, что пальцы… — Тогда ты должен знать, для чего я здесь, — нож прижимается ближе, становясь всё холоднее и холоднее — ещё глубже, и она пустит кровь. Эдгар не даёт себе сглотнуть. — Кто ты? — его рука дёргается, едва заметно. Он чувствует, как сила течёт по кончикам пальцев, как оживают страницы блокнота. Но он не может пошевелить руками, и если девушка не читает слова, он не может активировать свою способность… Её хватка на его запястье усиливается, и мириады цветов в его глазах становятся болезненно яркими. Повернись, говорит ему что-то, и он не может остановить своё тело, всё его тело крутится, как плохо сделанная марионетка. Позади него стоит девушка — такая юная, думает он, глядя на распущенные светлые волосы и худое, бледное лицо. Её глаза представляют собой клубящуюся смесь цветов. Прямо как у него. Прямо как у Оруэлла. Но это не контроль разума. — Этвуд, — говорит она. — На колени. Он пытается сопротивляться приказу и тут же жалеет об этом — боль вспыхивает во всей нижней части тела, когда он заставляет свои ноги оставаться прямыми, и в итоге он всё равно опускается на колени, блокнот выпадает из его рук. Страницы лежат лицевой стороной вверх, и Этвуд может легко посмотреть вниз и прочитать, но она не сводит с него глаз, запустив руку в его волосы. — Я бы не советовала этого делать, — усмехается Этвуд. В другой её руке сверкает нож, которую она крепко прижимает к боку. — Есть гораздо худшие вещи, которые я могу заставить твоё тело делать. Контроль над движениями тела. Похоже на контроль над разумом, но менее изощрённый и более подходящий для пыток — и если учесть, что Эдгар всё ещё может двигать мелкими частями своего тела, то это должно означать, что она сосредоточена на том, чтобы просто удерживать его на месте и приказывать ему двигаться. Что я могу сделать? Что я могу сделать? Она подталкивает его блокнот ближе к нему мыском туфли, и Эдгару приходится прикусить губу, чтобы не выругаться. — Используй свою способность. Нет. — Выпусти его. Этого Эдогаву. Нет. Нет. Пожалуйста, нет… Её лицо расплывается в ухмылке. — Ты убил человека, который имел для меня самое большое значение. Разве не будет справедливо сделать то же самое с тобой? — Нет! — Эдгар кричит — цвета мерцают, кружатся, скачут в глазах. — Н-нет. Нет. Не надо. Я не буду. Я, — задыхается он. — Убей меня вместо этого. Я тот, кто тебе нужен, — почему я это делаю? Почему меня это так волнует? — Пожалуйста. — Оо, — практически пропевает Этвуд. — Посмотри на себя, ты умоляешь о собственной смерти. Как героически. Но мне всё равно. Я была специалисткой по пыткам, знаешь ли, и до сих пор ею являюсь — я не остановлюсь, пока не получу то, что хочу. Подними руку, говорит этот голос, и Эдгар сдерживает крик, когда боль пронзает его правую руку. Его рука опускается на блокнот, и сила гудит в кончиках пальцев — но Этвуд по-прежнему смотрит только на него, глаза ни разу не опустились на слова, которые, как она знает, могут заманить её в ловушку. Пожалуйста, нет, не после всего, не после шести лет ожидания, ожидания и долгожданной встречи с ним, и теперь—и теперь—пожалуйста—я не могу потерпеть неудачу—я не могу потерпеть неудачу снова— — Выпусти его. Хорошая попытка, По-кун— Что-то молниеносно вылетает из-за спины, ударяясь о ноги Этвуд с силой шара для боулинга — в тот момент, когда она вскрикивает и отпускает его голову, Эдгар почти падает назад, а мир выравнивается. Цвета исчезают, сменяясь обычными кремовыми и коричневыми оттенками стен его квартиры. Жизнь возвращается к его рукам и ногам, сопровождаемая жгучей, тянущей болью, а затем он нащупывает свой блокнот, перелистывает его на старую страницу и бросает его в лицо Этвуд. Она пытается прикрыть лицо, но Эдгар чувствует это, в ту же секунду её взгляд останавливается на слове, букве, одном карандашном штрихе, а затем наступает темнота, поглощающая её целиком. Её нож падает на пол. В квартире тишина. Ухо Карла порвано, шерсть взъерошена, но всё, что он делает, это трётся о лодыжку Эдгара, пока Эдгар не опускается на колени, чтобы обнять его. — Спасибо, — шепчет он. Его щёки мокрые, тело протестует от резких движений, в голове раздаётся быстрый стук, но всё, о чём он может думать, — это обмякшее тело ворона, который тоже спас его. — Мне жаль. Мне жаль. Карл моргает и тихонько пищит. Не думаю, что я тот, перед кем тебе сейчас стоит извиняться, кажется, говорит он. Эдгар вдыхает, выдыхает и закрывает глаза. Этвуд занята — Ранпо нет. Он тянется к силе, не обращая внимания на то, что его рука дрожит, и вытаскивает Ранпо. Свет на мгновение снова заполняет вход, и Эдгар смутно замечает, как редко видит белый свет вместо синего, зелёного или чёрного. И тут Ранпо снова оказывается рядом, смотрит на него, его очки надвинуты на лицо. — Что… — Мне жаль, — лепечет Эдгар. — Мне ж-жаль. Мне так… — Почему ты извиняешься? — перебивает Ранпо. В его голосе снова звучит то же самое волнение, теперь более отчётливое, настолько, что Эдгар может сказать, что это не гнев, не нетерпение и даже не паника. — Я… это было… — Я знаю, что это было. Враги, которых ты нажил, когда был в Гильдии. Ты позаботился о ней? — он указывает жестом на блокнот, и Эдгар едва успевает кивнуть, как Ранпо снова начинает говорить. — Хорошо. Тогда всё в порядке, — и, как абсолютный маньяк, он сбрасывает обувь и ставит её у входа, как будто это сейчас так важно. — Р-Ранпо-кун, — Эдгар сглатывает. — Послушай. П-прости, я не мог… я не мог думать ни о чём д-другом, и мне… пришлось… — Подожди, — Ранпо поднимает руку и смотрит на Эдгара сквозь очки. — Ты извиняешься за то, что закрыл меня в своей книге? Блокноте? В чём бы то ни было? — Я… думал, это очевидно, — бормочет Эдгар. Ранпо выглядит измотанным. — Почему? — Почему? Я имею в виду… ну… — Эдгар отворачивает лицо, достаточно, чтобы разорвать зрительный контакт, и глубоко вдыхает. Пауза длится достаточно долго, чтобы Ранпо мог прервать его, если захочет, но он этого не делает, и Эдгар воспринимает это как хороший знак. — Это просто… это моя вина, что она нацелилась на тебя в первую очередь, — говорит он на одном дыхании. — О-она собиралась заставить меня у-убить тебя, и… и это моя… моя вина, что у меня есть эта… способность. Я имею в виду, это звучит нелепо, но… но это… всё, что она делает, — вредит другим, — бормочет он, голос настолько низкий, что он задаётся вопросом, слышит ли его Ранпо. — Всё, на что она годится, — убивать. Я боюсь, хочет сказать он. Я боюсь, что ты поймёшь, что я только и делаю, что врежу другим, и ты оставишь меня одного, и я буду скучать по тебе, а ты забудешь обо мне, и мне снова придётся думать обо всём в прошедшем времени. Я не хочу извинений. Останься. Пожалуйста. Но он проглатывает эти слова, потому что — что хорошего они сделали ему тогда? И что хорошего они сделают сейчас? — Может быть. Эдгар моргает, смотрит вверх. Он и не заметил, что начал смотреть в пол. — Ч-что? — Может быть, это правда, — Ранпо пожимает плечами. Он выглядит таким спокойным и невозмутимым, что это вызывает у Эдгара новую головную боль. — Может быть, это всё, на что годится твоя способность. Может быть, ты думаешь, что это всё, на что ты годишься. Но… — и он хмурится, будто искренне озадачен чем-то. — Ты ведь в курсе, что только что использовал способность, чтобы спасти меня, не так ли? — Д-дело… Дело не в этом… — Очень даже в этом дело, По-кун, — перебивает Ранпо. — Дело не только в том, чтобы причинять боль, убивать и быть убийцей. Как и ты не только о том, чтобы причинять боль, убивать и быть убийцей. Тебе нравятся дети и милые животные, и ты увлекаешься какими-то извращениями, о которых я ещё не догадался… — Эм… — …и ты печёшь печенье и любишь цветы. Ты — не просто что-то одно, — его хмурый взгляд исчезает. — Я уже говорил тебе об этом. Ты — По-кун. Так почему ты просишь прощения? Это просто ты. Эдгар не знает, предназначены ли эти слова для того, чтобы утешить его или что-то ещё, но его глаза снова начинают гореть, и последнее, что ему нужно, это чтобы Ранпо увидел его плачущим, когда он так давно не плакал… Он вдыхает, чувствуя, как воздух бьётся о стенки трахеи, и отворачивается. — О, — удаётся ему. Это жалко, но уже что-то. — Это… имеет смысл. — Конечно, имеет. Всё, что я говорю, имеет смысл, — Ранпо идёт дальше, останавливаясь на мгновение, чтобы наклониться и почесать Карла за ушами. Разум Эдгара, к сожалению, решает напомнить ему о том, что здесь беспорядок и что он сегодня не принимал душ, и эта мысль быстро перерастает в иррациональное беспокойство о том, что он воняет — вообще-то, во всей квартире воняет, Боже правый. — Эм. Ранпо-кун? — Что? — он уже устроился на диване, который, похоже, является его любимым предметом мебели здесь. — Ты собираешься заставить меня проделать весь путь обратно домой после всего? Что за хрень? — О, — точно. Это, наверное, невежливо. Эдгар осторожно присаживается на соседний стул, хотя на диване ещё есть место — находиться рядом с Ранпо сейчас кажется опасным, хотя он не может точно сказать почему. — Эм. Ты. Э-э. П-почему ты снова пришёл? За книгой? — Да! — Ранпо протягивает скрепленные листы. — Да ладно, я весь день придумывал сюжет для тебя, вот как мне было скучно на работе. Эдгар слишком устал, чтобы даже пошевелиться, а тем более встать и начать писать, но Ранпо почему-то не заставляет его — вместо этого он ложится на диван, закидывает ноги на подлокотник и болтает о черновиках, что в итоге приводит к рассказам о том, что произошло сегодня в офисе (по словам Ранпо, ничего особенного, но то, что Дазай Осаму принёс петард, чтобы подшутить над Куникидой, звучит для Эдгара довольно насыщенно). Он делает паузы между некоторыми предложениями, поглядывая на Эдгара, словно ожидая ответа, и Эдгару время от времени удаётся придумать, что сказать, или хотя бы кивнуть, но это всё — Ранпо ведёт разговор, если его можно так назвать, в одиночку. Это не то, к чему привык Эдгар — в Гильдии было тихо, мирно, спокойно. Шум означал опасность, проблемы, неприятности, задания и количество трупов. Эдгар начал ценить те звуки, с которыми сталкивался — царапанье карандаша по бумаге, мягкий звон чайных чашек о тарелки, напевание Луизы, когда их работа была легче обычного. Но вот Ранпо заговорил, и его голос прогнал все прочие мысли Эдгара, и в каком-то смысле здесь тоже тихо. Мирно. Спокойно. Ранпо остаётся на ужин, потому что как же иначе. Эдгар с рекордной скоростью моет грязную посуду и роется в шкафах. — Как насчёт тонкацу? — у него есть ингредиенты для этого блюда, в основном потому, что он пробовал его, когда Люси покупала еду на вынос, и с тех пор был очарован. — Любое блюдо подойдёт, — отвечает Ранпо с рассеянным видом. Эдгар оглядывается и видит, как Ранпо подбрасывает печенье на разную высоту, заставляя Карла разбегаться и прыгать за каждым угощением. Эдгар не уверен, хорошее ли это упражнение или от него он станет толще, но они оба выглядят так, будто им весело, и у него что-то щемит в груди от этого зрелища. Рецепт, который он находит в Интернете, достаточно прост, чтобы следовать ему, и занимает всего двадцать минут, но Ранпо, как всегда, нетерпелив и начинает следить за Эдгаром ещё с нагревания масла. — Почему ты был уставшим? — резко спрашивает он. — Когда я пришёл. Эдгар делает паузу. Наверное, это не лучшая идея, когда он пытается готовить, но он ничего не может с этим поделать. — Эм. Мне нужно было выйти ненадолго, так что. — Правда? Эдгар потирает висок. — Как ты это делаешь? — Что, понимаю, когда ты лжёшь? Это просто. Во-первых, ты не слишком хороший лжец. Звучит неправдоподобно, учитывая, что Эдгар живёт ложью с девяти лет, но он коротко отмечает выбор слов — Ранпо не сказал, что он плохой лжец, и это, вероятно, что-то значит. — В любом случае, — продолжает Ранпо. — Ты не ответил на мой вопрос. — Это был… п-просто… — Эдгар сглатывает, делает вдох, макает свиные отбивные в муку. Заново. — Просто один из. Тех дней. Когда… когда всё кажется утомительным, и неправильным, и просто… плохим, — красноречиво, говорит он себе. И ты называешь себя писателем. — О, — Ранпо всё ещё смотрит на него. — Почему? — Почему? Не всегда, эм. Есть причины этому. Э-это просто… происходит. — О, — снова говорит Ранпо. В его голосе нет скуки, он просто задумчив. — Когда это началось? Эдгар делает паузу, глядя на хлебные крошки под собой. — Очень давно, — после того, как я встретил тебя. — Есть причина, по которой ты спрашиваешь обо всём этом? — он прикусывает губу — он чувствует, как твердеет его голос, появляются эти острые края, которые всегда прокрадываются, когда он меньше всего этого хочет. Так было с Ройстером, годы назад — он был обеспокоен, задавал вопросы, а Эдгар прогнал его. (Всегда. Всегда я виноват. Всё, на что я способен.) Но Ранпо не выглядит ни раздражённым, ни обиженным, ни смущённым. В основном он выглядит голодным. — Нет. Просто любопытно. Ты уже закончил? Ужин не так полон неловких вопросов, потому что Ранпо полностью сосредоточен на тонкацу, и Эдгар не против, чтобы так и оставалось. Он не голоден — или, может, голоден, но просто не хочет есть, но ложиться спать с пустым желудком означает, что ему придётся вставать в час ночи и снова печь печенье, поэтому он заставляет себя проглотить немного еды. Это, на удивление, неплохо. — Ты часто готовишь? — спрашивает Ранпо, проглотив свинину. — Иногда. Мне приходилось, когда я некоторое время жил один, так что. — Хм… — Ранпо сглатывает и за этим невинным вопросом следует другой. — Куда ты дел эсперку? Эдгар чуть не давится водой и поспешно ставит стакан на место, пока не пролил воду на себя. — П-прости? — Ту, что приходила. Ну, ты понимаешь. Как её зовут? — Этвуд. Она, эм… — Эдгар слегка отворачивается и закрывает глаза, нащупывая пульс. Он слабый, его почти нет там, где она прикована к стене в компании двух скелетов — Джеймс и Гибсона, других членов Партии, которых Эдгар заманил в ловушку в этой истории много лет назад. Он просеивает её мысли и вычленяет важные детали, как и каждый раз, когда ему приходилось собирать информацию на задании. — Способность — это контроль над движениями тела. Рассказ служанки. Она… дочь того, кого я убил в прошлом. Дочь. У Оруэлла была дочь. Сколько ей было лет, когда Эдгар убил его? Десять? Одиннадцать? В досье Оруэлла не упоминались живые родственники, значит, он так хорошо скрывал её, что о ней не знали даже в Гильдии. Поскольку у них разные фамилии, скорее всего, она тоже сменила имя или использовала фальшивое, чтобы замаскироваться. И всё это время она ждала возможности отомстить за своего отца. Наверное, она думала, что я ослабил бдительность после приезда сюда, думает он. И, наверное, она права. Он смотрит на Ранпо и вспоминает, как близок он был к тому, чтобы убить его — вспоминает эту злобную ухмылку, блеск ножа, дрожащую руку над блокнотом. Он был так близок. Снова. — Ты всё ещё думаешь об этом? — спрашивает Ранпо. Он всё ещё ест, как будто ему всё равно, и Эдгар не знает, успокаивает это или раздражает. — О том, что чуть не убил тебя? Это трудновато забыть. Ранпо откладывает палочки для еды со звоном, который эхом отдаётся в тихой квартире. — По-кун, — говорит он, медленно и осторожно. — Ну и что, что это чуть не случилось? Не случилось же. Потому что ты помог мне. Вот и всё. — Но… — пауза, глоток, вдох. Ранпо не говорит, чтобы не перебить, и Эдгар благодарен ему за это. Чувствуется, что он действительно хочет слушать, даже если Эдгар продолжает запинаться. — Я мог бы. Я был так близок. Разве тебе никогда не было страшно? Что моя способность просто… заманит тебя в ловушку навсегда, или что-то в этом роде. — Нет. Потому что я всегда найду выход, — он слегка качает головой. — Нет такой вещи, как неразрешимая загадка. И даже если бы она была, — добавляет он, — я бы всё равно её разгадал. В конце концов, я лучший детектив в мире. — Неразрешимая загадка, — повторяет Эдгар, затаив дыхание. Слова звучат так, как будто он родился для того, чтобы их произнести. Ранпо всё ещё смотрит на него, улыбка играет на его губах, и Эдгар находит в себе силы вернуть её. — Тогда я должен сделать всё, что в моих силах. — Хм? Зачем? — Чтобы создать такую сложную загадку, — говорит он, отрывая кусок свинины, чтобы накормить Карла, — что даже ты не сможешь её разгадать. — О, По-кун. Какое стремление. Жаль, что это никогда не произойдёт. — Я не узнаю, пока не попытаюсь. — Тогда, наверное, тебе придётся провести остаток жизни в попытках! Эдгар почёсывает Карла за ушами и наблюдает, как тот перебирается к ноге Ранпо. — Может быть, — бормочет он, глядя, как Ранпо ухмыляется и ерошит голову Карла. — Звучит не так уж плохо. Потрёпанный Накаджима Ацуши появляется через несколько минут после ужина, кланяется и извиняется за вторжение Ранпо. — Он убежал сам, и нам понадобилась целая вечность, чтобы выяснить, куда он отправился, а потом нам встретился грабитель, а потом произошёл несчастный случай на дороге… — он стонет и снова кланяется. — Простите, что побеспокоили вас, По-сан! В следующий раз мы будем лучше следить за ним! — Хм. Всё в порядке, — Эдгар бросает взгляд на Ранпо, который, кажется, чем-то занят. Получается, он может добраться сюда сам. — Спасибо, что пришли сюда. Вы… — как проявить вежливость? Люси почему-то нравится этот парень, не так ли? Я что, должен пригласить его на чай или что-то в этом роде? Но Накаджима снова кланяется и извиняется, возможно, уже в седьмой раз, а потом осторожно тянет Ранпо по коридору к лифту. Эдгар ещё немного наблюдает за ними через плакат, затем осматривает всё здание на предмет странных личностей, и когда таковых не обнаруживается, он долго и тяжело выдыхает и проскальзывает в свою спальню, Карл следует за ним. Это был тяжёлый день, отмечает его блокнот. — Мгм… Давненько ты не ввязывался в настоящую драку. — Да. Ты… хорошо себя чувствуешь? спрашивает он, звуча осторожно. Я имею в виду, после всего. — Просто устал, — Эдгар переодевается в более удобную одежду, говоря себе, что завтра утром первым делом займётся стиркой, а затем снова ложится на кровать. Сейчас холодно, он закутывается в одеяла и чувствует, как тепло начинает просачиваться внутрь. — Этвуд? Мертва. — Хорошо. Она была ровесницей Люси. Эдгар думает о детях, с которыми он разговаривал, о детях, которым он желает никогда не стать такими, как он, и решает, что это, вероятно, слишком безумная надежда. Скотти мертва, а Изуми Кёка — убийца. Но если бы кто-нибудь сказал его шестнадцатилетней версии, что после убийства десятков людей он будет жить в Японии и дружить с врагами, которых пытался убить, он бы рассмеялся им в лицо. Почисти зубы перед сном. — Точно. Спасибо. Когда-нибудь он вернётся в Америку, но не сейчас. Он не знает, что именно, но есть что-то, что он должен сделать здесь, и он хочет закончить то, что начал.