and all i loved, i loved alone

За неделю до своего двадцатого дня рождения Эдгар получает задание написать новостную статью. После сотен отредактированных за копеечную зарплату ужасных статей, «тяжёлые» новости совершенно надоели ему, но он смирился с этим — не так уж и просто найти новую работу, особенно выпускнику колледжа с сомнительным прошлым, и, кроме того, здесь Ройстер. И всё же, если бы с газетами было не так легко ладить, он давно бы ушёл; как оказалось, всё гораздо легче переносится, когда всегда есть с кем поговорить, даже если для большинства остальных этот кто-то — неодушевлённый предмет. Но как бы то ни было — новостная статья. Она скучная. Конечно, скучно, это же «тяжёлые» новости. Это скучно, и Эдгар справляется с этим, слушая, как статья говорит, пока он её пишет; она нашёптывает ему факты, важные цитаты, улики, найденные на месте преступления, и подозреваемого, которого сейчас разрабатывает полиция. — Но он невиновен, — бормочет Эдгар, когда никто не обращает на него внимания. — Ни одна из улик не указывает на него. Всё, что он сделал, — что там? — передал деньги из банка жертве. Он банковский клерк, это его работа. У него даже отношений с жертвой никаких, так какой у него личный мотив убивать её? Действительно, это… — Перри? Удивительно, но Эдгар больше не вздрагивает, когда Ройстер подходит к нему, чтобы заглянуть через плечо. Вместо этого в его груди теплеет, и это он считает гораздо более приятной реакцией. — Статья. Она скучная. — Хм. О чем она? — Эдгар отодвигает лист, чтобы Ройстеру было лучше видно, зная, что тот читает быстрее всех, а затем слышит удивлённый звук. — Скучно? Но как? Речь о нераскрытом убийстве, это пугает больше всего. А вдруг это серийный убийца? — Ничего подобного, — безучастно отвечает Эдгар. Он даже не думает об этом, когда заканчивает статью туманным выводом о том, что полиция продолжает расследование, слушая, как бумага ворчит о неудовлетворительных концовках. — Здесь достаточно деталей, чтобы преступник был очевиден. Смотри, предполагаемым мотивом убийцы было письмо жертвы, в котором содержалась секретная информация о каком-то министре. Министр украл письмо, но он знал, что женщина придёт к нему домой, чтобы найти его. Он богат, поэтому подкупил префекта полиции, чтобы тот убил женщину, как только она придёт, а затем переложил вину с себя на какого-то банковского клерка, который оказался не в том месте и не в то время. Вот и всё. Эй, неполное предложение в четвёртом абзаце! Исправь! Извини, мысленно отвечает Эдгар и вносит поправку. Затем, когда Ройстер продолжает пялиться на него, Эдгар осторожно спрашивает: — Я… что-то не так сказал? Я думал, это было очевидно. — Очевидно? — передразнивает Ройстер. Он хватает газету (Эдгар вздрагивает от её возгласа) и бешено размахивает ею (Эдгар сдерживается, чтобы не закрыть уши от возмущённых криков). — Здесь нет ничего из этого! Как ты узнал, что министр украл письмо? Откуда ты… Ладно, думаю, логично, что он будет богат, — бормочет Ройстер, успокаиваясь, к большому облегчению автора статьи. Он откладывает бумагу, и Эдгар поспешно разглаживает складки. — Но откуда ты знаешь, что он подкупил префекта полиции? И что префект убил жертву? Я имею в виду, что префект ведёт расследование, у него все эти важные цитаты и прочее. Эдгар моргает. — Это просто… Это там. Это… — Как ты не видишь? Всё прямо здесь, это так очевидно! Вся информация! — Конечно, министр украл бы письмо, поскольку там секретная информация о нём, и он не хочет, чтобы она вскрылась, — начинает он, говоря медленно. — Точно, понял. — Если у тебя что-то украли, ты обязательно вернёшься за этим. Женщина знала, что в письме что-то важное, а она — журналистка жёлтой прессы. Тем более, она хотела бы узнать, а вот министр явно против этого. Верно? — Да. — Очевидный подозреваемый здесь — министр, потому что у него есть мотив для убийства, и это правда. Но у него есть «алиби» на время убийства — встреча с префектом полиции, далеко от его дома. Если внимательно прочитать цитаты префекта, то сразу станет заметно, что он пытается спихнуть как можно больше вины на банковского клерка, — продолжает Эдгар. Он кладёт руку на статью, и — вот. Он мысленно видит, как происходит интервью, прямо в будуаре жертвы; семья женщины плачет в углу, полицейские снуют по комнате, интервью проходит прямо у окна, где неплохой свет для съёмки. — Видишь, он сказал: «Мы совершенно уверены, что добрый министр не причастен к этому преступлению. Мы сейчас проводим расследование в отношении господина Ле Бона и уверены, что он — преступник. Он разговаривал с жертвой утром перед её смертью, а значит, у него было достаточно времени, чтобы понять планировку дома и спланировать убийство». И… Чёрт! Он чуть не упомянул, что у префекта было уверенное выражение лица, которое исчезло, стоило камере отвернуться от него к репортёру, превратившись в довольную улыбку, похожую на облегчение от того, что интервью закончилось. Нет, Эдгар слишком много знает о выражениях, чтобы его можно было так легко обмануть (знает, что тёмные тучи сгущаются перед началом грозы), написал слишком много работ об эмоциях, чтобы не суметь увидеть то, что прячется под маской (знает, как реагируют испуганные мальчишки, столкнувшись со смертью). Он вдыхает, давая себе время изменить формулировку. — И, знаешь, просто… Это… Это очевидно. Ройстер присвистнул. — Ты должен доложить об этом. — Кому…? — Ну, знаешь, в полицию или… нет, подожди, — размышляет Ройстер. — Если префект действительно виновен, то я сомневаюсь, что его арестуют его же подчинённые. Может, тебе стоит сначала подтвердить свои догадки, посмотреть, действительно ли то, что ты думаешь, верно. Эдгар прикусил губу. Я не просто думаю, что прав, я знаю, что прав — почему ты этого не видишь? Это же так очевидно! Он не понимает, что в нём растёт раздражение — не на Ройстера, на самом деле, а на то, как странно, что он не видит того, что видит Эдгар. Ройстер далеко не идиот, в конце концов, он умён и отличный журналист. Так почему же он не видит, что это очевидный, очевиднейший ответ? Эдгару не нужно ни подтверждение, ни другой вариант, ни больше времени на размышления, потому что он уже знает. Вот почему статья скучная. Но он говорит: «Ну, хорошо», а затем: «Ты ведь идёшь?». Ройстер ухмыляется, и часть разочарования исчезает, сменяясь теплом. — Ещё бы, Перри, я бы не хотел пропустить это твоё приключение в стиле братьев Харди. Они (в основном Ройстер, потому что Эдгар сжевал бы все слова) назначают встречу с министром для интервью; он любезно соглашается и приглашает их к себе, а не наоборот, что странно, но не то чтобы нежелательно. Он живёт в более элитной части города, что означает, что Эдгар должен сесть в такси с Ройстером после работы — это особенно унизительно, когда, мысленно подсчитав расходы на еду и прочее, Эдгар может предложить всего несколько жалких долларов в качестве оплаты. Ройстер отмахивается от него и платит за них обоих. — Скажем так, это наше первое свидание, — говорит он. — Тогда я должен открыть тебе дверь машины, — отвечает Эдгар и обходит машину сбоку, чтобы помочь выйти смеющемуся Ройстеру. Таксист закатывает глаза; Эдгар не обращает на него внимания. Он привык к таким людям, как Гризвольд, настолько, что не ощущает пристальных взглядов, когда надевает свои сапоги на каблуках. (Они ему очень нравятся. Очень нравятся. Он подумывал о том, чтобы купить ещё несколько пар для большего разнообразия, но после таких покупок он точно останется с пустым кошельком, так что пока он снова копит деньги.) Но он никак не может привыкнуть к тому, что Ройстер целует его так непринуждённо, как будто нет ничего страшного в том, что они вместе и… и всё такое. Для писателя Эдгар ужасно не умеет описывать, как всё в нём вспыхивает, когда Ройстер держит его за руку, или гладит его по голове, или прижимается улыбающимися губами к его виску. Если бы это действительно понадобилось, он бы предположил, что это сравнимо с тем, как если бы он сидел перед камином в холодный зимний день — чувство безопасности, комфорта, ощущение дома. Дом. Это кажется каким-то чужеродным, даже когда Ройстер с ним — он полагает, что есть некоторые вещи, раны и воспоминания, от которых не избавиться, и понятия, которые навсегда останутся чужды Эдгару, несмотря ни на что. Ройстер отвечает за бо́льшую часть приветствий и светских бесед, когда они прибывают в дом министра — величественный особняк, в котором Эдгар чувствует себя всё более нищим с каждым шагом по плюшевому ковру. От безумного количества освежителя воздуха у дверей начинает болеть голова, и здесь жутко тихо, что резко отличается от постоянной суеты офиса, наполненного голосами людей и листов — здесь Эдгар чувствует только Ройстера рядом и слабый голос где-то в глубине дома. — Вы знаете, где был министр сегодня утром? — спрашивает Эдгар, стараясь прислушаться к голосу. Это префект? Нет, слишком высокий. Министр? Маловероятно. Служанка, за которой они следуют, оборачивается и осторожно качает головой. — Простите. Я прихожу только после обеда. Прежде чем он успевает поразмыслить над этим, служанка приводит их в кабинет министра, потому что, конечно же, у него есть кабинет дома. Он опрятен, ухожен и явно не привык видеть выпускников колледжа без гроша в кармане, судя по тому, как он игнорирует Ройстера, но поднимает бровь при взгляде на Эдгара. — А, журналисты. Мистер Ройстер и мистер Перри, не так ли? — Да, господин министр, добрый вечер! Спасибо, что согласились на интервью, — после недолгого обмена любезностями Ройстер достаёт блокнот и карандаш, однако всё это ему не понадобится, хоть Эдгар и не говорит ему об этом. В конце концов, это добавляет им имиджа, только теперь они выглядят слишком бедными, чтобы позволить себе мобильные телефоны. — Боюсь, у нас мало времени, так что давайте покончим с этим побыстрее и отдадим остаток ночи в ваше распоряжение. Слышал, что убийство этим утром произошло из-за письма? Министр усмехается, откидывается в кожаном кресле. Эдгар так не скажет, удобно ли само кресло, но министр определённо расслаблен, уверен в своей невиновности и отстранённо относится к самому преступлению — значит, уже отошёл, думает Эдгар. Он либо хранит письмо в надёжном месте, либо сжег его от греха подальше. Лучше бы первое — слишком много улик не бывает, в конце концов. — Да, да, очень глупое дело. Эта женщина подняла такой шум из-за того, что я якобы украл её письмо, и пришла сюда, закатила истерику, даже дралась, пытаясь вернуть его. Будто у меня есть время на её глупости — скорее всего, она просто забыла, куда его сунула. — Когда именно это было? — спрашивает Эдгар. — Ну, ранним утром сегодня, полагаю, едва ли за несколько часов до того, как её убили. Она была абсолютно безумна… — говорит министр, перед этим окинув Эдгара внимательным взглядом, словно оценивая, стоит ли отвечать или нет. — Это интересно, — вклинивается Эдгар, чувствуя, как заикание отступает в пользу организованного и удовлетворительного изложения деталей. Он всегда любил порядок в своих бумагах. — Вы сказали, что в это время были на встрече с префектом полиции. К вам не могла прийти жертва, если вас не было дома. Министр замирает — мимолётное, едва заметное движение, но Эдгару этого достаточно, чтобы понять, что он на верном пути. Рядом с ним Ройстер вздрагивает, дружелюбная улыбка, которую он наклеивает для каждого интервью, исчезает. — Простите, это было вчера утром, — поправляет себя министр, наклоняя голову так, чтобы выглядеть рассеянным и непричастным. — Такой плотный график, что я даже не могу уследить за всем, что произошло за два дня. — Но жертва развлекала Ле Бона в то утро, когда он пришёл с деньгами из банка, — снова вмешивается Эдгар. Он чувствует себя равнодушным, вялым, скучающим. Он уже знает это. Он может представить себе всё от начала до конца: женщина получает письмо от друга, префект забивает её до смерти. Сейчас он просто проходится по всем событиям. — По словам префекта полиции, они провели вместе довольно много времени, достаточно, чтобы Ле Бон разобрался в плане дома. Неужели вы думаете, что жертва пошла бы сюда «устраивать истерику и драться» сразу после приятной беседы с дружелюбным банковским служащим? Кроме того, это не могло быть ранним утром, если тогда она была с Ле Боном; «около полудня» звучит вероятнее. — Вы на что-то намекаете, мистер Перри? — Не могли бы вы рассказать, где вы были во время утренней встречи с префектом? — Я считаю, что имею право не разглашать некоторые аспекты своей жизни, — резко отвечает министр. Тянет время, думает Эдгар. Он напрягает слух в последовавшей за этим секундной тишине и снова слышит шёпот. Похоже, это крик о помощи, но чей? О, постойте, ну конечно же. Он должен был догадаться. — Мы не пытаемся ни на что намекать, нет, прошу прощения, господин министр, — плавно вмешивается Ройстер. — Мы просто хотим, чтобы наша статья и представляла вас в лучшем свете, и была подкреплена фактами, — и снова коронная улыбка. Эдгар рад, что она адресована не ему, иначе, как обычно, он бы растёкся лужицей на полу. Министр фыркнул, несколько успокоенный. — Ладно, ладно. Я был в полицейском участке с префектом, который, как вы знаете, находится в нескольких милях отсюда. Полагаю, я снова ошибся: возможно, женщина пошла туда, а не ко мне домой. Должно быть, моя память просто помутилась от всей той работы, которая свалилась на меня в последние дни. Кровь, причитал голос. Кровь повсюду! Это было ужасно! Я… я в доме с убийцей, да, с убийцей! Подожди ещё минутку, думает Эдгар. Он никогда не пытался передать послание листу на таком расстоянии от него, даже не зная, где тот находится, но когда голос затихает, он добавляет, я скоро тебя вытащу. И затем, обращаясь к министру: — Я понимаю, что вы были у префекта, но почему вы были в участке? Вы могли бы пригласить его сюда, по-видимому, вы очень любите это делать… — Он позвал меня туда по важному делу, вы должны понять, не надо просто строить догадки… — Что за важное дело? Ещё одно мгновение тишины, которое любой, кто не был поглощён стремительным разговором, мог бы упустить. Затем, с едва-едва заметной дрожью в голосе, он сказал: «Политические вопросы. Не ваше дело, конечно». — Газета освещает и политику, если вы не знали, — шипит Эдгар. Он ничего не может с собой поделать, его голос переходит на язвительный тон, до отвратительного знакомый. — Я думаю, вы понимаете, что оказались в ловушке, господин министр. Вы украли письмо у жертвы, зная, что она будет подозревать вас и, следовательно, искать вас здесь. Ваша служанка приходит только днём, так что она не могла открыть дверь и впустить женщину — нет, это был префект, с которым вы были, не так ли? — Это… — Вы подкупили его, чтобы он убил женщину, а затем сбросил вину на кого-то другого. Он убил её там, у прихожей, где меньше окон и меньше нежелательных свидетелей, а потом вы заставили вернуть её в будуар, чтобы отвести от вас подозрения. Это объясняет освежитель воздуха у двери: он скрывает запах крови. Ваша ложь несовершенна, потому что она была придумана только сегодня утром, когда женщина была убита — у вас не было времени, чтобы проработать её, — Эдгар слегка наклоняет голову, чтобы лучше видеть шокированное выражение лица министра. — Я ошибаюсь, господин министр? — Перри, — пробормотал Ройстер. — Я не думаю… — Вы смеете обвинять меня в убийстве? — кричит министр, вскакивает на ноги и хлопает ладонью по столу с такой силой, что содержимое стола вздрагивает, а карандаш скатывается на пол. — Какие-то ничтожные журналисты врываются в мой дом и называют меня убийцей, да ещё и продажным… Эдгар встаёт. — Я ошибаюсь, господин министр? — признай это. Признай это уже! Ты сделал это. Ты сделал это! Я знаю, что ты это сделал, я знал с самого начала, теперь только от тебя зависит, признаешься ли ты! — Они не должны знать! — кричит он, кричит так грубо и гневно, что решимость Эдгара даёт трещину, и ему приходится отступить, знакомый страх снова начинает подкрадываться. (Грозовые шаги, грозовой взгляд) — Они не должны знать, — повторяет министр, медленнее и более угрожающе. — Эта глупая женщина думала, что сможет разоблачить меня и моё «отмытое» состояние. Она думала, что сможет избежать наказания, если попросит кого-то из своих знакомых в правительстве! Нет, у её действий мог быть только один исход. Она не могла… Её нельзя было оставить в живых, не после того, как она узнала… нет… нет… Что происходит? спрашивает письмо. Что происходит? Я чувствую кровь. Я чувствую её! Я чувствую… Всё происходит так быстро, что Эдгар не успевает понять, что именно случилось — сначала он чувствует, как его толкают на пол, а затем раздаётся выстрел, неясный звук пули, застрявшей в деревянном столе, за которым только что сидел министр. Где он сейчас. Ройстер стоит перед ним, вытянув руки, словно чтобы защитить его, но почему — и затем ещё один выстрел, и Эдгар не думает, а действует — он отталкивает Ройстера в сторону, а затем чувствует жгучую, обжигающую боль по всему левому боку: огонь взметнулся по телу. Кто-то шумно вдыхает, с трудом, отчаянно втягивая кислород, словно натягивая нить воздушного змея, развевающегося на ветру. Эдгар с запозданием понимает, что это он. Ройстер что-то говорит, министр смеётся, раздаётся крик, но этот крик отчетливее всех других звуков. Позволь мне. Я могу это сделать. Месть, я должен отомстить! Просто позволь мне сделать это. Доверься мне! Эдгар не думает. Только действует. Только хватается за способность, которую так долго не использовал, и тянет. Леденящая чернота. Кричащий красный. Смесь цветов — два сияния от одного крошечного листа бумаги, когда-то аккуратно вложенного в конверт, а затем резко вырванного и засунутого в ящик стола министра. Ещё два звука — потрясённый возглас министра, ещё один мужской голос, неразборчиво кричащий, свет меркнет, а затем наступает тишина. Эдгар закрывает глаза, сосредоточившись на том, чтобы дышать глубоко и ровно и заглянуть внутрь листа. Двое мужчин, министр и префект, у последнего в руках пистолет (отсутствуют две пули) — раздаётся один голос. Вы убили меня! Вы убили меня! Его глаза сами собой открываются, но сцена всё ещё стоит в глубине сознания — пылающий чёрный призрак женщины, надвигающийся на двух мужчин с дубинкой, которой её забили до смерти — и Эдгар, не обращая внимания на боль, всё ещё растекающуюся по телу, нащупывает ящик стола. — Что? Что это? — спрашивает Ройстер. Сначала Эдгар не хочет ничего говорить, не хочет беспокоить его, но он не может найти письмо, слышит только звонкие крики в своей голове, слышит только рыдания и мольбы тех мальчиков и… — Письмо, найди письмо, — удаётся ему, и он снова почти обрушивается на пол. Ройстер ругается, а Эдгар слышит звуки открывающихся ящиков и перебираемых бумаг, пока наконец ему в руки не суют лист бумаги. Он делает глубокий вдох и… Отпусти их. Это ничего не исправит. Они убили меня! Они убили меня, они заслуживают… — Отпусти их, — произносит он вслух. Ройстер смотрит на него в явном замешательстве, но Эдгар не может заставить себя заботиться об этом. (Он не хочет, чтобы на его руках было больше крови. Он не хочет спать по ночам и слышать вечное эхо их криков во снах). — Отпусти их, или я заставлю тебя. Тишина. Крики стихают, но Эдгар продолжает держать бумагу, слушает удары двух испуганных сердец, а затем — тусклый серый свет. Министр и префект появляются на ковровом покрытии, бледные, в синяках, но живые. Живые — Эдгар никогда не испытывал такого сильного облегчения. И тут он теряет сознание. Его последняя мысль — что теперь подумает о нём Ройстер.

***

Когда он просыпается, то обнаруживает, что находится в больнице. Палата лишена жизни, как человеческой, так и бумажной. Эдгар жалеет, что проснулся. Проходит три ужасных дня, прежде чем его выписывают из больницы — медсёстры постоянно ходят вокруг него на цыпочках, а доктор выписывает его, даже не посмотрев ему в глаза, словно не в силах этого сделать. Первым делом он направляется в гостиницу и чуть не падает от облегчения, когда Говард говорит, что другой работник кормил Карла за него (еда, конечно, была из его порций). На его рабочем столе разбросаны безделушки, и Эдгару не приходится ждать дольше пары минут, пока во́роны слетаются и садятся на подоконник, многие легонько клюют его руку. Он думает, что это означает, что они обеспокоены, но не слишком уверен — всё, что он делает, это отдаёт свой обед на растерзание, и обнимает Карла, прижимая его к груди. — Я устал, — говорит он, довольно бессмысленно. Карл лишь попискивает у него на плече. — Я раскрыл свою способность перед Р-Ройстером и чуть не убил двух человек. Убийц, да, но они… они всё ещё были людьми, — он сглатывает. Вспоминает маленькое, чёрное тело, висящее на дереве. Убийцы, да, но всё же люди. Они были совсем мальчишками, едва ли на год старше его. Убийцы, но люди, действительно. — Что мне делать, Карл? Если бы еноты умели пожимать плечами, Карл, наверное, пожал бы. Эдгар знает, что он бы тоже так сделал. Когда Карл устаёт от объятий и начинает царапать грудь Эдгара, тот отпускает его и позволяет снова устроиться у него на плечах, что стало уже привычным. — Может, мне пойти поговорить с ним? Это… Это звучит как самая разумная идея, — но и самая пугающая. Он ненавидит разговоры. Ему нравится общаться с Ройстером, но тема… Его ящик приоткрыт. Эдгар двигается так быстро, что швы на боку опасно простреливает болью. Он вскакивает на ноги и открывает ящик стола, чувствуя, как его мир рушится, когда обнаруживает, что тщательно организованные, скрепленные скрепками стихи и рассказы разбросаны, а металлическая коробка десятилетней давности опрокинута на бок. Он приводит всё в порядок, перебирает бумаги, чтобы проверить, не пропало ли что-нибудь, и его сердце почти останавливается, когда он не находит свой блокнот. Конечно, есть и другие блокноты, с поздними ночными записями, не такими хорошими, как те, которые он выбирает, чтобы показать Ройстеру, и они в основном не важны — он мог бы жить без них, хоть и не был бы счастлив от этого. Но блокнот, тот самый, где газетные вырезки спрашивают ВЫ ВИДЕЛИ ЭТОГО РЕБЁНКА? , усмехаются Дэвид По бросил семью, считается мёртвым, кричат 5 детей пропали в Ричмонде и как-то тихо шепчут Пропал студент колледжа, возможно, связан с предыдущими исчезновениями. У него там запрятаны «Духи смерти», тот так и не названный рассказ, в котором покоятся трупы четырёх мальчиков, у него там — кровь и смерть, нацарапанные на страницах этого блокнота, у него там — он сам. А теперь это у кого-то другого. Ему не требуется много времени, чтобы решить головоломку, хотя не такая уж это и головоломка. Эдгар усаживает Карла, успокаивает его остатками мяса с обеда ворон, а затем отправляется в агентство. Когда он приходит, Ройстер ждёт его у входа, прислонившись к колонне и безучастно глядя перед собой. — Привет, Перри, — приветствует он, тон его безразличен. — Или, думаю, мне следует называть тебя По. Эдгар сглатывает. Он думает, что то, что Ройстер назвал его настоящим именем, повлияло бы на него более положительно, не бейся сейчас страх в каждой его жилке. — Р-Ройстер… — Оставь это, — огрызается он; Эдгар вздрагивает, когда Ройстер бросает ему обратно его блокнот, так, что потрепанная вещь падает на бетон, бумаги и страницы вылетают из неё крыльями жалкого птичьего трупа. Вид ужасный — Эдгар наклоняется, пошатнувшись, чтобы поднять его, за неимением лучшего. — Я… Послушай. Просто ответь мне что-нибудь, хорошо? — Ройстер, я… — Просто скажи мне, — цедит Ройстер сквозь зубы. — Ты… Ты эспер. («Способность?») — Д-да. — Хорошо. Неважно. Плевать, не то чтобы вы все автоматически плохие. Но… — Ройстер качает головой, и неизменность в выражении лица гасит надежду, которая зародилась в груди Эдгара от его слов. — Ты… Ты убил тех детей из статьи. Не так ли? Пятерых пропавших мальчиков. Не лги, — добавляет он, нахмурив брови. — Твоя способность, она затягивает людей в книги и истории или типа того, не так ли? Или в листы, в общем, как-то, что ты сделал с теми двумя, — его голос надламывается; Эдгар никогда не слышал ничего, от чего бы ему так сильно хотелось плакать. — Скажи мне. Ты убил их? И что он должен сказать? Что Эдгар может ответить на этот допрос? Это похоже на худшую из возможных форм кармы: его принуждают к признанию так же, как он заставил министра признать свою причастность к преступлению. Что получил от этого Эдгар? Пулю в бок, и… вот это. Когда Ройстер смотрит на него, во взгляде нет тепла; только холод, ледяное дыхание зимы, обрушивающееся на его внутренности. Что он должен сказать? Если Бог существует, думает Эдгар, коротко и насмешливо, то почему он не подсказывает мне? — Ты убил их, Перри? — спрашивает Ройстер, его голос едва громче шёпота. Кажется, он даже не заметил, что снова назвал Эдгара вымышленным именем. — Просто скажи мне правду. Солгать было бы проще простого. Ройстер словно умоляет сказать ему, что это, конечно же, неправда, потому что как мог младший журналист, любитель животных Эдгар убить кого-либо, тем более пятерых детей? Эдгар уже видит, как в голове формируются слова, словно рассказывает историю — нет, никогда, с чего ты вообще это взял, эти статьи остались с тех времён, когда я пытался писать больше журналистски, чем беллетристически, Ройстер, пожалуйста, поверь мне, я не дал письму убить тех двоих, пожалуйста, — и тут он понимает, в чём проблема, потому что никогда не думал о разговоре как о истории. Он не хочет снова лгать Ройстеру. Он уже достаточно лгал. Поэтому он сглатывает и… — Да, — выдыхает он, весь кислород покидает его от одного этого слова. Его лёгкие, кажется, готовы рассыпаться в труху. — Я с-сделал это. Я сделал. Мне ж-ж-жаль, я не… я не… Выражение лица Ройстера суровеет. — По… — Нет! Пожалуйста, послушай… — он бросается вперёд, сжимает руку Ройстера в своих руках, и от удара статического электричества, щёлкнувшего между ними, Ройстер цепенеет настолько, что Эдгар снова может говорить, хотя и прерывисто. — Я ж-жалею об этом каждый день, мне т-так жаль, всё чёртово время, я хотел бы никогда не д-делать этого, я не думал, я вообще не думал, когда п-писал это, нет оправдания тому, что я с-сделал, мне жаль, мне жаль, пожалуйста, пожалуйста, прости меня… — он дышит, дышит, дышит. — Ройстер. Я-я л-лю-л-л-лю… — Мне жаль, — говорит Ройстер и отпускает его. Разум Эдгара пустеет. — Я не могу. Хорошо? Я… я не могу. Мне жаль. Мне нужно… Тебе нужно уйти. — Ч… Что? — Ты убийца, — бормочет Ройстер. Он даже выглядит и звучит виновато. — Я журналист. Я не могу просто отпустить тебя. Мне жаль… Эдгар отворачивается и бежит, не обращая внимания на крики Ройстера за спиной. Он бежит, бежит и бежит. Это единственное, что он умеет. (Прощай, думает он. Прощай, Ройстер, прощай, Гризвольд, прощай, Хаксли. Прощайте.) Снова цветы, которые говорят ему бежать и не останавливаться, ни за что, но он прерывает эту мысль и бросается к гостинице. У него есть всего несколько минут, прежде чем Ройстер сообщит в полицию или, по крайней мере, отправит кого-то в погоню, и… это смешно, но Эдгар не может всё бросить. Не после Плуто. Не после матери. Карл ещё доедает обед, когда Эдгар подхватывает его и прячет в рабочую сумку, снова и снова извиняясь в ответ на раздражённый визг, и запихивает внутрь всё остальное, что у него есть — блокноты, ручки, запасную одежду, батончики и мюсли, полупустую бутылку воды, бумажник, металлическую коробку. Одинокий ворон остаётся на подоконнике — когда Эдгар смотрит на него, он каркает, а затем запрыгивает ему на плечо. — Хорошо, — бормочет он. — Хорошо. Позже он назовет её Ленор, а пока он может только погладить птицу по голове, прежде чем снова убежать. (Прощай, Говард.) Я люблю тебя, думает он, снова и снова сворачивая в подворотни, петляя по лабиринту тёмных туннелей. Я люблю тебя, я люблю тебя, я люблю тебя. Как автор стольких стихов о любви, я не могу произнести даже этих трёх слов. Заслуживаю ли я любви после того, как забирал жизни? Заслуживаю ли я жизни после того, как забрал их так много? Я люблю тебя, я люблю тебя, я люблю тебя. Прости меня, Боже, прости меня.

***

Быстро распространяются новости о серийном убийце-эспере. Карл приносит ему выброшенные газеты, чтобы послушать, и они рассказывают ему о первой статье о происшествии: её написал Ройстер, потому что, конечно же, кто ещё. Информация до боли объективна, в ней ничего не говорится о жуткости смерти пяти мальчиков и о том, как чуть не были убиты министр и префект. Только в новых выпусках детали искажаются, прилагательные и наречия подливают масла в огонь, и Эдгар Аллан По превращается в безумного убийцу. Эдгару интересно, что думает Ройстер, не исказилась ли и его память, не будет ли он помнить об Эдгаре только жажду крови, а не его стихи, его присутствие, его поцелуи, возможно, если бы Ройстера это волновало достаточно, чтобы помнить их. Он думает, что не так уж пессимистично верить в то, что Ройстер сейчас помнит только это, потому что Эдгар сейчас помнит только выражение его лица, когда он назвал Эдгара эспером, убийцей. Карл крутится вокруг него, когда тот приносит газету через четыре дня после случившегося — на этот раз там есть свидетельства очевидцев его жестокости, что просто уморительно, но делу не помогает. Эдгар закрывает глаза и кладёт руку на холодную, скомканную бумагу, слушая, как она успокаивается от его прикосновения. Ты не чувствуешь себя убийцей, говорит она, кротко и робко. Ты ведь знаешь, что СМИ всё время про тебя говорят? — Да. О. Ну… Если ты можешь говорить с нами, тонко говорит она, смущаясь, значит, ты не так уж плох. Х-хочешь послушать статью? — Конечно. Он слушает. Они проделали весь путь до Ричмонда, чтобы взять интервью у отца, который снова женился и, похоже, ещё глубже погрузился в долги с тех пор, как Эдгар видел его в последний раз. — Я знал, что у него была способность, — говорит отец, но его глаза расширены, и он звучит скорее потрясённо, чем как-либо иначе. — Он сбежал из дома после смерти матери. Если он действительно убийца, то… — Стоп, — говорит Эдгар. Газета затихает. — Пропусти моего отца. Кто там ещё? Семьи пяти мальчиков, живших много лет назад, рыдают и кричат о справедливости, о том, чтобы арестовать его и приговорить к смерти, как он поступил с их детьми. Эдгар ожидал этого — он слушает истерические крики их матерей и грозовые крики их отцов, слышит плач и мольбы тех мальчиков. Газета внезапно останавливается на середине предложения, и Эдгар открывает глаза. — Почему…? Это не может быть приятно, бормочет она. Не слушай их. Ты добрый, не так ли? — Добрый? Карл попискивает и бьёт лапами по груди; Эдгар по привычке чешет за ушами. Ленор сидит на телефонном проводе над головой, глаза-бусинки осматривают окрестности. Да, добрый, щебечет газета. Я никогда не слышала об убийце, который уделял бы время заботе и о животных, и о газетах. Знаешь, что делают читатели, когда закончат со мной? Выбрасывают меня! В канаву, на улицу, в мусорный бак! Но ты говоришь со мной. — Я… возможно, — допускает Эдгар и убирает газету в блокнот, когда она начинает засыпать. Завтрак, обед и ужин остались в прошлом; Эдгар полагает, что так было всегда, поскольку у него никогда не было строгого графика питания, и он привык обходиться малым количеством еды. Но по ночам, когда голод когтями впивается в желудок, он пишет короткие истории о еде и воде и берёт Карла с собой, жуя и глотая, словно это скорее обязанность, чем просто желание выжить. Когда он заканчивает (а это никогда не занимает много времени, потому что еды никогда не бывает много), он возвращается и посылает Ленор — ворон нужен ему для того, чтобы следить за любыми угрозами, в которых нет дефицита на улицах и в подворотнях, где он прячется. Когда он видит, что остатки еды закончились, он кладёт руку на блокнот и выпускает животных обратно. Карл фыркает, Ленор кривится, оба разочарованы, но ничего не поделаешь — Эдгару пришлось бы писать больше, а для этого у него нет свободных страниц. Он думает, что эмоции во время написания тоже имеют свой вес — мизерное количество фруктов и мяса, которое ему удаётся воплотить в жизнь, всегда превращается в прах в желудке. Ночи становятся длиннее. Карл продолжает приносить статьи; Ленор продолжает пищать при первом признаке проходящего мимо полицейского. За его голову назначена награда, читает Эдгар с потрёпанной газеты, которая бормочет и бормочет о том, что ему нужен покой; огромная сумма денег любому, кто сможет привести его или помочь полиции в этом. Ты, конечно, дорого стоишь, бормочет газета. Не стоило так доверять журналисту. Они делают всё, чтобы продать свои статьи. — Ройстер — нет, — огрызается Эдгар. — Не обобщай. Пауза, а затем ворчливое: Иу, извини? Кто это? Твой парень? Настала очередь Эдгара замолчать, и он на мгновение поднимает руку от газеты, прежде чем положить её обратно. — Нет, — говорит он, из его голоса исчезло раздражение. — Он… Он был другом. Был. Эдгар никогда так не ненавидел прошедшее время. Были прикосновения. Были улыбки. Были поцелуи. Была любовь. Он ненавидит это время, ненавидит его и холод, который оно несёт, обещание, что ничто и никогда больше не будет в порядке, что ничто и никогда не будет таким, как раньше. Он ненавидит, что обманывал себя, думая, что сможет жить так вечно, греться в лучах Ройстера, жить честной жизнью. Честная — само это слово словно насмехается над ним, дразнит его, поднося честность к носу и убирая, когда он осмеливается потянуться к ней. То же самое с любовью. То же самое с любовью. Ты в порядке? спрашивает газета. — В порядке. Как я мог считать себя достойным любви, думает Эдгар и убирает руку с бумаги, чтобы не смять её. Бумага зевает и засыпает; он кладет её в блокнот, когда снова может довериться себе. Как я мог считать себя достойным жизни? Ночи становятся длиннее и намного, намного холоднее; Эдгар думает о Ройстере, о его тёплой улыбке и тёплых глазах, но каждый раз его лицо искажается и превращается в виноватую гримасу, теперь уже чужие губы складываются в слова прости, убийца и не могу. Эдгар ненавидит, что скучает по нему. Ненавидит, что до сих пор вспоминает то лицо, озаряющееся при виде его, ненавидит, что тоскует по теплу его поцелуев. Ненавидит его, ненавидит себя, но никогда, никогда не сможет ненавидеть Ройстера — это он знает точно. На свой двадцатый день рождения Эдгар прижимается к холодной, сырой стене и задыхается от рыданий, когда Карл подходит, чтобы свернуться вокруг его замерзающих рук, а Ленор возвращается с блестящей черной булавкой. С днём рождения, говорит она, как он считает. Мне нравятся блестящие вещи, и я уверена, что тебе тоже. Она такая, Ленор. Чопорная, правильная и убийственная, когда этого требует ситуация. Она толкает его клювом, пока Эдгар не берёт булавку, но слишком темно, чтобы разглядеть её. Он всё равно гладит её по голове и бормочет: «Спасибо». Затем, обращаясь к Карлу, который пищит, требуя внимания: «И тебе тоже». Его шерсть грубая и лохматая, он снова отощал от внезапного отсутствия еды, но он всё равно остаётся с Эдгаром, и Эдгар не просит, не может просить большего. На свой двадцатый день рождения Эдгар получает маленькую, блестящую металлическую булавку в виде чёрного кота. Он прячет её в рабочую сумку, в самый дальний карман, и сопротивляется желанию снова заплакать. Он сомневается, что у него остались силы на это.

***

Когда у него заканчиваются чистые страницы, Эдгар поправляет чёлку, а затем направляется в ближайший, самый маленький магазин, который только может найти. В его рабочей сумке всё ещё лежат неиспользованные деньги — в конце концов, до сих пор у него не было возможности ими воспользоваться, так как большинство бандитов, которых он видит, отступают, как только видят его лицо. Карл прячется в сумке, а Ленор сидит снаружи с другими во́ронами, легко сливаясь с ними. Эдгар выбирает еду с особой тщательностью. Он платит. Он выходит. Его чёлка всё ещё закрывает половину лица, пальто накинуто на плечи, чтобы привлекать как можно меньше внимания, и уже достаточно поздно, чтобы на улицах стало не слишком многолюдно. Но он уже сделал один шаг, чтобы нырнуть в переулок и успешно скрыться, когда кто-то крикнул: «Эй! Извините?» Эдгар бежит. (Единственное. Это единственное.) Он провёл в переулках чуть больше недели — достаточно, чтобы привыкнуть к вони мусора, которая теперь цепляется за него тенью, чтобы его тело стало не более чем кожей, грустно обтягивающей кости, но самое главное — чтобы он почти досконально знал все закоулки. Запоминание всегда давалось ему легко, и он относился к лабиринту переулков не серьёзнее чем к очередной головоломке, которую нужно было решить на уроке. Он может оторваться от полицейского без особых усилий, и он это знает. Затем из сумки доносится писк Карла, и Эдгар замирает на месте. Ленор, думает он. Ленор. Он думает о чёрном теле, висящем на дереве, и о пяти жестоких мальчишках, и нет причин, абсолютно никаких причин думать, что полицейский может знать, как выглядит его ворон. Но Эдгар всегда был рабом страха. Он сворачивает в сторону, бежит по переулку, который ведёт обратно, слышит позади себя шаги (грозовые) и пытается вычислить расстояние по одному только звуку (он вырвался всего на две секунды, может быть, на три; один неверный шаг, и…), но всё рушится, когда он сталкивается с каменной стеной. Тупик. Он старался не заходить дальше, чем нужно, и знаком только с теми улицами, по которым часто ходит. Шаги затихают позади него. Ленор. Он должен добраться до Ленор. Она друг — его друг. Резкие вздохи. Щелчок пистолета. Но… но. Выживать — скорее рутина, чем что-либо иное, не так ли, спрашивает он себя, но это почти не вопрос, скорее констатация факта. Жить — это что-то для живых. Выжить, прокормиться, остаться в живых — всё это было для трупов, ожидающих своего часа. Что угодно — пули, впивающиеся в кожу, ножи, вгрызающиеся в податливую плоть, голод и обезвоживание, раздирающие когтями. — Руки вверх. Ты ведь По, не так ли? Это было бы так просто — умереть здесь. Повернуться, притвориться, что нападаешь, довериться пальцу полицейского, довериться ему, чтобы малейшее движение освободило его. Карл и Ленор, они умные — они могут достать еду, которую он купил, разобраться, что с ней делать, а потом вернуться к мусоркам, чтобы прокормиться самостоятельно. (Голос Ройстера, в его голове: Одомашненные животные больше не смогут жить в дикой природе. Ты не думал, что если ты снова оставишь его на улице, он просто вернётся туда, где давали еду? Голос Ройстера. Ройстер). Руки Эдгара дёргаются, и сумка тоже. Она шевелится, пока маленькая чёрная мордочка Карла не высовывается из крошечного отверстия, достаточно большого, чтобы он мог понюхать воздух. Спрячься обратно, беззвучно умоляет Эдгар, застыв в ожидании. Спрячься обратно. Пожалуйста. Пожалуйста. Нос исчезает внутри. Эдгар решается выдохнуть — и тут из сумки вылетает серое пятно, разрывая её, и бросается прямо в ноги полицейскому. Эдгар оборачивается, слышит, как кто-то (он сам, как он понял позже) кричит «нет» — пистолет выстреливает, но крови нет, только пуля застревает в стене рядом с ним. Карл вгрызается в лодыжку мужчины, тот ругается, и каким-то образом Эдгар видит, как напрягаются его мышцы, как нога готова ударить. — Нет! — снова кричит он, бросается, чтобы остановить мальчика, пинающего маленького чёрного кота… Шквал перьев, тёмных, как ночь вокруг, врезается прямо в лицо полицейского. Ленор визжит и кричит, впивается когтями в лицо мужчины, но она маленькая и худая, создана для скорости, а не для защиты. Мужчина кричит, обхватывает её рукой и бросает на землю, всё это происходит слишком быстро, чтобы Эдгар успел понять до того, как услышал тошнотворный треск, полузадушенный крик. Карл ускользает в тень, размахивая длинным хвостом; животные реагируют на смерть гораздо быстрее и гораздо разумнее, нежели люди. Звук эхом отдаётся в голове Эдгара, повторяясь снова и снова. Треск. Чёрный кот. Треск. Хрупкое, сломанное тело. Треск. Ещё один друг ушёл. Из-за него. Мужчина целится. Эдгар видит пистолет — теперь тот ближе к нему, и он видит внутреннюю часть ствола, тёмное отверстие, которое, кажется, уходит в бесконечность. Он думает, что это могло бы звучать поэтично, если записать, но полагает, что больше никогда не напишет ни строчки. Он закрывает глаза. Ждёт. Он слышит выстрел. Ему кажется, что он услышал его раньше, чем почувствовал, но когда ничего так и не происходит — то ли холодное, тупое ощущение, на которое он надеялся, то ли взрывное адское пламя боли, которого он ожидал, — он снова открывает глаза. Перед ним на земле лежит полицейский, его форма окрасилась кровью, растекающейся из тёмной дыры в спине; пистолет выпал из его руки. Позади него стоит кто-то другой, золотистые волосы блестят под лунным светом, проникающим в переулок; рядом с ним стоит ещё одна фигура, маленькая и хрупкая, её лицо наклоняется, чтобы избежать зрительного контакта, когда Эдгар поворачивается, чтобы посмотреть на неё. — Эдгар Аллан По, — говорит тот, что с золотистыми волосами, выглядя позабавленным. Его речь медленная, размеренная, с тщательно подобранными словами — такую Эдгар слышал от политиков. Голос дьявола, вспоминает он. Папа. — Безумный серийный убийца с изначально не боевой способностью. Эдгар ничего не говорит. Треск всё ещё раздаётся в голове — он не решается посмотреть туда, где лежит тело Ленор. Мужчина качает головой; сам жест животный, почти неестественный, и это напрягает Эдгара больше, чем что-либо другое. Даже пистолет в его руке, от которого всё ещё видна струйка дыма, кажется доброжелательнее по сравнению с этим. — Ты определённо не похож на безумца. — Кто вы? — ещё один друг. Ещё один. Из-за меня. Из-за меня. Он улыбается. — Гильдия. А кем ещё мы можем быть? Мы искали тебя, старина.

***

В обмен на спасение его жизни Эдгар должен найти человека и получить от него информацию. — Не то чтобы я не мог сделать это сам, — говорит Фицджеральд, полируя рукоятку своего пистолета. Эдгар замечает на металле замысловатые узоры: словно вьющиеся лозы или распустившиеся лепестки цветов. Никакой определённой формы, но все равно красиво. — Но он слишком долго был занозой в нашем боку, и у него есть связи, которых нет у нас. Я бы хотел, чтобы он стал информатором Гильдии. — И… вы ожидаете, что это сделаю я. Фицджеральд смотрит на него своими ясными голубыми глазами, пугающими и успокаивающими одновременно. — С твоей способностью это будет несложно, не так ли? Напиши небольшую поэму. Замани его в ловушку, как делал с другими своими жертвами. Пригрози ему своим диким, безумным воображением. Не понадобится много времени, чтобы его расколоть. Они привозят его в сияющий гранд-отель, который выглядит так, будто сделан целиком из золота — Эдгар даже не знал, что в Портсмуте есть такие отели, — и позволяют ему остаться в номере одному; но Эдгар бормочет отговорку, чтобы ускользнуть от света и звуков, и возвращается в переулок, где всё ещё лежит полицейский, погребённый под мешками с мусором, бегающими крысами и тучами мух. Он отмахивается от них и приседает возле маленького, неподвижного тела, почти растворившегося в тени. — Мне жаль, — шепчет он. — Мне жаль. Он должен заплакать, думает он, но ничего не выходит, кроме очередного хриплого извинения. Карл стоит у его ног, обхватив его лодыжку и тихонько попискивая, — низкий звук, похожий на «мне тоже жаль». Ленор ничего не говорит. Эдгар тоже хотел бы ничего не говорить, хотел бы быть трупом, которым могли бы полакомиться крысы и мухи. Смерть не влечёт за собой никакой ответственности, не нужно жертвовать жизнью ради своей собственной, не нужно терять друзей, не нужно бегать от полицейских, не нужно преследовать сомнительных информаторов, чтобы выплатить долг людям, которых он не просил о помощи. Но Ленор мертва из-за него, и выбросить эту жизнь, пусть бесполезную и проклятую, означало бы выбросить и её жизнь. Смерть не несёт никакой ответственности, да, но он сомневается, что ворон оценит этот жест. Поблизости нет ни единого клочка земли, где он мог бы похоронить её тело, кроме тех, что находятся в чужих садах и дворах — он бродит всю ночь, пока не находит маленький кусочек леса, огороженный со всех сторон, но в остальном не охраняемый. Эдгар отрывает клочок бумаги с потрёпанной страницы, смотрит, как его уносит ветер, и вздыхает, когда тот бормочет о разрушенном участке стены, через который едва может проползти. — Прощай, — шепчет он, когда под ногти набивается грязь, а руки начинают болеть от копания. На этот раз помог Карл. — Смотри, отсюда видны звёзды. Облака, луну, солнце. Небо. Может быть, когда-нибудь ты снова станешь свободной. Так мы дотянемся до звёзд, кажется, говорят цветы вокруг него, их головки покачиваются с ветерком. Карл тыкается носом в его руку, а Эдгар только и может, что смотреть на цветы и, в свою очередь, слушать, как мама говорит ему, что любит его. Как ты можешь любить такого человека, как я, думает он. Как ты вообще можешь любить кого-то, кто этого не заслуживает, мама? Когда он возвращается в отель, на улице светает.