Итог эманации: Жизнь с красной строки.

      В доме двери закрывались на ключ, и только хозяева могли их открыть. Мне же был открыт путь только в туалет, и я не мог задерживаться там. Я мог находиться только в углу, там же я и спал. Два раза в день я должен был читать молитву. Из еды мне полагался один небольшой кусочек жаренного мяса и четыре стакана воды в день. Без повода мне нельзя было разговаривать. Эти правила были озвучены мне на следующее утро. За молитвами время текло очень быстро, поэтому я начал читать и другие. Если я молился, меня не били за разговоры. Туз и Гом не видели ничего странного в том, что я молился по утрам и перед сном.       Из этого дома я не мог выбраться долгое время. А мой первый день в новой семье прошëл не очень хорошо. Туз и Гом, как обычно, сидели на диване и читали газету.       — Почему я не могу выйти из угла? — спросил я, морщась.       — Потому что это твоë место, Нага, — ответил Туз.       — Чего ты вообще ноешь? — подхватил Гом. — Мы делимся с тобой запасами, которые, между прочим, у нас однажды закончатся! И, если ты не заметил, ты спишь в тепле, в доме, а не под дождëм!       — Тогда отпустите меня, и я больше не буду есть вашу еду.       Но мне не стоило этого говорить. Гом подошëл ко мне, снова схватил за волосы и ударил меня головой о стену. Затем он приподнял моë тело вверх и дал мне звучный пендель. И после этого уже отпустил. Я снова упал на колени, ойкнув от боли.       — Хочешь спокойной жизни, Нага? — сказал Гом мне на ухо. — Тогда не разевай свою пасть на тех, кто тебя принял к себе.       — Да, пожалуй, тебе правда не стоит вести себя так дерзко, — сказал Туз. И он даже не вставал с дивана. — Мы ведь тебе зла не желаем, Нага, и ты нам не желаешь. Давай жить дружно, ладно?       «Моë имя Танагра,» — мысленно повторяя эту фразу каждый раз, когда они называли меня этим ужасным прозвищем, я сохранял рассудок. А затем проклинал Гома за его жестокость и Туза за его мерзкое поведение. Вслух мне можно было только молиться, поэтому проклинать этих мужчин и самого себя я мог только мысленно. Неужели в таких условиях я остался в своëм уме? Нет, конечно же нет. Я сошëл с ума, в этом нет сомнений. Но это произошло не за один день, пусть мне так и казалось. Даже не уверен, сколько я провëл времени здесь. Со счëта я сбился после десятого дня.       На одиннадцатый день, после которого я и потерял связь с реальностью, мне в руки попала газета. Я нашëл её в туалете, куда ушëл в частности размять ноги. Она была такой необычной, витиеватой, она сразу же привлекала к себе внимание. В статьях использовался такой простой язык, что мне удалось прочитать все многочисленные тексты за две минуты. Столько шуток, столько историй, столько новостей… А новости были интересны в своей подаче. Даже новость о том, как повстанцы ограбили склад с провиантом и были убиты на месте, создатели газеты обыграли с юмором. И вот я добрался до самой последней колонки, находящейся в нижнем углу второй полосы. Небольшая памятка по провианту… Какое количество и что полагается на одного человека на день. Пятьдесят грамм свинины, двести грамм хлеба; удвоенные порции и ещë литр молока для военных и медиков. А что получал я? При том, что Гом и Туз имели свои запасы и ежедневно получали провиант, мне не доставалось ничего. Только минимум для выживания. Как же обидно!       Я бы разорвал эту газету в клочья, перевернул бы весь дом с ног на голову, сделал бы множество необдуманных поступков, если бы не страх. Осознавая, что у меня почти нет сил, я боялся хоть как-то перечить тем, кто мог меня уничтожить. Втереть, втоптать в землю. Я мог это представить, безусловно. И представлял. Каждую ночь с этого самого дня мне снилось то, как я пытаюсь сбежать. Как меня ловили, хватали за волосы и волочили обратно. Во сне меня избивали, чаще всего кочергой. Бывало и так, что я начинал отбиваться, и мне ломали руки, или просто связывали. В конце избиения я либо погибал от травм, либо в муках меня выбрасывали на улицу, где я не мог пошевелиться и в конечном итоге погибал от холода.       Из-за этих снов мне стало сложно и бодрствовать. Меня трясло так сильно, что, казалось, со мной трясся весь дом. В истерике я плакал по несколько часов, бесшумно, только дыхание сбивалось из-за соплей. Но это было незначительно, никто и не заметил, что со мной что-то не так. Или, может, они решили, что я заболел. А вскоре я и вправду заболел, вопреки тому, что всегда находился рядом с печью. Голова начала болеть сильнее, горло тоже.       В какой-то момент мне начало казаться, что всë-таки тот сон, где я умирал на улице, был правдой. Просто я терял сознание, а затем меня заносили обратно в дом. Но, конечно, это было не так, ведь на теле остались бы следы от побоев. Я убеждал себя в этом сам, затем разубеждал и убеждал снова, загоняя себя в истерику или паническую атаку. Ах, я всë-таки очень устал. Мне нужна была встряска. Даже молитвы мне перестали помогать, когда прошло столько времени. Потому что молитвы о пощаде и удаче не имели веса в глазах этого гадкого Бога, зато основная моя молитва — покаяние — оправдывала моих мучителей.