Итог эманации: Жизнь с красной строки.

      Девятый день Восхода наступил как-то неожиданно. Получается, уже триста шестьдесят пять дней прошло с моего пробуждения. Мой день рождения. Семнадцать лет мне исполнилось, по законам большинства стран я уже был взрослым. Но здесь, в Лаоче, я ещё считался ребёнком. Обижало меня это или нет, пожалуй, сложно было сказать. Хотя мне не хотелось полностью зависеть от своей родительской фигуры, Алессия.       Когда я проснулся, в первую очередь меня поздравили птицы. Мы на то время ещё были в городе, так что я не ожидал проснуться от птичьего пения. Два жаворонка залетели в открытое окно. Пиликали у меня над ухом свои песни, пока я не проснулся. Шикнув, я спугнул их рукой и встал с кровати. Если бы в те времена я ещё спал на печи, то даже не обратил бы внимания на них. Но нет. Не в этот раз.       Жаворонки оказались навязчивыми. Стремились сесть мне на руки, на плечи. В целом находились рядом. Их поведение раздражало и нервировало меня. Они лезли мне под руки и всячески мешали. Я быстро утомился. К слову, и окружающих эти птички смущали. Оказалось, что жаворонки по всему миру означали горечь. Давно уже их не было видно, зато в тот день они будто обрели второе дыхание.       Олька сказала, чтобы я не переживал, но её муж тонко намекнул на то, что лучше мне остаться дома, пока жаворонки не улетят восвояси.       — Большинство и так считает, что ты принëс в Лаоч неприятности своим появлением, — сказал он, сожалея. — А жаворонки тоже добра не приносят. Так уж ещё с древности пошло.       Я цыкнул, задрал нос и фыркнул, но дома всё ещё остался. Сидел у себя в комнате несколько часов, щëлкал зажигалкой Сэй, особо не напрягался. Где-то в глубине моего живота скулил Интеритум. Закатив глаза, я ударил себя в живот и сказал, что, вообще-то, съел десяток блинов на завтрак и не могу быть голоден. Но этот паразит не успокаивался. Оголодал, бедный. Только я же не могу каждые три часа съедать зажаренного в карамели быка.       В какой-то момент я потерялся в пространстве, не воспринимал ничего. И это продолжалось до того момента, пока Алессий не подошëл ко мне и не начал трясти. Хотелось мне сказать ему, чтобы он прекратил, но не вышло. У меня во рту истерично бился жаворонок, лишь хвост его торчал наружу.       — Выплюнь его, — велел Алессий. — Живо.       Я его проглотил.       — Сука, — сказал Алессий на выдохе и сжал мои щëки. — Двух птичек сожрал, даже не жуя. Как ты собираешься переваривать их? В желудке нет магмы, которая что хочешь расплавит! Тебе не стыдно?       — Прости, — пискнул я.       — Танагра, я не с тобой говорю… А с этой мразью, которая опять за своë взялась.       Мой желудок издал небольшой звон, после чего резко опустел. Никогда в жизни я не чувствовал себя так плохо, как в тот момент. Словно желудочный сок вырвался наружу, или живот пронзили тысячи ножей. А во рту оставался мерзкий вкус перьев.       — Ох уж эти жаворонки, — сказал Алессий и сел рядом со мной. — Я знаю, они в последний раз появлялись четыре тысячи лет назад. Они… Грубо говоря, возникали из останков других птиц, реагировавших на силу Интеритума, и летали за ним. Уходя в мир Вероятный, он их убивал, кажется, но я думаю, что он их съедал.       — Деревня меня ненавидит, не так ли? — спросил я.       — Ну… Деревня относится к тебе спокойно.       — Жегор говорит, что они считают меня неприятностью.       — Папа остр на язык, это верно, — сказал Алессий. — Если бы я слушал всё, что он говорит, я бы сошёл с ума. Не бери это в голову, зайчик.       — Ты просто защищаешь меня, — сказал я.       — Да, защищаю. Потому что я тебя люблю. Хах… Разве тебе нужен повод для защиты? Ты думаешь, что не заслуживаешь этого?       — Я убил человека. Я мог оставить ему шанс выжить, но вместо этого раздробил ему голову ногой. Значит, я могу себя защитить! И не заслуживаю, честно.       — Эту историю я помню… — вздохнул Алессий. — Всё равно ты не худший человек на свете. Даже в хорошо развитых странах у садистов-маньяков есть право на защиту. У тебя тем более.       И я снова в слëзы. Не получалось даже задуматься о том, что кто-то захочет меня защищать. Или о том, что я нуждаюсь в защите, а я явно нуждался в ней сильнее, чем когда-либо. Я был готов на всё ради Алессия, ведь он меня любит и защищает. К сожалению, у меня так и не появился повод сказать ему об этом лично.