Итог эманации: Жизнь с красной строки.

      Большинство идей Мико были весьма конкретны и идеализированы: он желал социального равенства и возможность человеку от народа принимать участие в управлении государством. Мои планы этому не противоречили, ибо я желал покарать династию Гайн за преступление перед чегерами и даровать благополучие жертвам их правления. Иными словами, нам было по пути. В любом другом случае Мико не смог бы заручиться моей поддержкой.       Самый большой и самый дорогой собор в стране — Всеобщий молитвенный дом имени Оккуруса Первородного. Это величественное белое здание с двумя симметричными красными башнями, с огромной колокольней из восьмидесяти колоколов. Настоящее произведение архитектурного искусства, величайшая церковь во всём мире. Когда шло его строительство, умерло почти что столько же рабочих, сколько и при строительстве железной дороги.       Жаворонки снова явились ко мне, на этот раз всего трое. Их синхронные попискивания меня тогда смешили. На этот раз я съел лишь одного, но это произойдёт позже. Для похода в церковь я выбрал самый повседневный комплект одежды, то есть те вещи в плачевном состоянии, которые я носил, когда мои люди сгорали заживо. Она была пропитана скорбью, гибелью… И самим великим творцом, Оккурусом.       Я всегда чувствовал себя в соборах как рыба в воде. Хоровое пение не сопровождалось музыкой, однако акустика и голоса создавали видимость её присутствия. Дети пели вместе со взрослыми. Песни посвящались как раз жертве Оккуруса, который своей смертью прекратил бесконечные эпидемии и катастрофы, а также установил гармонию между рождаемостью и смертью. Голоса, наполняющие помещение, одарили меня спокойствием и уверенностью.       Архидиакон не вызывал у меня уважения сперва, но я был слишком к нему предвзят. Он оказался весьма приемлемым собеседником. Самое главное, он искренне верил во всё, что проповедовал народу. Далеко не каждый священник из тех, кого я встречал во многих странах, отличался истинной верой.       — Господин Архидиакон, — позвал я его, когда он стал свободен от разговоров. — Прошу, уделите мне немного своего внимания.       — Я здесь, брат, — ответил он. Его взгляд наполнился ужасом, когда он увидел жаворонков на моих руках. — Что же с тобой случилось? Как я могу тебе помочь?       — Вы не можете помочь мне, господин Архидиакон. Даже ваши молитвы не смогут усмирить то пламя внутри меня, которое разгорелось от греха вашего правителя. Неужели вы не слышали? Королева пожелала заиметь больше территорий, пусть и ценой человеческих жизней.       — Соболезную тебе, брат. Воистину, её величество разожгла огонь войны. И не в наших силах прекратить это. Однако, мы можем молиться за жизни погибших и выживших, чтобы после смерти ничего их не тревожило.       — Этих молитв мало, господин Архидиакон, — я начал напирать. — Этот «огонь» на своём пути сжёг Лаоч, город чистого народа, чегеров. Испокон веков они живут отдельными общинами, считывают знаки будущего и исполняют волю Оккуруса.       Каждое моё слово отзывалось болью в сердце, а из открытых окон ко мне подлетели ещё два жаворонка. Их гадкий писк начал вымораживать меня. Посетители церкви собрались вокруг нас. Я даже слышал, учащались биения их сердец, ведь они боялись меня. Архидиакон боялся меня не меньше, но он не отстранился, а наоборот подошёл и взял за руку.       — Это известие ранит мою душу не меньше твоей, — тихо сказал он.       — Ценность жизни чегера во много превышает ценность жизни любого человека в этом зале, господин Архидиакон, — сказал я. — Запомните меня. Меня зовут Танагра Ранн, я есть воля Оккуруса и сосуд для его детей. Птицы, окружающие меня, предрекают не мою трагедию, а вашу. Если королева и убийцы чегеров не понесут наказания, их место займут её подданые, все до единого! Это первое моё предупреждение, осталось всего два. Я начну предпринимать меры только если пойму, что народ не внял моим словам.       Когда я схватил в кулак жаворонка, люди ахнули и в страхе отшатнулись от меня.       — Только, господин Архидиакон, не считайте мои слова пустыми, — громко произнëс я, — ибо я не обычный человек. Это тело принадлежит и таким известным личностям, как Мортем и Интеритум.       С этими словами я проглотил крошечную птичку, которая и не стремилась сопротивляться. Вместе с перьями, костями и потрохами по моей глотке прокатилось нечто вязкое и горячее. До того, как останки жаворонка достигли моего желудка, они уже переварились. И уже по привычке Интеритум издал довольный рëв, утолив свой личный голод, а этот рëв раздался эхом по залу. Люди выглядели напуганными.       Я покинул собор лëгкой походкой, да и жаворонки после разлетелись и, должно быть, снова превратились в птичьи остатки. Моя совесть была спокойна, но я не ожидал, что моя пламенная речь возымеет хоть какой-то эффект. В каком-то смысле мне лишь хотелось заставить чейнморовцев переживать. То, к чему это в итоге пришло, не могло меня не радовать.