Итог эманации: Жизнь с красной строки.

      Новый сон. Он послал мне видения о прошлом мальчика, которого звали Танагра Ранн. Это было нечто манящее, нечто грязное, нечто, что кажется невозможным. Я до сих пор не могу понять, была ли это правда, а может просто моя воспалëнная фантазия, но мне понравилось. Сон от третьего лица, он выдавал мне отрывки разных воспоминаний.       Первое — воспоминание из дома, стоящего на окраине города рядом с собором. Танагра-подросток сидел на окне и расчëсывал свои непомерно длинные волосы маленьким и неудобным гребнем. У него были пухлые щëки и широко распахнутые глаза, а все его движения были лëгкими и быстрыми. Он мычал себе под нос какую-то медленную мелодию, но сразу замолкал, когда слышал приближение шагов. Казалось, что он искренне наслаждался расчëсыванием своей гривы.       Затем в комнату зашёл мужчина. Я стал похож на него, хоть и был младше, и, когда я отстриг волосы до подбородка, даже наши причёски совпадали. Он был напряжён, немного испуган, хотя по его голосу стало ясно, что он отлично умел держать себя в руках.       — Когда закончишь, зайди в мой кабинет, будь добр, — сказал Оддий.       — Что я опять сделал не так? — обиженно спросил Танагра, шмыгнув носом.       — Обсудим это позже. Заканчивай и приходи.       В его словах не было ни одной сердитой нотки, только несвойственный ему холод. Танагра проводил его глазами, заметно напрягшись, впрочем, он не торопился идти к отцу в кабинет. Родители его никогда не наказывали, но если он где-то провинился, то его ждал серьёзный разговор длиною в вечность. И в тот день ему не хотелось ничего обсуждать.       Хабия, высокая молодая женщина с чëрными волосами, веснушками и острыми ушами, тоже зашла в ту комнату.       — Отец разве не велел тебе зайти к нему? — сказала она довольно бодро. — А то ты не больно торопишься!       — Я сейчас! — Танагра снова недовольно шмыгнул.       И он вскочил с подоконника, бросил гребень на тумбу рядом и неожиданно медленно побрëл на второй этаж. Там он осторожно зашёл в маленькую комнату с кучей шкафов со стеклянными дверцами, и там встал в дверях, пока Оддий не попросил его зайти.       Второе воспоминание — Танагра стучал в дверь дома на границе с лесом. Его лицо было сухим, глаза были красными от слëз. Дыхание давалось ему с трудом. Вскоре дверь открыл тучный мужчина-блондин в халате, похожий на большого плюшевого медведя. Танагра попытался заговорить с ним, но ком в горле помешал ему. Сморгнув слëзы, он представился открывшему:       — Меня зовут Танагра, я сын Оддия Ранна. Мои родители впустили в амбар повстанцев несколько месяцев назад, и сегодня их вместе с ними увели солдаты, обосновавшиеся в городе. У меня остались только шкатулка с личными вещами и четыре монеты.       — Ты ищешь убежища у нашей семьи? — ответил Говер и открыл полностью дверь.       — Да, — всхлипнул Танагра, когда хозяин дома уже впустил его внутрь. — Папа оставил мне письмо, где написал, что я могу обратиться к вам… Мне больше некуда идти, сэр. Спасибо вам большое…       Вспомнив об отце, он разревелся прямо в коридоре и упал на колени. Говер помог ему подняться. Но истерика не прекратилась, как будто бы даже стала хуже. Танагра мог вопить, срывая голос, если бы не зажал рок кулаком. Без сил он упал на стену, его колени согнулись, и всё тело задрожало. Ему было больно, страшно, а в голове звучал голос Хабии: «Думаю, мы не успеем вернуться к ужину».       Третье, последнее, — вместе с детьми, имена которых вертелись на кончике языка, но я так и не смог их вспомнить, Танагра прогуливался по южной части леса. Этот лес дугой граничил с городом, так что, по факту, они отошли очень далеко от дома, хотя скоро начинался военный комендантский час.       — Ты видишь? — девочка дëргала Танагру за водолазку и указывала пальчиком вглубь леса.       — Там остановились раненые военные, — ответил он скучающе. — Вон, палатка двухместная стоит.       — Нет, не там, а рядом! Там пещера, в которой что-то светится. Давай сходим и проверим!       Танагра закатил глаза, но пошёл без сопротивлений. Ему не хотелось. Долг няни заставил его повиноваться взбалмошной девочке. А в пещере действительно была глыба, расписанная сияющими буквами. Казалось бы, с такого расстояния он должен был ослепить вошедших, но в самой пещере буквы были весьма читаемы. Однако там едва ли были буквы, больше это напоминало рисунки. Под камнем же сидел солдат, пьющий из фляги.       — Пришли поглядеть на блестяшки, крысята? — усмехнулся он, не мешая.       — Мне прочитать это? — спросил Танагра у детей, которые дружно ему закивали.       Сощурившись, он начал вчитываться в текст на глыбе. Это не имело смысла. Здесь даже не было ни только обычных букв, так они едва ли вязались в слова. Но в какой-то момент он приложил руку на глыбу, для удобства, и эти чëрточки с кружочками начали обретать смысл. «Ха-ха, я понимаю,» — подумал Танагра и открыл рот, чтобы зачитать. Из его рта вываливались слова, однако они вместе на первый взгляд не имели смысла, как слова сумасшедшего.       — Рождение предзнаменует смерть, человек достоин делать всё, мы как песок. Желание льëтся по венам, ноги как кукуруза, жизнь должна продолжаться. Смерть теперь естественна, он готов рвать горы огнëм, мир уничтожает сам себя. Умереть от горя никто не способен, страх спасает жизнь, человек сожалеет человеку. Яркое солнце греет, радость подобна любви, можно спастись лишь своим умом. Безумие заставляет делать больно, небо заливается чернотой, холодная ночь тебя излечит.       Когда он говорил, комната залилась светом, как и положено. Танагра того и не заметил, но он впервые в жизни почувствовал такую сильную эйфорию, которую не получить даже от пудры для носа. Все его маленькие, царапины, ссадины и даже старый детский шрам бесследно исцелились. Но для остальных в пещере этот свет стал причиной жуткой мигрени. Если солдат обошëлся тем, что зажмурился и скрипнул зубами, то детям было так больно, что они потеряли равновесие.       И в один момент буквы перестали сиять, а глыба превратилась в обычный манускрипт, написанный много лет назад. Договорив, веки Танагры словно налились свинцом, а затем он упал на пятую точку. В пещеру тогда забежал второй солдат, раненый в икроножную.       — Что здесь произошло? — обеспокоенно спросил Люден Якозей.       — Этот с гривой прочитал этот манускрипт, и мир словно начал разрушаться! — рычал его сослуживец. — Мы не можем просто так это оставить! Они что-то знают! Хватай его и веди в храм, я возьму остальных двоих. Нам нужно выяснить, что они здесь устроили.       Я проснулся, когда Якозей потащил Танагру к выходу из пещеры. Стояла глубокая ночь, на небе сиял белоснежный полумесяц. Как и эта луна, на стуле рядом со мной лежал отражающий свет мой любимый кот. Но ведь это не просто кот, а ещё и Алессий, если, конечно, от него осталось что-то спустя столько времени в теле кота. Должно быть, через тот манускрипт и произошла эманация духов, рождëнных для сбалансированного существования человека: жизнь и смерть, любовь, разрушение, негатив, позитив, здравомыслие. Я, видимо, оказался лучшим сосудом, чем старый солдат.