Острее железа, горячее крови

Было не страшно. Так всегда происходит, когда понимаешь, что везде проиграл: охватывает вдруг отчаянная и безграничная, почти суицидальная храбрость. Роз понимал, что проиграл везде и всё. Грёбаная нежить с грёбаными формулировками грёбаных контрактов. Мама говорила, ему — сейчас он отчего-то чётко это помнил — никогда не заключать сделок с нелюдями, с людьми тоже. Она всем не доверяла примерно в равной степени, хотя людям, кажется, больше. Роз её не спас. Не получил даже крохотной возможности спасти. Ещё и Щегла потерял. Совсем-совсем навсегда лишился этой глупой доверчивой птицы. Он даже почему-то не сопротивлялся. Не ударил Роза по ушам своей злой музыкой, не разорвал его в клочья. Посмотрел только холодно и надменно, как эльфийские принцы и должны смотреть на жалких предателей вроде Роза. Лучше бы сразу так. Лучше было никогда не иметь его, чем получить и потерять. Лучше бы никогда не касаться чуда, чем самому сломать ему крылья. Роз всегда знал, что на самом деле он тоже змея. Он может только губить, разрушать, пожирать. Не способный ни на что, кроме шипения, он может лишь стискивать хрупкое птичье тело, пока не поглотит её последнюю песню вместе с последним вздохом. Щегол этого не знал, не привык общаться со змеями, потому что от таких, как Роз, его зелёную Ирландию и защитил святой Патрик. «Хорошо, что ты меня никогда не простишь», — подумал Роз, делая шаг ближе к Духу болотных вод. Заглядывая в золотые глаза. Говоря: — Разве я сказал, что это твоя жертва? — Он нагло улыбнулся. Зрачки Духа болот угрожающе сузились. — Кто-то настолько волшебный, что он утолит твой голод, так ведь договаривались? — Роз раскинул руки. — Вот же я, только… — Он выдержал издевательскую паузу. — Ты уже обещал не вредить мне. Что ж. Возможно, повернуть всё это стоило только ради того ошеломления, что отразилось на лице Щегла. А вот выражение Духа болот не изменилось. Несколько мучительно долгих секунд он смотрел на Роза. А потом засмеялся. Неживым и нечеловеческим совсем смехом, словно кто-то переспал золотые монеты старинного клада. — Ловко. — Бескровные губы Духа болот растянулись в тонкой улыбке. — Сразу видно, что её сын. Роз понял, что неосознанно подался вперёд, словно хотел вцепиться в эти слова. Правда что-то знает или слова лишь провоцирует? Неважно. Роз больше в эти игры не играет. И так уже бездарно потерял слишком многое. Слишком многое посмотрело на него своими терновыми глазами: тёмно-синие, как ягоды, радужки и острые шипы взгляда. — Сразу видно, что её сын, — повторил Дух болот, — думаешь на шаг вперёд, когда надо — на два. Рука с неестественно длинными пальцами и острыми когтями сильнее сжала шею Щегла, обхватила полностью. Роз отчётливо ощутил, как у него действительно на несколько мгновений останавливается сердце. — Птице-то твоей я ничего не обещал, — сказал Дух болот. И одним быстрым движением распорол Щеглу горло.

***

Хейта трясло. Внутри больше, чем снаружи на самом деле. Холода чёрной воды он почти не чувствовал, а вот рёбра изнутри покрывались инеем. Он разрастался огромными ледяными кристаллами и, кажется, собирался пробить грудную клетку изнутри. Хейт бы сказал, что не помнил, когда ему в последний раз было так холодно, соврал бы. Оказалось, он может забыть даже собственные имя и облик, но не это. Вкус змеиной крови всё ещё ощущался на языке. Он почти не отдавал гнилью, благодаря тому количеству энергии, что змей вытянул из своих жертв, но всё равно тошнило так сильно, что хотелось наизнанку вывернуться, только бы выскрести из себя всё. А он ещё и Ручайка этим напоил. Как будто не зря, но всё-таки. Дыхание Ручейка опять начало затихать. В груди сделалось ещё холоднее. Хейт впился заострившимися зубами в запястье, другой рукой надавливая на челюсть Ручейка, чтобы рот открыл. Мавки же, получается, хищники? Должны ли у них быть острые зубы? У Ручейка обычные, человеческие. Он сам весь обычный, человеческий. Крови вообще, наверно, никогда не пил. До сегодняшнего дня. Боль немного отогнала подступающую панику. Это всегда помогало. Если бы могло вернуть полное спокойствие, Хейт бы вовсе руку себе отгрыз. Так же, как огненному змею. С мерзким хрустом из плеча вырвал. Когда Хейт второй раз в него вцепился, эта тварь сменила облик — посмотрела на Хейта лицом матери. Пасть тогда сама собой разжалась. Но лишь затем, чтобы сомкнуться выше, на плече, так лицо не видно. Ни светлых, почти белых с едва заметным золотым отливом волос, заплетённых в косы. Ни светлых глаз, серо-синих, как небо самой ранней весной. Интересно, Хейт был похож на неё? Ему казалось, что нет. Он сжал зубы сильнее, возвращая себя в настоящий момент. Рот заполнился железным вкусом. Хейт склонился к Ручейку, вливая кровь в его рот. — Уверен, что это лучший способ? — спросила Сколь. Она была такой белой, что сама походила на призрака. Хейт качнул головой. Про его мать говорили, что она вёльва, отпоила его кровью своей и звериной, иначе бы он не выжил. Мать на это только усмехалась и говорила, что не видит будущего, а Хейта отпаивала волчьим молоком, потому у неё такая колючка выросла и крови ей попила знатно. — Другого не знаю. Он снова вонзил зубы в руку, боль помогла сконцентрироваться. Хейт считал это неплохим способом прийти в себя, Сколь — селфхармом. Хейту казалось, что современные люди придумали слишком много дурацких слов для того, чему он не хотел давать названий. Когда Хейт заставил Ручейка выпить ещё крови, он задышал ровнее. — Может, лучше мою? — Сколь переводила тревожный взгляд с него на Ручейка. — Нет. Тебе больнее и заживает дольше. — Хейт провёл языком по губам. Наверно, только сильнее кровь размазал. — А если ты истратишь все силы? Как тогда будешь отгрызать голову местному хозяину? — Зачем отгрызать мне голову? Сколь и Хейт резко развернулись. Но в окружающем мраке смогли разглядеть лишь высокий силуэт. Сколь пошевелила рукой, чтобы усилить своё заклинание, и вдруг стало светло, если не как днём, то как в ясные сумерки. И сотворила это чужая магия. Магия того, кто стоял на берегу, пока они замерзали в ледяной воде. Того, кто стоял на берегу, можно было бы принять за человека, молодого мужчину, почти юношу, если не приглядываться, конечно. Длинные идеально прямые чёрные волосы с двумя золотыми прядями побокам головы отливали зеленью и стекали водопадом ниже пояса, по свободной зелёной рубашке змеились более тёмные линии, напоминавшие то ли разводы ряски, то ли прожилки на мраморе. К поясу облегавших ноги чёрных брюк были гроздью привязаны черепа каких-то мелких животных, чуть покачивающиеся на толстых красных нитях. На плечи мужчины был наброшен странный лёгкий плащ, напоминавший то ли рыболовную сеть, то ли переливающуюся на свету огромную змеиную кожу. Глаза же смотрели без особого выражения, притягивали взгляд золотом радужек. Хейт успел заметить, как широкий сначала зрачок сузился от света, заострившись. «Ещё одна змея», — устало подумал Хейт. — Нашему другу нужна помощь, он… умирает, наверное, мы не знаем. Он мавка. Вы поможете? — Сколь использовала свой самый жалобный и вкрадчивый тон. — Если для этого непременно нужно лишиться головы, то вряд ли, — новый змей, хотя, наверно, правильнее было бы назвать его Хозяином вод, или озëрным духом, склонил голову к плечу. Из-под волос выскользнула серьга с раскачивающимся на длинной цепочке змеиным клыком. — Это необязательно. — Голос у Сколь сделался немного нервным. — Но ты угрожала русалке, что ей отрежет голову, если она не приведёт меня. Бедная девочка испугалась. Хейт бы сказал, насколько сильно он ебал все эти разговоры ни о чём, но наезжать на могущественное существо, на территории которого ты находишься и у которого просишь помощи — провальная стратегия. — На самом деле я бы не… — начала Сколь, совсем смутившись, но змей её перебил. — Не стала, я знаю. Тень была безобидной, я её развеял. Выходите из воды. Хейт и Сколь переглянулись и побрели к берегу. Всё равно, если что, драться удобнее там, чем в воде. Оказавшись на суше, Хейт почувствовал прилив неестественного тепла. Он бы решил, что это тело так реагирует, экстренно пытаясь согреться и не умереть от обморожения, но увидел, как стремительно начинает высыхать одежда. — А его оставьте в воде, — сказал змей, глянув на Ручейка. — Зачем мы тогда вообще выходили? — огрызнулся Хейт. Змей окинул его ничего не выражающим взглядом. — Вы выглядели замёрзшими. Хейт хмыкнул и медленно опустил Ручейка в воду у берега, продолжая поддерживать. При более ярком свете Ручеёк выглядел ещё менее живым, синевато-белая кожа больше походила на ровный слой засохшей глины, только губы алели чужой кровью. Когда Хейт прикасался к ним, они были совсем холодными. Змей протянул к нему узкую длинную ладонь. — Отпусти его. — Нет! — рыкнул Хейт, дёрнувшись вперёд. Если бы Сколь не ухватила его за плечо, он бы… что? Впился зубами змею в руку. Хейт сам понятия не имел, почему так поступил. Ему всё ещё было холодно. И страшно. Ручеёк выглядел таким беззащитным. И мёртвым. Змей не отдёрнул руку, лишь скользнул по Хейту нечитаемым взглядом золотых глаз. Возможно, у него и вовсе отсутствовали инстинкты самосохранения, характерные для всех живых и некоторых неживых существ. А может, Хейт по его меркам даже угрозой не мог считаться. — Если тебе так важно держать его, то держи, просто опусти так, чтобы рана на голове касалась воды. Хейт не спросил, откуда Змей знал про рану, если её не было видно. Не огрызнулся на это «если тебе так важно», просто сделал так, как сказали. Повинуясь движению руки, надавившей на лоб Ручейка тонкими пальцами. Из рукава зелёной рубашки выскользнул браслет — несколько рядов тёмных сушёных ягод, нанизанных на красную нить. Змей на несколько секунд замер, прикрыв глаза. Веки отливали синевато-зелёным, но смотрелось это скорее красиво, чем отталкивающе. Чёрные брови, длинные ресницы, что-то азиатское угадывалось в разрезе глаз, как бывает у метисов. Если приглядеться, на коже становились заметны серебристые чешуйки змеиной кожи, проступающие на скулах и висках. Что-то в его острых чертах казалось знакомым. — Мы поили его кровью, — вдруг сказала Сколь, — это вроде помогало. — Помогало, — эхом отозвался змей, открывая глаза. — Но не совсем помогло. Хейт, на силе нервного бесстрашия, хотел было сказать, чтобы змей заканчивал нагонять туман, но понял по слегка сведённым к переносице бровям и задумчивому взгляду: пауза взята не ради драматического эффекта. — Он и так был хрупкое пограничное существо, а теперь всё ещё сильнее смешалось. И продолжит смешиваться. — Но он же не перестанет быть собой? — Вопрос вышел позорно нервный. Захотелось снова вонзить в себя зубы. Но Хейт лишь, подчиняясь короткому жесту, приподнял голову Ручейка над водой. Тонкие руки змея осторожно наклонили её набок, открывая рану. — Это уже от него зависит. — Змей достал из кармана непрозрачную склянку, поддел крышку ногтями. — Немногим удаётся пережить смерть. И уж не знаю, делать это второй раз легче или труднее. Бесцветная жидкость полилась на рану, и та начала затягиваться, словно бы смываясь с кожи. Ни одним из известных Хейту эликсиров этот не пах, только едва ощутимо — болотной затхлостью. — Это?.. — осторожно спросила Сколь. — Мёртвая вода. Хейт хотел оттолкнуть его руку, потому что разве недостаточно тут уже мёртвого, но Сколь заворожённо, едва ли не восторженно выдохнула: — Как в сказках? — В?.. — На лице змея на пару мгновений отразилось замешательство. — Ах да, и там тоже. — Но почему мёртвая? — прошептал Хейт едва слышно. — Потому что надо умереть полностью, чтобы воскреснуть. Хейт не думал, что ему станет ещё страшнее. — И живая вода у вас тоже есть? Вместо ответа на вопрос Сколь змей поднёс ладонь к губам Ручейка, медленно вливая такую же бесцветную жидкость, как предыдущая. Только пахла она талым снегом и свежестью горных ручьёв. И Хейт был уверен: мгновение назад ладонь змея была пуста. — Вы дух живой воды, — сказал Сколь, судя по удивлённо распахнутым глазам, борясь с желанием потыкать Духа пальцем. — Живой, быстрой и чистой, — ответил Дух, не отводя глаз от Ручейка. — Хранитель здешних рек, озёр, ручьёв и горячих источников. — А здешних — это насколько широко? — Хейт был рад, что Сколь с ним разговаривает. Духу это, кажется, не мешало, а сам Хейт не выдержал бы тишины. — От тайги на востоке до гор на западе, от степей на юге до снегов на севере. В других местах другие хранители. Расплывчато. Но Хейт припомнил карту, которую рассматривал до начала этого отвратительно долгого дня. Выходило чуть шире границ без того огромной области, растянувшейся от казахстанской границы до Карского моря вширь и едва не упёршейся в Уральские горы неровным левым боком. Громадная территория. И громадные же силы должны быть у духа. — И обычно вас так сложно выманить! А вы сегодня молодцы, детки, большую рыбу для меня выудили. От этого голоса всё тело Хейта точно снова сковало льдом, хотя несколько мгновений назад он был уверен, что согрелся. Он не хотел оборачиваться. Ему не нужно было оборачиваться. — Вот вроде вас правда много, а за всю жизнь так ни одного и не изловила, — едва ли не пропела Гулльвейг-Хейд, подходя со спины и прислоняя лезвие железного серпа к шее Духа. — Так что ты у меня первый. Дух словно бы вовсе не заметил ни её, ни серпа, прижатого к бледной коже, уже оставившего на ней алый след. Не кровавый. Пока ещё не кровавый. Он так и продолжил поить Ручейка живой водой, медленно-медленно, словно боялся, что тот захлебнётся. А Хейт так и продолжил его держать, хотя руки начали ощутимо подрагивать. — Мне кажется, или он меня игнорирует, а детки? — спросила Гулльвейг, и тут уже нельзя было не обернуться. Она, как и всегда, была в лёгкой белой одежде. Юбка платья напоминала сложенные лебединые крылья, туфли-лодочки, почти сливались со снегом, едва касаясь его. Только в россыпи тугих белых кос поблёскивали золотые колечки. Волосы соскользнули с изящных плеч, когда она нагнулась над Духом, почти красивая, точно застывшая над умирающим валькирия. — Я не совсем понимаю, что ты хочешь услышать в ответ, — сказал Дух ровным голосом, сразу после того, как Сколь и Хейт обменялись нервными взглядами. — Ты мне мешаешь, северная ведьма, уходи. — Ты правда не понимаешь. Но я буду добра и объясню. — Губы Гулльвейг растянулись в хищной улыбке. Она потянула серп вверх. Кровь у Духа оказалась красная, может, чуть темнее человеческой. Но пахла тоже ручьями, а ещё непередаваемым запахом наступающей весны. — Ты подчинишься мне, назовёшь все свои имена, передашь всю накопленную вами энергию, а я не убью ни тебя, ни твою милую человеческую семью. Эти двое, — она с усмешкой скосила взгляд сначала на Сколь, потом на Хейта, — не единственные чудовища, которых я сюда привела. Дух живой воды вздохнул, как показалось Хейту, очень-очень устало. Отнял ладонь от губ Ручейка. Посмотрел на Хейта и заговорил тем самым тоном, каким в бесконечно далёком детстве говорил с ним отец, высокий и широкоплечий, такой добрый, что непонятно, как до своих лет дожил. Были то рассаженные ладони, разбитые колени, даже случалось, выбитые в драке зубы — отец медленно гладил по голове, накладывая целебные мази, давая обезболивающие отвары, говорил: «Сейчас ещё немного поболит и перестанет, ты только в следующий раз осторожнее». — Опусти его в воду, там безопасно, ему не причинят вреда, обещаю. Хейт, который не верил никому, включая себя самого, поверил ему. Мгновенно, даже не задумавшись. Гулльвейг, конечно, это заметила и, конечно, припомнит ему потом. Но сейчас он опустил руки, медленно погружая Ручейка в озеро и позволяя воде его унести. Гулльвейг же снова потянула серп, лезвие вошло глубже, окончательно распоров тонкую кожу. Выражение лица у Духа сделалось странное. Он посмотрел на Хейта, потом на Сколь, спросил: — Так она не пошутила? Они отрицательно замотали головами. — Она ведь вам не мать, нет? Они повторили. — Хорошо, — хмыкнул Дух, — вы кажетесь умнее. — Ты начинаешь меня раздражать, — хмыкнула Гулльвейг. — А я ведь хотела по-хорошему. Хейт бы засмеялся, потому что она никогда — абсолютно никогда — не хочет по-хорошему. Но невербальный приказ буквально схватил за шкирку, как глупого щенка, и бросил в сторону от Духа. То же произошло и со Сколь. Дальше всё случилось мгновенно. Хейт всегда поражался скорости Гулльвейг. Ей понадобилось меньше секунды, чтобы резануть серпом по горлу Духа, оставляя глубокую рану. Стряхнуть кровь на снег, заставляя её протянуться ровной, замыкающейся в круг линией. Самой из этого круга выскользнуть. Другой же рукой выбросить непонятно откуда взявшуюся и отвратительно знакомую толстую железную цепь, тут же очертившую около Духа второй круг. Последним движением она метнула ритуальный кинжал с вырезанными на рукояти и лезвии рунами. С такого расстояния не увернуться, не отразить удара. Нож вонзился точно в сердце, и всё закончилось. Ритуал завершился. Духа живой воды таким не убить, конечно, но не всегда нужно убивать, чтобы уничтожить. Иногда достаточно запечатать.

***

— Дару! Дару, очнись, пожалуйста! Он открыл глаза, повинуясь голосу Влада. Он сидел рядом, осторожно убирая волосы с глаз Дару и заглядывая ему в лицо. — Боги, — выдохнул Влад, — тебе больно? — Очень, — честно ответил Дару. — Боги, — повторил Влад, голос его дрожал, — ты наконец-то не в порядке и не нормально. — Я очень не нормально, — пожаловался Дару. Плечо пылало огнём, противное холодное пятно крови расползалось по ткани, и больше всего хотелось отключиться обратно, чтобы вообще ничего не чувствовать. — А остальные? — Лучше, чем ты, — отозвался Вран откуда-то из-за спины Влада, а потом добавил: — В конце было круто. — Он был крут всё время! — бросил, обернувшись через плечо, Влад, а потом встревоженно спросил у Дару: — У тебя позвоночник не сломан? — Не знаю. — А кто будет знать? У Дару слишком гудела голова для таких вопросов. — Не я, — только и смог ответить он. Влад шумно выдохнул, почти страдальчески застонал. И наклонился к нему, прижимаясь лбом к виску, попросил едва слышно: — Предупреждай, когда хочешь выкинуть какую-то героическую дичь. Моё сердце однажды не выдержит. — У тебя, кажется, их должно быть два, — припомнил Дару ещё один, кажется, не слишком достоверный факт о стригоях. — Тут и четырёх будет мало. — Ребят, — позвал Раду, и его голос Дару не понравился. Как и вновь нахлынувшее ощущение чужого пугающего присутствия. — Не хочу прерывать, но… Влад мгновенно вскинулся, оборачиваясь. Даже Дару приподнялся, почти не чувствуя боли, заглушённой новой волной страха, потому что в этот раз ощущение было не как от Птицелова. А хуже. Намного-намного хуже.

***

Глаза открыть вышло попытки с третьей. Может, с четвёртой. Ираида не была слишком в этом уверена, но в предыдущие разы ей удавалось лишь несколько секунд посмотреть в чёрное дерево перед глазами, а потом снова провалиться в сон. Тем не менее ощущение времени её не подводило: она была уверена, что проспала не больше пары часов. Сейчас же зрение сфокусировалось, а сил хватило на то, чтобы поднять голову. Чёрное дерево оказалось поверхностью округлого столика, словно унесённого из летнего кафе. Стул с узорчатыми коваными ножками тоже не навевал мыслей о мучительной смерти. Ираида огляделась: вокруг была синевато-зелёная темнота, словно оказалась под стеклянными куполом на дне озера. Единственным источником света был невысокий фонарь, раскачивающийся на столбе, напоминая рыбу-удильщика. — Не думала, что простая пробежка по лесу так тебя утомит. Ираида резко обернулась. Напротив неё, там, где мгновение назад ещё никого не было, сидела молодая женщина. Ориентироваться на внешность не стоило, но на вид ей было не дать и тридцати. Пепельно-русые волосы, украшенные живыми розами, были заплетены в косу, падающую на плечи, скрытые под чёрной кожаной курткой. Тёмно-зелёные глаза с внимательным интересом смотрели из-под густой чёлки. Рука с кожаными браслетами в заклёпках медленно постукивала чёрными ногтями по столешнице. — Простая пробежка?! — Ираиду обожгло злостью и не до конца улёгшимся страхом. — Это чудовище едва меня не сожрало! — Не преувеличивай, — отмахнулась девушка. — Не верю, что мой помощник так сильно тебя напугал. «Помощник?!» — едва не закричала Ираида. Попыталась не выдать шока. Эта женщина издевалась над ней? Проверяла? Шутила? Действительно не понимала? Никто не может сделать хтоническое чудовище помощником. Разве что… — Кто вы? — спросила Ираида, стараясь сохранять спокойствие. — О, не надо формальностей, — махнула рукой женщина, — можно на ты, я ещё не настолько стара. Правда ли? — Хорошо, — выдохнула Ираида. — Кто ты? Настораживало то, что Ираида не могла определить уровень её силы. Фон был слабым, и всё же за ним словно бы крылось что-то. Но сколько магии она прятала? Это словно смотреть на набранную в горсть воду и гадать: откуда она — из лужи или из океана? Женщина улыбнулась. — Всего лишь самая обычная злая ведьма. Можешь звать меня Розалинда. Имя как будто специально придуманное для ведьмы из сказки. — И что же от меня понадобилось самой обычной злой ведьме? — Ираида недоверчиво сузила глаза. — Пригласить на ведьминское чаепитие? — Но… — Ираида не успела закончить, как на столе появились две чайных пары и заварник из белого фарфора с узорами чёрных роз. — Чай не отравлен, — мило улыбнулась Розалинда, отчего её лицо сделалось ещё моложе, как бывало у всех, чей образ более не отражал реальный возраст. Уж хотя бы яд или магию в чае Ираида могла почувствовать, потому всё же взяла наполненную до краёв чашку. После бега по лесу в горле пересохло, а тело знобило. Чёрный чай разлился внутри волной тепла, оставив на языке послевкусие смородины, крапивы и мяты. — Но нам нужно дождаться ещё одну… о, вот и она. На столике возникла ещё одна чайная пара, а рядом — стул. Ираида обернулась, чтобы увидеть, как из темноты выходит ещё одна женщина с очень недовольным выражением лица. — Ну как, поискала выход? — осведомилась Розалинда тоном светской барышни. Женщина лишь упала на стул и, сделав выражение лица ещё более недовольным, закатила глаза. У неё была смугловатая, ближе к оливковому цвету, кожа, тёмные недлинные волосы вились крупными кудрями и, будто выражая настроение, топорщились в разные стороны. Женщина хмыкнула. Спрятала руки в карманы толстовки. Очень серьёзно посмотрела на Розалинду, потом перевела взгляд на Ираиду. В глазах её было нечто волчье. «Приколич, — тут же мысленно отметила Ираида, — и сильная колдунья». — Сильв, — представилась она, протягивая руку. — Ираида. — Она пожала ладонь. Что-то в лице женщины казалось ей знакомым. Но она точно не состояла в Этерно, как и Розалинда. О скольких ещё сильных колдуньях и колдунах Этерно не знало? — Вы обе показались мне интересными собеседниками, поэтому я вас пригласила. И вы были достаточно талантливыми, чтобы почувствовать тот след, который я оставила в качестве приглашения. А Ираида-то думала, что отыскала этот след сама. — Ты стоишь за всем, что здесь происходит? — спросила она, потому что Розалинда раскрывать карты не торопилась. — Вероятно, я стою перед этим. — Розалинда тоже отхлебнула чай. — Просто вы не можете увидеть начало истории и судите лишь по последствиям. — И за этим ты нас пригласила? Чтобы поговорить о начале? Улыбка Розалинды стала шире, а глаза темнее. Океан её силы колыхнулся за спиной, дохнул предчувствием шторма. И придвинулся ближе, обступая Ираиду со всех сторон. Сильв заметно напряглась. — Потому что вы единственные способны понять. — Почему? — едва смогла проговорить Ираида, чувствуя, как грудь сдавливает. Словно толща воды обрушилась на неё, припечатывая ко дну. — Потому что это история о девочке. — Розалинда поставила чашку на блюдце. — Об одной очень маленькой и грустной девочке, которая никому не хотела причинять зла, и всё равно причиняла. — И сколько трупов будет в конце этой сказки? — мрачно осведомилась Сильв. — Меньше, чем обычно бывает в таких историях, — ответила Розалинда, и улыбка её померкла, — больше, чем мне хотелось бы. Ираида сделала ещё один глоток чая. Розалинда начала рассказ.