Острее железа, горячее крови

Пойдем со мной

На дома смотреть,

На других людей,

У них жизнь есть,

У нас нет.

Пустой портфель,

Дерьмовый план,

Но пойдем со мной,

Будешь держать фонарь.

Бонд с кнопкой «Фонарь»

Все истории принято начинать с чудесного рождения, но рождение девочки правильнее было бы назвать чудовищным. Ведь в первые мгновения жизни она убила свою мать, как убивали и убивают многие дети, ведя за чудом рождения чудовище смерти. А может, виной тому была вовсе не она, а врачи, один из которых мучился ужасным похмельем, заливая алкоголем неудовлетворённость крохотной зарплатой и ужасное переутомление. Или же причина крылась в вечном стрессе, который рождался из страха лишиться работы, кормившей всю семью, ведь начальник женщины угрожал: никаких декретов, либо работай, либо увольняйся. Или же виной тому был мужчина, которого даже не было в палате, как не было ни в коридоре, ни в роддоме, ведь он лежал в другой палате другой больницы, после драки с людьми, которые чем-то ему не понравились. Мужчина, которому время от времени чем-то не нравилась и его жена. Мужчина, который… впрочем, рано ещё о нём. В момент, в котором рождение и смерть совпали, девочку некому было встретить в новом мире, кроме усталых медсестёр и санитарок, для которых она была лишь одной из многих, пожалуй, чуть более проблемной. Как и во многих сказках, у девочки была бабушка, к ней даже не нужно было идти через лес, рискуя быть съеденной волками. Бабушка пришла сама, пришла и забрала девочку с собой. Но не как драгоценное сокровище, а как свидетельство своей ошибки: ведь это именно она твердила дочери, что лучше такой муж, чем никакого, и вообще бьёт, значит, любит. То, что бабушка не знает ничего о любви, девочка поняла рано. Раньше, чем научилась говорить и ходить. Но это понимание заползло в старую скрипучую колыбель, свернулось змеёй на груди и поселилось в ней. Дальше они росли вместе. Мужчина, однажды поспособствовавший рождению девочки, приходил, но без игрушек или подарков. Иногда с деньгами. Чаще за ними. Бабушка могла бы сыграть в жизни девочки очень важную роль, она могла оказаться волшебницей или ведьмой, могла окружить её заботой, могла наложить страшное проклятие. Но она не была ни волшебницей, ни ведьмой, вытравив в себе всё волшебное самым страшным на свете проклятием, которое, из раза в раз повторяя, пыталась наложить и на девочку: «Будь как все. Будь как все. Будь как все». Когда девочка была совсем маленькой, она ненавидела «всех» за то, что из-за их незримой воли, довлеющего над ней идеала, ей не разрешают драться с мальчиками, бить палками злую крапиву, представляя вместо неё таких же злых чудовищ, лазить по деревьям и говорить с духами. Особенно говорить с духами и драться с мальчиками. Потому что «ты уже слишком взрослая для воображаемых друзей» и «девочки не должны драться». — Слишком взрослая для воображаемых друзей, — передразнила девочка, глядя на чёрное отражение в воде, — ты не воображаемый, и мы не друзья. — Обидно, — ответило отражение, распахивая золотые змеиные глаза. — Я не дружу с мальчишками, — отрезала девочка. — Ты и с девочками не дружишь, — заметило отражение. — Ты гадкий. — Девочка пнула прибрежный песок, и золотые глаза закрылись. — Я хтоническое чудовище. — Голос прозвучал чуть дальше, будто его обладатель ушёл глубже в воду. — Как… насморк? — спросила девочка, склоняя голову. — Насморк? — Прорезались отчётливые обиженные нотки. — Бабушка говорит, что у неё хтонический насморк. — Хронический, — вздохнул голос. — Насморк хронический, а чудовища хтонические. — И в чём разница? — Между чудовищами и насморком? — Да, — кивнула девочка, выводя пальцами круги на воде. — Во всём, — вздохнул голос. — Почему я вообще трачу время на какую-то слишком костлявую и маленькую еду?.. «Потому что на самом деле ты не ешь людей», — хотела сказать девочка, но не успела. Собеседник уже скользнул на дно начавшего подëргиваться ряской озера, ударив напоследок длинным чёрным хвостом по воде. Когда девочка стала старше, она поняла, что «всех» не существует. «Все» жили только в голове её бабушки и были менее реальны, чем хтонические чудовища и духи мест, с которыми девочка разговаривала. Всё ещё существовали люди, которые казались ей слишком правильными, скучными, глупыми, раздражающими, но всё равно каждый из них был индивидуальностью. — Понимаешь? — спрашивала девочка, распинывая камни. — Нет, — отвечал голос, глядя жёлтыми глазами из темноты, — для меня все люди одинаковые. — Ты просто вредничаешь! — возразила девочка. — Конечно. Ты же попала камнем мне по голове. — Голос снова звучал обиженно. — Я не вижу, где твоя голова, вот и попадаю. — Она развела руками. — Могла просто извиниться. — Мог просто вылезти из воды. — Обычно мой вид пугает людей. — Я не испугаюсь, — заверила его девочка. — В этом и проблема, — вздохнул голос. — Ты расстроишься? — сочувственно спросила она. — Очень, — ответил голос после недолгого молчания. — Хочешь, сделаю вид, что испугалась? — Стало ещё обиднее. — И он снова исчез, мелькнув на прощание хвостом. Девочка продолжала становиться старше, бабушка всё так же пыталась наложить на неё то проклятье, которым раньше отравила её мать. Девочка знала, что её не любят, но не обижалась, потому что знала другое: её бабушка вообще ничего не любит, она проживает эту жизнь, отбывая в ней день за днём, словно заключённый в колонии, как смены на заводе, как выходные на даче. Не потому что правда любит садоводство, завод или жизнь, а потому что несуществующие «все» живут, ходят на работу, где зарплату выдают иногда деньгами и всё чаще — продукцией, и сажают картошку. Против картошки девочка не возражала, хоть и не любила копаться в земле, зато любила есть трижды в день. — Если так продолжится, я смогу собрать корабль, — говорила девочка, спасаясь от летней жары под древесной сенью рядом с запрудой на узкой мелеющей реке в небольшой пустеющей деревне. — Если бабушкин судостроительный не закроют раньше. — Людям больше не нужны дурацкие корабли? — спросил голос. — Не знаю. — Девочка пожала плечами. — Может, не нужны наши корабли, бабушка говорит, что госзаказов нет. Поэтому мы продаём детали и овощи на базаре. А она так-то инженер, а я неплохо говорю на трёх языках. Для шестнадцати лет очень неплохо, кстати. — Тогда уезжай, когда ваш дурацкий завод закроют. — Он не дурацкий. — Девочка нахмурилась. — Он портит мою реку. — Не знала, что это твоя река, — удивилась девочка. — Думала, ты просто водный дух. — Все окрестные реки мои. — Она готова была поспорить, что он насупился. — И озëра. И пруды, и ключи, и омуты, и горячие источники. — Так ты очень серьёзный дух. — Всё равно не станешь говорить со мной уважительнее, — вздохнул голос. — Я знаю тебя целых десять лет, сложно так сразу перестроиться. — Девочка развела руками. — Просто у тебя никакого понятия о субординации, ты очень невоспитанная и бесцеремонная, — чопорно заявил голос. — Хочешь печёную картошечку? — спросила девочка. — Хочу, — тут же ответил дух. — Оставь на берегу. — Не покажешься? — Девочка нависла над водой, пытаясь рассмотреть духа, притаившегося на самом дне, но он, явно уменьшившись в размерах, затаился где-то в камышах. — Мне кажется, что ты стесняешься. — Не люблю жару и солнце, — отрезал дух. — Затворник, — вздохнула девочка. — Может, мне нужно пустить стрелу, чтобы ты её подобрал. Как царевна лягушка. — Я не царевна и не лягушка. — Да и я не знаю, где стрелу достать. — Девочка развела руками. — Мне вообще кажется, что сейчас пистолет достать проще, чем стрелу. — Только не надумайся в меня стрелять. — Он фыркнул. — И будь осторожна. — Я бы сказала, что ты говоришь, как моя бабушка, но она мне такого не говорит. Оставив печеную картошку на берегу, она поднялась с колен, но задержалась ещё немного. — А насчёт отъезда… — Она замолчала, задумываясь и подбирая слова. — Мне хочется уехать, но я буду скучать по тебе. Ты ведь даже телефоном, наверно, пользоваться не умеешь… — Если я хтоническое чудовище — это не значит, что я отсталый. — Он обиделся, точно обиделся. — Всё равно — это другое. Хотя болтать по телефону с хранителем рек прикольно. — Она хмыкнула. — Но больше я хочу остаться, чтобы… ну… всё поменять? Глупо, да? — Самонадеянно и нереалистично, — тут же ответил голос не очень-то реалистичного существа, а потом продолжил: — Так что у тебя точно получится. Она улыбнулась, но пока у неё совсем ничего не получалось. Даже торговать на базаре, потому что ты можешь быть сколько угодно бойкой, зазывать покупателей хоть на четырёх языках, но в этом никакого смысла, если у покупателей не больше денег, чем у тебя. Но это терпимо. Тёмные дворы, скудная еда, безвкусная заношенная одежда, текущие потолки. Это не беда. Ещё нет. Беда это скорая у подъезда и носилки, а на носилках… Бабушка ушла, точно так же, как жила, — тихо. Прожитые дни словно бы ложились камнями в корзину, которую бабушка волокла за спиной, камушек за камушком сгибали её всё сильнее своей тяжестью. Пока не переломили. — Мне ещё год нельзя жить одной по закону, — говорила то ли девочка, то ли девушка, глядя в тёмную осеннюю воду, спрятавшись в зарослях от тёмного осеннего мира, домов-муравейников со слепыми окнами, злых голодных собак, грязных луж в выбоинах дорог, домовин-гаражей. — Я не хочу к… отцу. Я его не знаю. Не знаю, но боюсь. Я слышала, что он бандит или связан с ними. Я слышала, что многие, кто вернулся, становятся. Он же людей убивал, знаешь… — Она смотрела в чёрную воду, чёрная вода не смотрела на неё в ответ. — Ты убивал людей? — Нет, — раздалось сзади. Хотя не было ни шуршания кустов, ни шагов. Ничего не было. Только ещё одна тень на воде, высокая, тонкая. — А говорил, что чудовище, — усмехнулась она, рывком вытирая слёзы. — По форме, не по содержанию. Она закрыла лицо руками, которыми ещё недавно бросала на гроб могильную землю. Спрятала за ними улыбку, истеричную, острую. — Если я сейчас обернусь, а ты не окажешься страшнее смерти, я тебя прикончу. — Не оборачивайся, — попросил он грустно, опускаясь рядом с ней на колени. Попросил то ли как Амур, то ли как Эвредика. — Я делал этот облик для тебя. Долго. Но не закончил ещё. Не люблю показывать недоделанное. Она знала мифы и сказки, знала, что запрет должен быть нарушен. Но ей не запрещали, её попросили. Поэтому она не обернулась, только плотнее прижала ладони к лицу, когда её бережно обняли. — Ты тёплый, — сказала она. — Это магия. — Ты весь магия. И облик — фальшивка? — Нет, поэтому его так долго создавать. Как всё настоящее. И настоящее прорвалось из неё. Потекло слезами под сомкнутые ладони. Тот человек, которого ей стоило называть отцом, настоящим не был. Не потому что в них не было общей крови, а потому что дело не в крови. У неё, росшей как сорная трава в бетонных трещинах, вообще настоящей родни не было, сама себе и род, и племя. Но у органов опеки на всё свои взгляды. У её отца тоже были: на то, что квартиру бабушки нужно сдать, чтобы получать деньги; на то, что сама она уже не маленькая и тоже должна приносить деньги, потому что кормить дармоедок просто так он не нанимался. Тогда она спросила: кто из них дармоед, если он собрался жить за счёт чужой квартиры? И он ударил её впервые. А потом ещё много раз за другие злые слова и злые поступки. За то, что она разгоняла его друзей и выбрасывала полные бутылки. За то, что запирала двери и не пускала его в квартиру, когда считала, что ему лучше проветриться. За то, что совсем его не боялась. Иногда он с ней говорил. Обычно когда пил. Это было некое странное, слитное действие, ритуализированное, исповедальное. Говорил, что где-то там, на чужой-чужой, далёкой-далёкой, выжженной солнцем земле он был герой. Говорил, что там были они, чёрные и злые как черти, и он их бил, потому что если нет, то они их. И много перестрелял их, и много своих спас. Потому он герой. Это она обычно не слушала, это ей было страшно, даже страшнее ударов. Думала только о том, как они, чёрные как черти, сидят где-то далеко-далеко на выжженных солнцем кухнях, пьют и рассказывают своим детям о том, как были они, белые и злые, как метели, и били они их… — Я убью его однажды, — говорила девушка и гладила огромную змеиную голову, точно кошку, по холодной гладкой коже с двумя золотыми пятнами над глазами. — Боюсь, что не удержу магию однажды, и она его уничтожит. Он зашевелился всем бесконечным змеиным телом сразу, раскрыл золотые глаза. Она уговорила его всё же показаться, не то чтобы в истинном облике, в одном из. Потому что человеческий всё ещё не доделал. Или доделал, но боялся, что ей не понравится. Хотя ей уже становилось немного страшно: а вдруг там такая красота выйдет, что она увидит и умрёт сразу? — Хочешь, я его убью? — спросил он, не размыкая змеиной пасти. — Не хочу. — Она стукнула его костяшкой пальцев по лбу. Если у змей есть лоб вообще. — Тебе нельзя. — Я случайно. — Случайно схватишь, задушишь и утащишь на дно? — Не буду я его тащить. Я не мусорю. — Он фыркнул. И закатил бы глаза, если бы змеи так умели. Она решительно не понимала, почему когда-то он выбрал змеиное обличье, говорил, что когда-то у него было человеческое, а потом он устал от людей. — Я его напугаю до смерти. — Ты же нестрашный. — Страшный. Просто ты ненормальная. — А ты вредный. Но милый. Но вредный. Кое-что за долгие годы общения с потусторонним она поняла: духи — всё же не совсем как люди. Не проще и не сложнее, а именно что иначе устроенные. Есть злые духи, не способные ни на одно доброе дело. Есть добрые, которые не могут совершить зла. Есть те, в ком того и другого поровну. Но стоит им лишь отступить от заложенного в них поведения, как всё ломается. И они, и то, что их окружает. Злой дух, совершив добро, исчезнет. Добрый, совершив зло, — извратится. Те же, кого она называла нейтральными, должны держать баланс. И её дух, даром что змей, был из добрых. Нежное, хрупкое, как сама природа, чудовище, чистое, как живая вода, существо. Она должна была беречь его от любого зла, от любой беды, от любой печали. Ещё одна вещь, которую девушка поняла про духов, да и не только про них, почти про любую нежить — им неведома усталость от жизни. Опыт и мудрость копятся в них годами, столетиями, и всё же это не притупляет их любопытства. Не детское и наивное, а нечто первооткрываетльское, словно сколько бы ни знали о мире, они каждый день поворачивают его новой гранью, находят новую неизвестную сторону. Пейджер вызвал у её чудовища столько восторга, сколько магия бы вызвала ни у каждого обывателя, а разобрался он с новой игрушкой едва ли не быстрее неё самой, орудуя кончиком бесконечно длинного хвоста вместо пальцев. — Тебе бы руки, — задумчиво сказала она, глядя на весьма ловкие, надо сказать, манипуляции. — И ноги. — А ноги зачем? — Этого он ей не сказал. Он прислал ей сообщение. Она закатила глаза. — Мы могли бы сходить когда-нибудь. Знаешь, пройтись по горсаду. Там, правда, не особенно много интересного. Но вообще сейчас везде яблони цветут, симпатично. — Ты приглашаешь меня на свидание? — Золотые змеиные глаза повернулись к ней, гладкая чёрная кожа ловила блики весеннего солнца. — Ну ты же меня не приглашаешь. — Пришлось брать дело в свои руки. Потому что руки из них двоих были только у неё. — Ты обычно сама приходишь. — Она готова была поклясться, были бы у него плечи, он бы ими пожал. — Вот обижусь и не приду. — Врёшь. — Он буквально лучился довольством. — Но всё равно не обижайся и приходи. — Твоё человеческое тело ещё не готово? — спросила она, накрутила пару высоких травинок на палец, продолжила: — Не то чтобы я не могла пройтись с тобой в змеином обличье… — Не-е-ет, — протянул он. — Все орут и пугаются. «Ха. Слабаки», — подумала она. Но вслух сказала: — Ну да, ты же страшный. — Очень страшный, — покивал он. Такой умилительный со своим серьёзным взглядом и двумя золотыми пятнами на голове. — А человеческое тело… я не знаю, чего ему не хватает. Дело не в физиологии, а в чём-то… не знаю в чём. — Покажи, — попросила она. — Оно как минимум тёплое и ходячее, так что… Он задумался. Наклонил голову вправо. Потом влево. Она всем видом показала, что не уйдёт так просто. Он вздохнул своим странным внетелесным голосом. И всё же нырнул, уходя в глубь озёрной воды. — Но если тебе не понравится… — раздалось спустя несколько минут из-под воды. — Ты расстроишься, — закончила она. — Я очень расстроюсь, — подтвердил он. Это была серьёзная угроза, потому что он был очень меланхоличной змеёй. Наверно, самой меланхоличной змеёй, способной обеспечить пару недель непрерывного дождя. Сперва она увидела то, что приняла за кучу водорослей. Оно медленно поднималось из воды, обретая очертания человеческой фигуры. Не сразу, но до неё дошло, что это закрывающие лицо волосы, бесконечно длинные, куда длиннее, чем у неё самой. Чёрная рубашка и чёрные брюки высохли почти мгновенно, стоило им только перестать касаться воды. На поясе причудливыми украшениями висели мелкие черепа, птичьи и змеиные. Наверно, других его обличий. Остановившись рядом, он оказался немного выше неё самой, отличавшейся немаленьким ростом. Ровно настолько выше, чтобы она могла удобно укладывать голову ему на плечо. Не спросив разрешения, хотя его всегда стоит спрашивать, когда имеешь дело со страшной хтонической нежитью, даже если она очень милая, девушка убрала волосы с чужого лица. На неё тут же посмотрели два больших золотых глаза, зрачки которых резко сузили в тонкие щёлочки. В чертах лица азиатское смешивалось с европейским, как у метисов, берущих лучшее от разных народностей. На скулах и у висков проступала бледная-бледная, золотящаяся змеиная кожа, а две прядки волос рядом с ушами оказались золотыми, точно пятна на змеиной голове. Только вот тот изъян, который он так долго искал, крылся не в этом, она сразу поняла, но начала с другого: — Ты почему такой красивый, объяснись! — сказала она, сжав ладонями его щёки, провела по змеиной коже пальцами. — Постарался. — Будешь украшением коллектива, — кивнула она. — Незаконченным, — вздохнул он. Говорил он не про внешние составляющие, а про странное ощущение, которое возникало, стоило только его увидеть. Нечто в нём не было, но казалось неправильным. Такое происходило почти всегда, когда нежить накладывала на себя чары, чтобы походить на людей. Но девушке в голову пришло решение: — Тебе нужно имя. Человеческое имя. Он подумал и кивнул, наклонил голову, спрашивая: — Придумаешь его мне? — А это не подчинит тебя мне? Я так не хочу. — Нет. — Он улыбнулся. Наконец-то она могла видеть эту улыбку, а не только представлять. — Важно намерение. Если ты этого не хочешь, этого не произойдёт. Наоборот, чем больше у меня имён, тем сложнее меня подчинить хоть кому-то. И она придумала ему настоящее человеческое имя, окончательно оживившее его новую оболочку, и не спросила ни про одно другое. Чем взрослее становилась девушка, тем хуже были её отношения с тем человеком, которого ей не хотелось называть отцом. Точнее, только он считал, что их отношения портятся, она же считала, что они улучшаются с каждым днём. С каждым днём, когда её магическая сила не только росла, но и подчинялась всё лучше. Она уже не боялась убить его случайным движением, осознавая всю парадоксальность ситуации, когда сильный позволяет слабому измываться над собой, потому что слишком силён и слишком же гуманен. Теперь она могла пугать его, придавливать к стене магической волной, не шевеля и пальцем. Теперь она могла вернуть себе квартиру, поступить в тот университет, в который захочется, и начать жизнь заново, не боясь случайно оборвать чужую. Уже вообще почти ничего не боясь. Зря не боясь. Это случилось в одну из безлунных осенних ночей, когда зима уже подбирается близко-близко, неслышно схватывает землю изморозью, а небо — глубокой темнотой. Так же неслышно, как подбиралась к ней смерть, пока она, щёлкая звонкими низкими каблуками, летела к дому, где её ждали. В каждой истории, особенно сказке, должна быть мораль, и вот девушка действительно кое-что вынесла: знание о том, что нельзя ослаблять бдительность, даже если ты очень силён, а ещё удар железной трубой по голове и тело. Всë это она вынесла. Но последнее чуть позже. Сначала её саму, истекающую кровью, бесчувственную, вынесли на руках, погрузили в озёрную воду, долго-долго качали, прижимая к груди и гладя по окровавленным волосам. — Я умерла? — спросила она тихо-тихо, когда удалось открыть глаза, вынырнуть из топкого, как болото, беспамятства. — Нет, — прошептало её чудовище, беспорядочно целуя в лоб и щёки. Её испуганное, побледневшее, заплаканное чудовище. — Но было близко, да? — Она улыбнулась едва-едва. — Очень, — выдохнул он. Что случилось с тем человеком, которого ей больше уже было не нужно называть отцом, она не спросила. Увидела сама потом тело безжизненное и изломанное, но всё так же сжимающее в руке кусок трубы, на котором не запеклась её кровь. Кровь её, злая и магическая, разъела железо, как ржавчина и кислота. Человеку же магия её разорвала сердце, случайно, сорвавшись с внутреннего затвора. Разорвала так же, как он сам когда-то разбил сердца и нерождённой ещё девочке, и её матери. Так же, как едва не разбил светлую голову девушки. — Я отдам его тело духу мёртвой воды, — сказало её чудовище, смотря с отвращением себе под ноги. — Это не плохой поступок, — продолжил он, поймав её взгляд, — его дух застрял в теле, если не уничтожить, он станет беспокойным покойником. Снова к тебе придёт, только ещё более мерзкий. — Вот же привязчивый, — засмеялась она. А потом заплакала. Того человека, которого больше уже никто никак не звал, искать тоже почти никто не стал. Ни знакомые, ни полиция. Только те, кому он задолжал, истосковались так сильно, что вынесли железную дверь, да и оставили квартиру распахнутой, точно рана, какую оставила им его пропажа. Об этом девушке рассказала полиция, вызванная соседями. Впрочем, у участковых было множество дел поинтереснее. Или повыгоднее. Человек исчез, а девушка задумалась о других людях — беспокойных и неупокоенных. Сначала вышло почти случайно. Милое её чудовище, господин быстрых вод и хранитель чистых рек, попросил её поговорить с одной русалкой, которая вознамерилась убить своего мужа, теперь уже, очевидно, бывшего, потому что не стоит хранить верность тому, кто утопил тебя в озере. — Ну так пусть убивает, — всплеснула руками девушка. — Разве это нечестно? — Честно, — сказал хранитель. На её человеческой кухне в человеческой панельной многоэтажке он казался совершенно неуместным и очень правильным одновременно. С чёрных волос, в которых солнце выхватывало отдельные золотые волоски, словно бы вплетённые специально, как украшение, капала вода. Натекла лужей под подоконником. — Но разве не потому люди выдумали когда-то законы, что не всё честное правильно? Золотые змеиные глаза смотрели грустно, не укоряюще, но тоскливо, словно у исповедника, проникающегося горем каждого из своей паствы. Она поджала губы, осознавая, как остро и трепетно он любит каждого, кто ступает по земле, которую питают его воды. Больше, чем она сама. Намного-намного больше. — Поговорю, — сказала она, потому что совсем не умела этим грустным глазам отказывать. И она поговорила. Поговорила и пообещала, что преступника накажут по человеческим законам. Злая потом, как сотня чертей, гоняла убийцу от новой своей жертвы, хрупкой и трепетной, а следователя по следам, едва ли не как котёнка тыкая в улики. Так пошло. Дело за делом, случай за случаем: женщины, дети, старики, мужчины тоже, но реже, куда реже. Кого-то удавалось спасти от смерти, кому-то помочь облегчить душу, не отягощая её кровопролитием. Кого-то же приходилось в могилу заталкивать, чтобы дрянной при жизни человек ещё больше зла не сотворил после смерти. Часть беспокойных покойников, которым она помогала, отправлялись дальше, а кто-то оставался, продолжал нежизнь куда веселее, чем жилось раньше. Время шло, и девушка становилась женщиной, всё хорошея год от года, надо сказать. Но однажды она посмотрела вокруг. Шире, чем свой двор, свой город, шире, чем её страна даже. Охватила взглядом все их сразу. И испугалась. Потому что виделись ей вокруг стоячие воды, мёртвые болота под ногами, которые разрастаются и разрастаются, отравляя всё, до чего дотянутся. И тогда она решила копить силы, чтобы однажды всё изменить. Пустить по этим водам такую волну, какая поднимет со дна весь ил, сбросит всю ряску. Разбросает по берегам и понесётся дальше. Чтобы выросло что-то новое по весне.

***

— Почему же она вдруг испугалась? — спросила женщина, сидевшая напротив. Посмотрела внимательными кошачьими глазами, жёлтым и зелёным. Розалинда улыбнулась. — Что послужило триггером? Другая женщина с волчьими глазами смотрела молча. Она и так знала эту историю, проживала еë. — На самом деле вы и так понимаете. — Розалинда подпёрла голову сложенными ладонями. Кое-что за годы помощи другим она поняла: тем, кто пережил похожую боль, легче понять друг друга. Поэтому она и решила говорить с женщинами из Румынии, а не с мужчиной из Англии, который понимал о её стране и о её боли безнадёжно мало. — Ты же знаешь, что по правилам не можешь вмешиваться в человеческую жизнь. — Женщина с красивым звучным именем Ираида не спрашивала, она знала, но, точно полицейский, чётко озвучивала ту статью закона, которая была нарушена. — Разве я не человек? Не житель этой страны? Почему другие могут угрожать мне оружием, своей властью, законами, которые пишут для себя, а я не могу им своей магией? На самом деле она делала так не впервые. Вталкивала нужные мысли в нужные головы, так изматывающе долго, такими крохотными толиками магии, что никто ничего не мог заподозрить. Но город всё же хорошел, берега одевались в набережную, над которой дух её смеялся, ведь весной река вырастала из неё, точно подросток из купленной ещё недавно одежды, затапливала нижние ярусы. Летом же, наоборот, мелея, река казалась слишком крохотной для каменной своей огранки. Расцветали новые скверы. Реставрировались церкви. И старые деревянные дома, с ажурной вязью наличников, собирались заново, радовали глаз на туристической улице. И чистились маленькие озерца, заново наполнялись рыбой, выходя из-под власти хозяина мёртвых вод. Всё было не совсем так, как она хотела, потому что всегда можно больше, ярче и громче, но хранитель чистых вод радовался, и жизнь была. Была да перестала. — Нельзя смешивать два мира, — качнула головой Ираида. Но сомнение проклюнулось внутри, потому что она тоже это видела, как расползаются мёртвые земли и как прорастают из них чудовища, с которыми приходится разбираться уже им. — И как долго вы будете укладывать в гробы вставших покойников, изгонять кровожадных духов и чудовищ, вместо того, чтобы избавиться от первопричины? — Ты хоть понимаешь, какой хаос начнётся, если ты во всеуслышанье заявишь о том, что магия существует? — Голос Ираиды терял спокойствие, взвиваясь. Розалинда продолжала смотреть на неё, улыбаясь. — Ты понимаешь, конечно, ты понимаешь. Розалинда мечтала об этом. О том, чтобы перевернуть этот мир. — Да тебя просто убьют за раскрытие существования Той стороны! — Ираида вскочила, ударяя ладонями по столу так, что чашки тревожно зазвенели. — Может быть. — Она пожала плечом. — Но если план неидеален и слишком амбициозен — это же не повод его не пробовать. — Это ужасный план! — И всё же вдруг выгорит. Ираида упала на стул, запустила руки в трёхцветные, тоже словно у кошки, волосы. — Я понимаю, почему ты начала действовать сейчас, — проговорила она, — но энергию ты копила не год и не два. Лет двадцать, не меньше. Что побудило тебя начать тогда? — Поверишь, если я скажу, что и раньше звоночки были? — усмехнулась Розалинда. — Ради кого? — спросила долго молчавшая женщина-волчица Сильв. Она и сама догадалась, скорее всего. Розалинда подумала о них, о хранителе быстрых живых вод и том, кого не видела так мучительно давно, но не могла приблизиться, чтобы не втягивать. — Вы знаете, что боги в последние годы спят особенно беспокойно? — спросила Розалинда, и лицо Ираиды изменилось, удивление заслонило другие эмоции. — А в тех, кто перестал быть ими, лишь бы остаться поближе к людям, божественность разгорается, точно пламя, в которое подбросили дров. Зрачки Ираиды тревожно сузились, вытягиваясь. — Такое случается время от времени, магические поля колеблются. Не переводи тему. — Не перевожу. — Розалинда отпила чай. Поставила чашку на блюдце. — Тот порядок, который вы так храните, рухнет однажды и без моего участия. Может, не сейчас, а ещё через десять или двадцать лет. Но я устала ждать. Почему бы мне не пустить первую волну? — Если ты и правда первая, — невесело усмехнулась Сильв. — Я не буду вмешиваться. Теперь отпустишь? Мне нужно проверить двух беспокойных подростков. Конечно, кивнула Розалинда, и Сильв тут же исчезла. Но до этого Ираида успела наградить их обеих возмущëнными взглядами. Розалинда поднялась из-за стола, ощутив, словно головную боль, чужое вторжение. То, которому она не то что была не рада, никак не могла стерпеть. Ираида напряглась. Розалинда рассмеялась. — Вставай, женщина-кошка, на моих землях развелось слишком много незваных гостей. Так много, что они уже норовят сожрать друг друга.