Острее железа, горячее крови

Деревья валились так легко, словно высокую траву срезали острым серпом. Стволы падали, но, не коснувшись земли, рассыпались трухой. Снег серел, словно покрываясь грязью. Влад напрягся, чувствуя, как дрожат обе стороны мира, кривятся от боли. О приближении этого существа становилось ясно задолго до его появления, но не то чтобы от форы было так уж много толка. — Что это? — спросил Дару той самой интонацией, которая появлялась у него каждый раз, когда он готовился услышать в ответ худшее. То есть, почти всегда, наверное. — Воплощение голода, в Румынии его зовут Флэмынзилэ, но в целом оно везде одинаково, — ответил Влад так спокойно, как не мог на самом деле, но ради Дару постарался. — Надеюсь, у тебя никаких серьёзных травм, потому что лежать больше нельзя. Поднять Дару на руки вышло легко, ещё не совсем все силы истратил. Хотя нести того, кто выше тебя, не слишком удобно. Дару вырываться не стал, только посмотрел удивлёнными оленьим глазами. Влад ему улыбнулся. Если умирать, то не с грустным лицом и не в страхе. Дару и так за жизнь слишком много боялся. Он улыбнулся в ответ своей тихой грустной улыбкой того, кто всегда слишком много понимает. — Я думал, его изгнали не так давно. — В словах Раду слишком явно слышалась обречённость. Он смотрел туда, где деревья всё падали и падали с жутким треском ломающихся костей. — Значит, у хтонических чудовищ нынче бессонница. — Хмыкнул Вран. Вот у этого парня словно в обоих душах не нашлось места для чувства самосохранения. Может, потому что от него и так всегда, пусть едва-едва уловимо, тянуло смертью. — И чего встали?! — крикнул на них Влад так громко, что они вздрогнули. Правильно, его стоит бояться больше хтонической твари. Тварь далеко, а он — близко. — Вы прямо тут умереть собрались? — Можно не тут, — философски отозвался Вран. — Нам это не победить, но лучше в бою умереть, наверное, — неопределённо отозвался Раду, всё же отступая. — Один бы оценил твои старания, если бы ты был викингом, а он не спал глубоким сном, — огрызнулся Влад. — Лучше попробовать расшибить тот барьер, что нас здесь удерживает, чем стать закуской для духа голода. Проложишь нам дорогу? — спросил он, обернувшись к Дару. — Я покажу куда, чувствую, где барьер немного слабее. Дару зашевелился, чуть не соскользнул с рук, но Влад удержал его. — Чтобы прокладывать дорогу, тебе не нужна земля под ногами. Хватит и одних только ног. — Влад ему подмигнул. — Причём необязательно твоих. Дару посмотрел на Влада с сомнением, но всë же медленно кивнул. За это Влад его любил даже больше, чем за умение понимать шутки, оленьи глаза цвета шотландского виски и тëплую мягкость улыбки. За догадливость и за то, сколько бы раз Дару ни думал, что у него ничего не выйдет, он всë равно пробовал с крохотной затаëнной надеждой, что всë у него получится. Он и сам до конца не понял, когда побежал, когда снег вдруг совсем перестал мешать, словно выходило лететь по нему ветром, едва-едва касаясь, не ломая хрупкого наста, а дорога сама ложилась под ноги. «Так вот, что ты каждый раз чувствуешь», — думал Влад, прижимая Дару к себе крепче, не потому что так магия работала лучше, а потому что хотелось. А ещё смеяться, целоваться и совсем-совсем не бояться смерти. Странно было, что у человека с такими грустными глазами такая лёгкая магия, такая, какой у людей не бывает. Влад бы узнал её ещё в первый раз, когда глотнул чужой энергии насильно, словно жаркого летнего полудня выпил и немного обжёг губы и горло. Но тогда некогда было, зато сейчас… Смерть тоже подошла совсем близко, даже ближе, чем раньше, но в неё совсем не верилось. Даже когда нога подломилась, и Влад в очередной раз за бесконечно долгие сутки рухнул в снег. Полежать не дали. Наверх его потянули аж три пары рук. — Далеко ещё? — спросил Раду, тревожно заглядывая Владу в лицо. Значит, простил. — Мы на месте. — И что нам делать? — спросил Вран, глаза его почернели, тень металась по снегу, хлопая крыльями. — Закрыться, закрыть Дару и постараться не умереть, — ответил Влад, окутывая их своей магией. Почти всем, что осталось. В груди начало жечь, но запахло яблоками и чем-то новым, медово-сладким. — Ты чего это придумал?! — Раду грубо сгрёб его за ворот. — Ты умирать собрался? «Ну точно простил», — мысленно вздохнул Влад. — Двум смертям не бывать, — он развёл руками, краем глаза уже видя приближающийся иссохший силуэт Воплощения голода. — Ты хочешь, чтобы Голод истощил и барьер, заперший нас, тоже, — догадался Дару, лучше всех понимая, как работают планы, на девяносто процентов состоящие из риска для жизни и на десять из удачи. Влад бы его похвалил. Но Воплощение голода уже вцепилось в его энергию, точно дикая псина в добычу. — Ебанутый, — бросил Раду. И Влада тоже бросил точно Дару в руки, а потом повернулся к Врану. — Найдёшь самое слабое место? Вран смотрел несколько секунд в пустоту, пока вокруг всё тлело и иссыхало, а потом махнул рукой, и там, где он указал, повисла чёрная точка, крохотная, как игольное ушко. Где-то Влад слышал, что через него удалось провести караван, а ему всего-то и надо что их четверых. Троих в худшем случае. Худший случай придвинулся, подошёл, нависая чёрной громадой, неотвратимой вероятностью. У него было иссохшее тело мертвеца. Жëлтая кожа плотно облегала рëбра и прилипала к позвоночнику так, будто желудка вовсе не было. У него были глаза — два чëрных провала, и только в их глубине — огонь. У него была сотня пастей, по сотне зубов в каждой, и сотня глоток, не знающих насыщения. Он вгрызался, отрывал большими кусками, глотал не жуя, рвал снова. Резче и резче. Быстрее и быстрее. Обгладывал до самых костей. Всё поплыло, потонуло в мутном мареве, то ли кровавом, то ли дымно-огненном. Сад горел. Сад его матери, его сад. А он был слабым и маленьким, жмущимся под стволом яблони, едва дышащим из-за железного лезвия, застрявшего между рёбер. И струилась своя кровь, мешаясь с чужой, с человеческой кровью. И тёк весенний вечер, тихий, как дыхание умирающего. И пахли спелыми яблоками цветущие ещё деревья. И сгорали белые лепестки, нежные, как крылья бабочек. И песня лилась, живительная для одного, убивающая для другой. И текли слёзы. И голос срывался, шепча: «Не умирайте, не уходите, не оставляйте меня, не бросайте». — Не брошу. — Рука отвела от лица волосы, обжигающе-тёплая, пахнущая летним солнцем, и приблизилось чужое дыхание. А после случилось так много сразу. Барьер хрустнул и разлетелся с треском, не выдержав истощения и напора с двух сторон. Раду и Вран отшатнулись, вместо того, чтобы ринуться прочь. А на поляну ступили двое. Одну Влад узнал сразу, почувствовал знакомую энергию, внутренне выдыхая. Вторая была будто бы незнакомой, а будто уже почти известной, ведь именно её чарами всё было оплетено. Но всё отступило. Барьер, пришедшая подмога, больная память, смерть. Потому что в это мгновение Дару его поцеловал.

***

Кровь растекалась стремительно быстро. Тускло-красная в выцветшем мире. Щегол тоже разом потерял все краски: ни ярких прядей волос, ни синевы глаз. Так бывает с листьями в конце осени, когда они, словно изморозью покрывшись, белеют. Роз кинулся к нему, ощущая ноги странно тяжёлыми, словно прирастающими к земле. Конечно, это было бессмысленно. Падать рядом с ним, словно проваливаясь в вязкую муть. Зажимать огромную рану руками. Фэйри умирают не так легко и быстро, как люди, но что-то подсказывало: Дух болот постарался, чтобы Щегол точно… Огромную зияющую рану на горле было не залечить ни терновым джином, ни тем более горячими слезами, которые застилали глаза, текли по щекам. Роз захлёбывался. Впервые в жизни чувствовал, что по-настоящему тонет, и не собирался ничего с этим делать. А сам ведь хотел. Тогда ещё, в самом начале, когда выводил Щегла из Рябинового дома. Думал: как удачно всё сложилось, подходящая жертва сама попала в силки. Глупая птица сама виновата в своей наивности. Когда он перестал так считать? После того как поднимаясь от речного вокзала, Щегол взял его за руку? После того как привык к его мягкому теплу на второй половине кровати? После того как смыл всю кровь с изрезанного магией тела? Или хватило мелочи: закатывания глаз, пары наглых шуток, умения пить из горла? Какая теперь, к демонам, разница? Роз погружался всё глубже в чёрные-чёрные воды. В мёртвые воды. Мечтал погрузиться так глубоко, чтобы больше никогда не увидеть солнца. Потому что его солнце уже угасло. Он прижался к хрупкому, словно не совсем настоящему телу, в странной попытке ощутить его тепло в последний раз. Но не почувствовал ничего, кроме сковывающего холода подлёдной воды и запаха болота. Кровь Щегла пахла не так. У Роза после эксперимента с порталом было время запомнить запах и даже — он никогда никому не признается, что всё же не удержался и облизнул пальцы — вкус. Кровь Щегла не отдавала железом, она была терпкой, дурманяще-пряной, как вино со специями. И сейчас всё вокруг должно быть залито этим запахом, как было — темнотой и затхлостью. Тогда его всё же ударило. Разом по ушам, в грудь, в живот и в горло. Всё тело насквозь прошило звуком. Музыка грянула, обрушилась со всех сторон лавиной, беспощадной зимней метелью. Без сомнения — это была самая злая из известных Щеглу песен. Роз вынырнул, жадно схватил ртом воздух. От воды ело глаза, но проморгаться вышло быстро. Только тогда он понял, что его тащат прочь из болота, в которое он даже не помнил, как забрался. Без чьей-либо помощи, причём, ведь Дух болот обещал ему не вредить. А вот не зачаровывать не обещал. Розу захотелось накричать на формулировку их соглашения, потому что ему точно был причинён психологический вред. Он пойдёт с этим в суд! Где Дух болот скажет, что просто показал ему картинку, а уж его реакция — это проблемы Роза. «Ногами шевели! — раздалось в голове недовольное, перекрывшее даже музыку. — И дыши! И сделай так, чтобы у тебя сердце стучало!» Как справиться с последним, Роз не знал. Но стоило только выполнить первые два пункта, как сердце послушно заколотилось, да с такой скоростью, словно хотело восполнить все пропущенные удары. «Не так быстро», — тут же сказали недовольно. — Что, в ритм не попадаю? — прохрипел Роз. «Ужасно фальшивишь». «Грёбаная птица», — подумал Роз, борясь с желанием разрыдаться от счастья. Они сбились с шага, когда болотная вода доходила им едва ли до пояса. Берег, недостижимо далёкий, был где-то за спиной, а вот неясная, неизмеримая глубина слишком близко. И она пошла рябью, когда из неё показалась огромная змеиная голова. Роз не видел, но ощущал, как вокруг них, очертив контур в пару метров и перекрыв дорогу к отступлению, обвилось бесконечно длинное тело. Щегол прижал Роза к себе, плотнее смыкая руки под грудью, словно говоря, что не позволит никому его забрать. Роз хотел сказать, чтобы Щегол прекращал и спасался, потому что он не заслужил ни его тёплых рук, ни злых песен, ни щеки, прижавшейся к его собственной, ни пряного запаха костров, дождей и палой листвы. И не сказал. Увидев в отражении на чёрной воде, как за спиной Щегла распахиваются крылья. По три с каждой стороны. Роз хотел обернуться. Плевать на Духа болот и подступающую смертельную опасность. У Щегла всё это время были крылья. Или нет. Гораздо хуже. У Щегла почему-то всё это время не было крыльев. Чего ему будет стоить их появление? «Не смотри», — Голос Щегла, настоящий его голос, самый красивый на свете, лёг поверх музыки, касаясь мыслей. А его ладонь накрыла глаза, не давая видеть ни крылья, ни гипнотизирующего взгляда Духа болот. И всё же кое-что Роз успел заметить: золотые перья совсем маленьких крыльев, растущих, наверно, откуда-то из-за ушей. Ими Щегол закрыл глаза себе. Красивый, как сонм ангелов. Злой, как тысяча демонов. Музыка бушевала, билась штормовыми волнами, впивалась в статичную болотную омертвелость живой злой силой. Это было похоже на захлёбывающийся в слезах смех. На танец на тлеющих углях. На игру раскалённых струн. На звон бьющегося стекла. На отчаянный крик. На задыхающийся, стирающий в кровь ноги бег. На полёт к солнцу, когда ты чувствуешь, что расплавленный воск уже прожигает кожу на позвоночнике, но продолжаешь подниматься всё выше на силе злого отчаяния. Это была ужасающая и прекрасная музыка. И она убивала Щегла каждой своей нотой. В нём не было столько сил, чтобы держать её, чтобы вернуть себе голос и крылья, прогнать Духа болот, победить на его же территории. Дух тоже знал это, а потому, медленно сжимая кольца, просто ждал, когда отзвучит последняя песня Щегла. И Роз, затащивший их сюда, убивший их обоих, не знал, сможет ли сделать хоть что-то. — Ты говорил, что есть нечто внутри меня, что будто мешает мне вспомнить, — проговорил Роз одними губами, абсолютно оглущённый, но знающий, что Щегол услышит. — Ты можешь сломать это? «И тебя заодно». — Этот змей всё равно собирается нас сожрать, так какая разница? «Тебя нет». — Вот же глупая птица! — прошипел Роз, подхватывая Щегла, потому что именно в этот момент он пошатнулся, чуть не падая в воду. Роз так и не открыл глаз, вслепую просунув руку между двумя парами крыльев — между лопаток и чуть выше поясницы. Одно, огромное, изломившись, укрыло его с головой, легло невесомой магической тяжестью на спину. Ни костей в них ни перьев — понял Роз — одна лишь мерцающая энергия. «Глупая птица», — повторил про себя Роз. Помереть тут собрался. «Вот за это ты мне точно ответишь. — Роз не видел его улыбки. Но мог представить: злую, острую, сверкнувшую из-под золотой тени крыла. — Я что-то в тебе убью, и ты об этом пожалеешь». «Если он убьёт тебя, я пожалею об этом ещё больше». — Кажется, Роз подумал слишком громко. Так что мысль разнеслась над болотной водой отчаянным криком, заставив еë пойти рябью, затем волнами. Всё пришло в движение. Дух болот поднялся из воды, вздымаясь над ней, нависая огромной тенью, которую Роз ощутил кожей. Ударил по воде хвостом. Роз, где-то в глубине души, наверно, всё же был романтиком и верил, что если правда очень-очень сильно хочет не отпускать кого-то, то не отпустишь. Но, когда волна болотной мути ударила его в грудь, он не удержал Щегла. Как ни пытался сильнее сжать пальцы, выпустил его из рук. Музыка оборвалась, задохнулась под упавшей на неё тишиной. Но Щегол всё же успел ударить в последний раз. И Роз как-то сразу понял, что это — самая родная, самая близкая ему музыка. Песня умирающего на закате солнца. Тихо плачущего дождём неба. Одинокого костра в сумраке осеннего леса. Нежного шёпота наступившей осени. Роз распахнул глаза, чувствуя эту музыку внутри себя. Увидел чёрный змеиный хвост, сжимающийся вокруг изящного, лёгкого словно птичье, тела Щегла, заставляя неестественно вывернуть горящие огнём и золотом крылья. А осенняя музыка коснулась сердца переливами арфы, флейты и скрипки. Коснулась неизбывной печалью. Коснулась и что-то в нём убила.

***

Хейт понял, что обратился, только когда снег обхватил всё тело. Он даже не знал, кем стал, каким-то маленьким бесполезным животным с быстро-быстро колотящимся сердцем. Казалось, оно вот-вот вылезет у него через глотку. Та цепь, что змеиным трупом очертила круг около склонённой фигуры Духа с торчащим из спины ножом, была его цепью. Той, на которую его посадили так давно, что живые не помнят, а мёртвые не расскажут. Той, что он так и не смог порвать. Он не знал, на каком огне её ковали, какими чарами закаляли, но лишь Гулльвейг смогла заставить её разомкнуться. И сберегла для такого, видимо, случая. Дух слабо пошевелился, но не смог даже спины распрямить. Кроме цепи Гулльвейг использовала ещё и кровь, буквально обратив силу Духа против него же. Хитрая магия, подлая магия. — Даже не пытайся. — Она махнула рукой. — Невозможно быть сильнее себя самого. На запястье вспыхнули такие же руны, как на ноже. По ним энергия потечёт от пленённого к пленителю. Даже если Дух не захочет подчиниться добровольно, Гулльвейг просто выпьет его досуха. Доступа к живой воде не получит, но поглотит столько энергии, что вроде как будет и ненужно. — Ты всё ещё можешь согласиться на сотрудничество. По крайней мере, пока от твоей драгоценной розы Воплощение голода оставило что-то кроме сухоцвета. Хейт не понимал, чем Гулльвейг его шантажирует, но Воплощение голода — это в любом случае ужасно. Это целая катастрофа, способная обернуться засухой, роем саранчи или холодом, который не прогонит ни одна весна. Хейт не думал, что кто-то в своём уме способен выпустить такое неконтролируемое чудовище в мир и верить, что сможет им управлять. Впрочем, он давно подозревал, что Гулльвейг безумна. — Или, может, мне стоит притащить сюда кого-то ещё более слабого? — Голос Гулльвейг угрожающе понизился. — И распотрошить его у тебя на глазах. Знаешь, в моей стране одного бога приковали к камню кишками собственного сына. Я могу повторить. — Улыбка на её губах сделалась почти мечтательной. — У него глаза и волосы совсем как у твоей глупой женщины. А вот в чертах лица есть что-то твоё. И вдруг выражение лица Гулльвейг переменилось. Глаза удивлённо расширились, словно кто-то толкнул её в спину. Она посмотрела на кроваво-красные руны на запястье, затем на нож, воткнутый в спину Духа. Символы начали блекнуть. — Да быть не может! — закричала она, давя в себе желание с размаха пнуть Духа, потому что для этого пришлось бы вступить в круг. — Да в самом хилом человеке энергии больше, чем в тебе! Судя по тому, как исказились её черты, Гулльвейг была на грани истерики. — Куда ты спрятал всю свою силу?! — закричала она. — Кому ты её?.. Голос её начал затихать и оборвался, не закончив фразы. Если уж Хейт догадался, то и до неё должно было дойти. Чуть раньше, ещё до крика Гулльвейг, из озера вынырнула очень бледная и очень знакомая рука, едва-едва показалась, так что Гулльвейг из-за спины Духа даже и не заметила. Но Хейт видел. Видел, как пальцы дрогнули, прикоснувшись к жалящему железу, а потом уверенно обхватили цепь и сжали, заставляя звено, сомкнувшее два конца, осыпаться металлической крошкой. «Должно быть невыносимо больно, — подумал Хейт, — потом опять в мёртвой и живой воде по очереди тебя купать придётся». Гулльвейг заметила, лишь когда звено цепи лопнуло, разомкнув круг. Хейт же смотрел только на ладонь, снова скрывающуюся в воде. Прожжённую до самой кости. Дух, распрямляясь, легко завёл руку за спину, вынимая из раны нож. Спина не обагрилась кровью, она блеснула алым лишь на лезвии, и ту Дух стряхнул, обращая водой в полёте. Гулльвейг отшатнулась, словно кипятком ошпаренная. Хейт впервые видел её напуганной. — Цепь — это мелочь, — заговорила она, убеждая скорее себя, чем Духа. — Тебя держит кровь, ты не можешь быть сильнее собственной крови. Наверняка она уже понимала. В тот момент, когда Дух, перехватив нож поудобнее, вырезал те же руны, что и на рукояти, на собственном запястье. В тот момент, когда воздух пошёл рябью от её магии, но замер. В тот момент, когда она попыталась, но не смогла сбежать. А Дух сделал шаг прочь из круга. Суть этой запечатывающей магии сводилась к парадоксу всемогущества: если заложить чары на крови того, кого запираешь, он не выберется, ведь, как бы ты ни был силён, себя не переборешь. Но Гулльвейг ошиблась в самом начале. Взяла кровь уже тогда, когда Дух передал большую часть своей энергии. Теперь же она стремительно возвращалась к нему, хлынув, как вода из пробитой плотины. — Гулльвейг-Хейд, — произнёс Дух, вырезая последнюю руну. — Ты взяла имя у древней ведьмы. И не только у неё. Ты, кажется, много чего украла. Дух медленно поднял на неё глаза, а Гулльвейг всё пятилась мелкими нервными шагами, оскальзываясь и проваливаясь в снег по середину голени. — А если забрать всё украденное, — Дух поднял на неё горящий огненным золотом взгляд, — сколько от тебя останется? И метнул нож. То, что он бросился наперерез, Хейт понял уже в прыжке. Как, только вскидывая руки, Сколь поняла, что пытается атаковать Духа тенями. Ждал, когда лезвие войдёт в тело, пронзая сердце, но ощутил не это, а странную-странную лёгкость. После — снова падение в снег, укрывший его с головой. Пошевелившись, Хейт осознал, что его превратили против воли. Обернули крохотной змейкой, чьё лёгкое тельце просто не успело долететь до ножа вовремя. В снег упали капли крови Гулльвейг, показавшиеся огромными. И непередаваемо сладкими. Превратившись в норку, он шмыгнул прочь, чтобы случайной магией не задело. Увидел, как тени Сколь опадают, словно истаивая под палящим солнцем. А ведь была ночь — её время. Но тягаться с духом-хранителем и правда было глупо, даже для такой ведьмы, как Гулльвейг. Сейчас уже она стояла, согнувшись, держась за вонзившийся в грудь нож и теряя кровь вместе с силами. Лицо её подрагивало, но не от боли. Сам облик будто то менялся, то возвращался в норму. Под знакомым лицом проступали чужие черты. — Ты не можешь убить меня. — Гулльвейг болезненно оскалилась. — Иначе Воплощение голода всё тут пожрёт. От здешних лесов ничего не останется, от… — Этим Лесную госпожу пугай. — Дух живой воды равнодушно передёрнул плечом. — Для меня стоило вести засуху, но она, наверно, в этих снегах бы захлебнулась. Сколь сгребла Хейта в объятья. У неё тоже испуганно стучало сердце. И мысль, одна на двоих, колотилась в головах так отчётливо, что её можно было услышать: «Он умрёт? Сейчас она умрёт?» Но вдруг Дух оступился, болезненно закрыл глаза, сводя брови. Прижал ладонь к сердцу, стискивая тонкими пальцами рубашку. Хейт бы решил, что это Гулльвейг смогла что-то сделать, но на её меняющемся лице отразилась такая ликующая радость, какая бывает только у нежданно спасённых. Она быстро, хоть и с явным трудом, выдернула нож из раны, заставив распасться пеплом и пылью. И отпрыгнула назад, растворяясь в туманной дымке. Дух же открыл глаза. Зеленоватые веки стали темнее, хотя, может, это лишь казалось. — Жаль, что не добили, — сказала Сколь, неожиданно, кажется, даже для себя самой. — Жаль, что не сковал, — поправил её Дух, всё ещё неровно и тяжело дышащий, держащийся за сердце. Совсем по-человечески. — Её нельзя убивать, иначе вы тоже умрёте. Сколь напряглась. Хейт завозился, выбираясь из её рук. Они этого не знали. — Мне нужно уйти, — сказал Дух, поглядев в пустоту, в которой исчезла Гулльвейг, а потом обратил на них строгий взгляд: — А вы трое идите в тепло, простудитесь. И растворился так быстро, словно и не было. А Хейт задумался, когда в последний раз с ним говорили, как с ребёнком?

***

— Ну и дела-а-а, — протянула ведьма так, будто ничего страшного в Воплощении голода на самом деле не было. А в том, что женщина, пришедшая вместе с Ираидой, именно ведьма, Раду не сомневался. Как и в том, что она не из местного подразделения Этерно, но всё же спросил у Врана: — Она из наших? — Из наших, но не из ваших, — неопределённо отозвался он. Но расспрашивать времени не было. Женщина с русой косой, перевитой розовыми стеблями с огромными алыми цветами, махнула рукой, и все они оказались на человеческой стороне мира. Проблему с Воплощением голода это, к несчастью, не решило. Подобные твари были тупы, но хватит и инстинктов, чтобы пройти по их следу. — В смысле «дела»?! — взвилась Ираида. — Немедленно убери это. — Она махнула рукой в сторону, где недавно было Воплощение голода. — И откуда здесь?.. — Взгляд её замер на усталом лице Влада. Он стоял, оперевшись на Дару. Хотя, вернее было бы сказать, что это Дару держал его, перекинув руку через плечо и обняв за талию. Лицо его было подозрительно спокойным, словно он задался целью скрыть совсем все эмоции. На синеватых губах Влада, наоборот, играла улыбка, а глаза странно блестели. Раду не хотел знать, что там между ними произошло (на самом деле хотел), но этот Дару, существо непонятное и будто бы готовое умереть от любого дуновения ветра, оказался неожиданно надёжным. И кажется, таким же отбитым на голову, как Влад. Раду берёт назад свои слова про адекватность, они отличная пара. — Мы тебя почти похоронили. — Влад помахал Ираиде рукой. — Тебя больше суток не было, — пояснил Раду. Ираида бросила ещё один гневный взгляд на ведьму, зло сверкнув кошачьими глазами. Но та лишь руками развела. — Магия искажения времени. Активировала еë, пока ты спала. Но я заперла тебя с собой, так что всё честно. Хотя теперь вижу, что не стоило. Но поболтали мы чудно! — Розалинда! Отзови Воплощение голода немедленно! — приказала ей Ираида. Ведьма удивлённо посмотрела на неё. — Думаешь, я настолько могущественная? — Ты сама сказала, что это твой подручный. — Я не… Ох… — Розалинда нервно усмехнулась. — Так вот какого мнения ты была обо мне. Неудивительно, что так нервничала. Я посылала за тобой лешего, а не эту тварь. О ней я не знала. — Надо срочно вызывать сюда лучших магов Этерно, чем бы они там ни занимались, — засуетилась Ираида. — Ну, или парочку божеств, — улыбнулась Розалинда. И, прежде чем Ираида успела спросить, крикнула: — Верно ведь говорю, лесная госпожа? — Незачем так кричать. — Женский голос, не молодой и не старый, не высокий и не низкий, показался всё же слегка недовольным. — Если мне тысячи лет, это не значит, что я оглохла. Раду обернулся. Из леса, не приминая снега, вышла женщина. Чёрные юбки, сложенные словно бы из вороньих и сорочьих перьев, тянулись шлейфом и переливались на тусклом солнце. Тело укрывала объёмная белая заячья шаль. В мелкие косы вплетались цветы, а голову покрывала шкура чернобурки так, что видно было лишь нижнюю часть лица. Стоило только зазвучать её голосу, как Вран оживился, засверкал радостно глянцевой чернотой глаз. — Добрая госпожа! — он бросился к ней так радостно, словно к родной матери. Хотя если одна душа у него была воронья, то в каком-то смысле… — Которая, впрочем, не слишком спешила на помощь, — хмыкнула Розалинда, притоптывая по снегу ногой, обутой в совсем лёгкие кеды. На оголённые подвёрнутыми джинсами лодыжки смотреть было больно. Ухо чернобурковой шкуры недовольно дёрнулось. — Я всегда даю детям возможность справиться самим, — сказала она, гладя Врана по чёрным волосам, — иначе вы и ходить не научитесь, не то что драться. Так что тебе тоже придётся постараться, девочка. Рухнуло подкошенным первое дерево, разлетелось трухой. Тощая фигура Воплощения голода надвинулась иссушающей духотой, в которой даже вдох было сложно сделать. Розалинда отвесила Лесной госпоже шутовской поклон, чиркнув кончиком косы по белому снегу. И Раду показалось, что цветы в её волосах горят, распускаются языками пламени. И вокруг становится жарче, почти как летним днём, но дышится отчего-то легче. Розалинда распрямилась, показавшись вдруг выше и шире в плечах. Посмотрела на Воплощение голода так, будто он тут её добыча. Раду понял, что его едва держат ноги, но чья-то рука легла ему на плечо, позволила прижаться спиной к мягкой заячьей шерсти. Розалинда побежала. Совершенно безумная ведьма бросилась к Воплощению голода огненной вспышкой, нырнула под растопыренной костлявой рукой, проскользнув по снегу, поднялась легко, оказываясь над замёрзшим омутом. И то ли заговорила, то ли запела. Слов Раду не понимал, хорошо, что не понимал. Магия, переводившая смысл слов на чужих языках, перестала действовать, почуяв вредоносные чары. В звучании слов он угадывал лишь нечто отдалённо похожее на родной язык. Но даже самого звучания хватало. Сначала песня была злой и дикой, резкой, как порыв зимнего ветра, хватающий тебя за горло, не дающей вдохнуть. А потом вдруг переменилась. Земля качнулась колыбелью, сбросила с себя снег, зацвела зеленью, а воздух зазвенел золотом солнца и птичьими трелями. Запахло медово цветами. Один голос говорил, остальные пели. И летний полдень качался, как тёплые воды, всё глубже и глубже топя в своём спокойствии. И не было ни боли, ни смерти, ни войны, ни болезней, ни холода, ни голода. Ничего, кроме силы чарующих голосов. И закрывались глаза. И сердце наполнялось тишиной. И билось тоже всё тише… тише… тише… Вран закрыл Раду уши, заставляя встрепенуться. Звуки пропали, стихли все до единого голоса. Только где-то внутри всё ещё горело тепло летнего солнца. Воплощение голода замерло, словно тоже зачарованное, жадно поглощающее звучание дивных голосов. Одурманенное ими, отравленное. Медленно-медленно оно повернуло голову туда, где стояли Раду и Вран. Тогда Лесная госпожа вышла из-за их спин, закрывая собственной, и сказала одно короткое: — Усни. Тело Воплощения голода задрожало, изогнулось и рассыпалось разом трухой и пеплом, потом и вовсе истлело без остатка. Розалинда улыбнулась, злой победной улыбкой. А потом вдруг побледнела. Рухнула на колени, хватаясь за сердце, и закричала.