Острее железа, горячее крови

Ветка яблони касалась воды, окунала в собственное отражение яркие весенние листья, изредка роняла белые лепестки, запуская их точно кораблики. Он, сидящий на ветке, опустил руку и коснулся одного кончиками пальцев. Парк, усаженный яблонями, затопило полностью, хоть он и находился на высоком берегу реки. Деревья, высаженные побокам дорожек, утонули почти полностью и, склоняясь кронами друг к другу, зависли над водой ажурными мостами. Река разливалась каждый год, но в этот раз вышла из берегов особенно далеко, укрыв парк вместе с цветущими яблонями, и, взобравшись по покатому склону берега, почти коснулась шумящей дороги. Зима выдалась снежной и злой, Госпожа метелей была чем-то очень сильно разгневана. Мама сказала, что не зря, так что он поверил. Весна приходила долго и неохотно, лёд не хотел сходить. Из-за этого папа был всегда будто усталый, целыми днями спал то на дне реки, то на маминых коленях, а когда выбирался на поверхность, мог заснуть стоя. Но мальчик, у которого тогда была не очень человеческая сущность, но почти человеческое имя, которое он теперь забыл, к этому привык. Зима и для него была не лучшим временем. Мама, конечно, пыталась его растормошить: строила с ним крепости, катала на коньках и санках, играла в снежки, но он быстро уставал и часто болел. Даже чаще, чем человеческие дети, с которыми он почти не общался. — Не хочешь с ними поиграть? — спрашивала мама, когда они проходили мимо детских площадок. Он лишь отрицательно мотал головой. — Да ладно, не переживай так, если они тебя напугают, можешь напугать их в ответ! — Стоит быть вежливым с представителями других видов, — вздыхал папа. — Но если они первые начнут… — Всё равно не стоит. — Ладно-ладно. — Мама вскидывала одну руку, потому что за вторую держался он. — Твой папа зануда, милый, — на этом моменте папа всегда закатывал глаза, — но он прав. Не стоит опускаться до уровня идиотов, которые будут тебе грубить. Они просто недостойны твоего внимания. — Она была ни капли не высокомерной, — комментировал папа. — И очень великодушной, — кивала мама, добавляя: — Не все люди будут плохими, поэтому стоит дать им шанс. — Ты сама не слишком много общаешься с людьми, — напоминал папа. — Ну он же не должен всё за мной повторять, иначе вырастет революционером и анархистом, а таких на семью по одной штуке хватает. — Почему? — спросил мальчик, ведь ему тоже хотелось быть революционером и анархистом. — Потому что кто-то должен ломать, а кто-то строить. Мне кажется, у тебя хорошо получится второе. Но если в какой-то момент ты поймёшь, что твоё призвание всё же в разрушении… — То мне будет очень тяжело. — Папа снова страдальчески вздохнул. Он вообще часто это делал, хотя все знали, что на самом деле он не страдает. — Переживёшь, — очень уверенно сказала мама, — метеорит, прикончивший динозавров, же пережил. — Я не настолько старый. И хоть родители его очень поддерживали — почти в чём угодно на самом деле, видимо, придерживаясь принципа «пусть лучше попробует убиться под нашим контролем, чем без него» — с людьми всё равно не ладилось. Всё дело было во внешности. В то время как он рос ментально — в том числе узнавая такие сложные слова — физически не менялся почти никак. Сначала разница не очень ощущалась, но с каждым годом становилась всё заметнее. Ровесники считали его слишком маленьким и не брали в свои игры, а с теми, с кем они выглядели на один возраст, было уже неинтересно. Можно было исправить это магией, но приходилось и так маскировать глаза и кожу, в итоге получалось слишком много иллюзорного флёра. Большинство людей — особенно детей — такое интуитивно чувствуют и сторонятся. Эволюционный механизм, наверно. Потому что под безобидными иллюзиями чаще всего прячутся те, кто хочет тебя сожрать. Мальчик жрать никого не хотел, по крайней мере не очень сильно, но и дружить особенно не рвался. Ему хватало общества русалок и мавок. Хотя последние иногда вели себя жутковато. Первые, впрочем, тоже. Но те, с которым общался мальчик, были милыми. Одна мавка вынырнула рядом с деревом, на котором он сидел. Когда-то она была живой девочкой, но утонула здесь несколько лет назад. Люди вообще каждый год тонули. Рыбаки проваливались под лёд, купальщики решали, что оборудованный пляж со спасателями — это далеко и платить надо. А здесь — спустился по крутому склону и поплыл прямо в обманчиво тихое течение, где, точно змеи, притаились водовороты. Кого-то папа успевал спасти, вытолкнуть на берег, внушив такой ужас, чтобы не лезли больше. А кого-то нет, и их забирал другой, очень похожий на папу внешне, но отличающийся во всём остальном. Эту девочку, Надежду, тоже он утопил. Но она оказалась цепкой и сильной, упустив жизнь, ухватилась за посмертие. Не забыла имя, не утратила сознания, даже злее не стала. Говорила, что надежда не умирает и что какое-то время она так поживёт, на людей посмотрит, а потом уже подумает, что дальше. — В прятки поиграем? — спросила она, хватаясь бледными руками за ветку, на которой сидел мальчик, и раскачивая её. Проходившие мимо, по песчаной насыпи, призванной остановить наводнение, люди посмотрели в их сторону, но никого не увидели. — Рыба, что ли, так плещется, — сказал кто-то. Мальчик хмыкнул. — Давай, — сказал он, спрыгивая на воду. — Ты водишь. И побежал. Мавка же нырнула, скрываясь в водной темноте. Мальчик тоже так умел, но бегать по воде, пуская совсем лёгкую рябь, нравилось ему больше. Выскочив из яблоневой рощи на открытое место, мальчик ненадолго остановился, засмотревшись на разлив реки. В обычном состоянии она крутым изгибом змеиного тела обнимала узкий полуостров, ложась одним боком на пологий песчаный берег, другим — на крутой каменистый. Пойдёшь против течения — окажешься в частном секторе, пойдёшь по течению — окажешься в другом частном секторе, где покосившиеся дома соседствуют едва ли не с особняками (на них мама смотрит и говорит: «Наворовали»), а дальше попадёшь под пешеходный мост, с которого мама иногда стаскивает тех, кто хочет прыгнуть в реку от несчастной любви прямо под светлыми взглядами златоглавых церквей и монастырей, сверкающих куполом с высоты единственного в городе холма. Один из них, самый старый, белый и похожий на кремль, стоящий ещё с семнадцатого века, нравился мальчику особенно. Папа рассказывал, как наблюдал за её постройкой. Сейчас же река развернулась, полностью спрятала полуостров, даже верхушек деревьев не оставила, и стала широкой-широкой. Папе от такого всегда очень хорошо, у него по-особенному ярко горят глаза. Хорошо, но грустно, потому что река на разливе всегда топит дома, рушит привычный уклад жизни. А папа не любит, когда люди страдают. Мама гладит его по голове и говорит, что он самый грустный дух на свете. Он отвечает, что духи живой воды все такие. Родителей мальчик замечает быстро. Они сидят на большом, едва выступающем из воды бетонном блоке, поставленном в конце дороги, там, где асфальт просто обрывается, словно кто-то огромный схватился за дорожную ленту и оторвал. Мама называет это путём в светлое будущее. Пользуясь тем, что родители его не заметили, занятые разговором, мальчик прижимается к стволу высокого одиноко стоящего дерева, прячась уже не от Нади, а от них. И слушает. Обычным — человеческим — способом ничего не разберёшь, слишком далеко, но мальчик умеет слушать иначе. Он припадает к воде, позволяя речному течению доносить родительские голоса. Мальчик знает, что подслушивать плохо, лучше сразу спросить. Обычно он так и делал, родители никогда ничего от него не скрывали. До этой зимы, которая далась ему особенно тяжело. В этом году снег, выпав к середине октября, не сходил до середины апреля, и почти все эти долгие месяцы мальчик болел, лёжа под тяжёлыми одеялами в их человеческой квартире, читал и слушал книги, смотрел телевизор, очень много спал и пил человеческие лекарства, мешая с магическими зельями. После этой зимы родители начали часто о чём-то переглядываться и тяжело молчать. Мальчик хотел знать о чём. — Тогда мы можем остановиться, — сказал папа тем самым тихим и грустным голосом, каким озвучивал, как сам называл, «правильные решения, которые не слишком хочется принимать». — Ради него. — Ради него я начала, — ответила мама тем злым тоном, который появлялся у неё, когда она сердилась, как сама говорила, «в пространство». Будто там было что-то такое, что ей мешало, и она готова была с этим подраться. — Если бы не он, я бы никогда не решилась. Я просто хочу, чтобы наш сын рос в более безопасном и свободном месте для таких, как мы. Вообще для всех. — Можно действовать мягче и незаметнее. — Можно, — согласилась мама, — десятилетиями. Человеческий мир живёт намного быстрее, чем волшебный. Ты не знаешь, что случится, через восемь или десять лет. Что ещё захотят отнять или уничтожить, кого убить. Лучше я возьму их стабильность и сломаю так, чтобы можно было выстроить нечто лучшее на руинах. — Хорошо. Но что, если наш сын, — папа сделал акцент на последних словах, — до твоего лучшего мира не доживёт? Мама прикусила левый край нижней губы. Мальчик этого не видел, мог бы притянуть к себе ещё и отражение, но не стал. Он прожил со своими родителями больше десяти лет, а потому успел хорошо их узнать. Этого «не доживёт» он до конца не осознал, ещё по-детски уверенный в собственном бессмертии. Рядом тихо вынырнула Надя, но, поняв всё без слов, не стала мешать, устроившись рядом, но не слушая. — Та магия, что забирает энергию у нас и накапливает, влияет и на него, а он и без того нестабилен, — продолжал папа. — Так сделай с этим что-нибудь, Господин живой, быстрой и чистой воды! — Почему же ты не сделаешь с этим что-нибудь, одна из сильнейших ведьм своего поколения? Мальчик не понял, спорят его родители или хвалят друг друга. — Я что-нибудь придумаю. — Мама наверняка сжала кулаки. — Ты думаешь десять лет. — Теперь тон папы стал твёрже. — И всё это время он почти не растёт и рискует обратиться… чем-то, чем мы бы не хотели его видеть. Я не знаю, почему так вышло, но магия воспринимает его нашей частью и требует от него столько же, сколько от нас. Забирает у него жизненные силы. А живое и мëртвое в нём и так не уживаются. И единственный способ… — Я не отпущу его в человеческий мир. — Мама точно скрестила руки на груди, а на лице у неё появилось упрямое выражение. — Сама говорила, что не все люди плохие. — Голос отца сделался мягким-мягким, точно плеск волн в безветренный день. — Дело не в людях. — Она вскочила с места, принявшись тревожно расхаживать туда-сюда. Мальчик слышал её тяжёлые шаги. Мама словно вбивала ноги в воду. — Нам придётся полностью разорвать связь. Изменить саму его сущность. Стереть нас из его памяти. — Это же не навсегда, — попытался успокоить её папа. — Знаю, ты будешь скучать, я тоже буду, но… — Да к демонам нас! — выкрикнула мама. — Он будет расти и думать, что был нам не нужен. Что никому не нужен. А я хочу растить его в любви. Чтобы каждую секунду своей жизни он знал, как безумно нам дорог. Как сильно мы его любим. Как гордимся каждым его шагом. Что поддержим в любой ситуации. Каждую. Грёбаную. Секунду. Жизни. Понимаешь? — Даже если эта жизнь по нашей вине оборвётся, едва начавшись? — Голос отца растерял всякую твёрдость. Мама ничего не ответила. Она тяжело опустилась на бетонный блок, стоящий на обрыве дороги в светлое будущее. И заплакала. Мальчику захотелось тогда подбежать и обнять её, сказать, что он знает, как сильно они его любят. И он тоже их любит очень-очень сильно. Но он решил себя не выдавать. Будто почувствовал, что чуть меньше, чем через два месяца ради его же блага они заберут у него всё. Чуть меньше, чем через два месяца мальчик забудет своё настоящее, почти человеческое имя, получит новое, уже совсем человеческое и сам начнёт притворяться совсем человеком. Ещё через семь лет забудутся и имя, и притворство. Через эти семь лет мальчика назовут Розом, и имя его, как и сущность, будут не живыми и не человеческими одновременно. Ещё через два года Роз умрёт.

***

Щегол сразу знал, что проиграет, потому несильно расстроился. Хотя, оказываясь зажатым в кольцах огромного змея, который хочет откусить тебе голову, но перед этим помучать, чувствуешь что-то посильнее расстройства. Но у Щегла не было на это сил, он иссушил себя полностью. Так что, чувствуя, как тиски змеиного хвоста смыкаются всё плотнее, он, попробовав вырваться пару раз, в итоге безвольно обмяк. Магии хватило ровно на то, чтобы отключить себе восприятие боли. И, откинув голову, безучастно уставиться в серое небо, пока ему с явным удовольствием ломали рёбра и позвоночник. Он чувствовал себя игрушкой в руках безжалостного ребёнка. Уже очень давно на самом деле. «Никаких человеческих юношей, даже не вздумай», — очень не зря выговаривал ему брат, такой же задумчивый и сумрачный, как его месяц — ноябрь. «Да не случится ничего плохого», — отмахивался Щегол. «Конечно, — хмуро вздыхал брат, — но если я прав, будешь должен мне три самые грустные свои песни». Щегол не слушал. Щегол был очарован, хотя должно происходить наоборот. У людей много историй о том, как волшебный народ причинил им боль. И так мало о том, скольких из волшебного народа они заставили распасться пылью и звёздным светом, обратиться морской пеной на рассвете, лишившись голоса. Крылья почему-то не пропали и теперь изломано торчали, просунутые между витками змеиного хвоста. Щегол не думал, что они появятся. Просто в отчаянном желании сделать хоть что-то потянул на себя столько сил, сколько смог. За что и поплатился. Несмотря на блок, горло словно изнутри разрывало, голова гудела, а энергии не хватало даже на то, чтобы пальцем пошевелить. Зачем ему крылья теперь? Для антуража? «Неважно, что мёртвый, зато красивый!» — говорил майский принц про очередную какую-то свою влюблённость, разбавлявшую тоску по любви настоящей. «Нет уж, я бы на кого-то мёртвого, да даже не полностью живого, никогда глаз не положу», — категорично заявлял Щегол. «Спорим на четыре твоих пера?» — улыбался брат. Щегол ужасно скучал по ним всем. Его семья, пусть разнородная и по-своему безумная, жила в любви. Ни от чего не было так больно, как от осознания того, что Щегол больше никогда их не увидит. По собственной наивности и глупости. Змеиная голова нависла над ним, заслоняя небо и вглядываясь в Щегла золотыми глазами. Наверно, Дух болот ждал от него страха, отчаяния, злости, хоть какого-то выраженного страдания. Щегол был согласен разве что на драматичный вздох, но его сжали так сильно, что он просто не смог заставить лёгкие расправиться между сломанных рёбер. Злиться на Духа не выходило. Это часть его природы. Пасть раскрылась, обдав волной затхлого болотного запаха. Щегол понадеялся на то, что ему всё же для начала откусят голову. Неэстетично, но куда более быстрая смерть, чем перевариваться заживо. Или змеи по-другому не умеют? Узнать это ему было не суждено. Потому что раньше, чем змеиная пасть всё же сомкнулась, шея самого Духа болот встретилась с чужими клыками. Щегол даже не успел подумать ничего внятного, ощутил лишь, как начинает падать набок, а держащие его змеиные кольца распадаются. В этом странном, растянутом во времени падании он увидел, как огромная чёрная волчица сжимает челюсти на змеином горле. Вся картина наводила на мысли смутно рагнарёковые. Чуть более внятные пришли к Щеглу спустя несколько мгновений. Он подумал о том, что звериная форма Сильв заметно подросла с момента, как он видел её в последний раз. Метров так на десять. А ещё о том, что как-то долго падает. Именно тогда чужая магия потащила его назад, не дав упасть в болото. Чьи-то руки подхватили его, стоило только ногам коснуться берега. И хорошо, потому что иначе Щегол бы упал, ещё и какими-нибудь бутылочными осколками изранившись. — О боги, — выдохнула та, кто держал его, — прости. Если бы я знала, что тебя так изломало, то поосторожнее бы… Щегол открыл рот. Вспомнил. Закрыл рот. Покачал головой с самым безразличным видом на свете. На женщину это особого впечатления не произвело, потому что опускала она его очень бережно. Щегол же, стоило только бросить взгляд, совершенно неприлично на неё уставился. Это лицо — точнее, безумно на него похожее — он видел в последнее время слишком часто. В том, что она ближайшая родственница Роза, не возникло бы сомнений ни у кого, кто умел видеть. Одинаковая форма узкого носа с едва заметной горбинкой, тёмных бровей, даже губ, где верхняя немного больше нижней (Да, Щегол рассматривал губы Роза. Да, Розу абсолютно незачем об этом знать). Тот же светло-русый цвет волос, разве что у Роза уходящий в зелень. И серо-зелёные глаза. Вот их форма немного отличалась, у Роза чуть более вытянутые и скулы острее. Щегол быстро сопоставлял и понимал, от кого это. А ещё Роз и — вероятнее всего — его мать совершенно одинаково хмурились. — Не дёргайся, я тебе не наврежу. — Женщина осторожно укутала его теплом магии. Не исцеляла, просто зафиксировала изломанное тело так, чтобы оно окончательно на части не развалилось. А потом поднесла ко рту какую-то бутылочку. — Живая вода, пей давай, пока мëртвая не понадобилась. И Щегол выпил. Словно бы из горного родника напился свежего талого льда. Горло замерло, но внутри почему-то тепло разлилось. Щегол, безуспешно пытаясь оглядеться и не видя ничего из-за чужой спины, не знал, как объяснить, что ему нужно знать, где Роз и что с ним. Утонуть он не мог, Дух болот поклялся ему не вредить, но всё равно… Щегол не знал, что сделал с ним сам. Как же ему объяснить? Многозначительно смотреть на стебли роз, украшающие волосы женщины? Нет, если имя Розу дали уже в приюте, она может даже не знать, как его зовут. «Ладно он малолетний идиот, но ты!» — голос Сильв вонзился, точно игла в ушную перепонку, хотя даже не был материальным. Они очень сильно её разозлили, раз довели до ругани. Хорошо, что она сейчас выплёскивала злость, раздирая клыками и лапами местного хозина мёртвых вод. «Я же за вас отвечаю!» Ах да, её так называемый синдром старшей сестры. Жаль, что с младшим братом ей крайне не повезло. Щеглу с её младшим братом, впрочем, не повезло тоже. Только увидев болотного духа, Щегол попытался позвать её, но пространство уже закрылось. Его очень скромных теперь сил попросту не хватило, чтобы докричаться. А может, он всё-таки недостаточно старался. Вместо этого всего он, пользуясь силой ментальной связи, которую создала Сильв, сказал: «Можешь передать госпоже ведьме, что я не вырываюсь, просто хочу знать, что с Розом?» — Госпожу ведьму тоже добавили в этот голосовой чат, — хмыкнула она вслух. А потом подняла глаза, и болото вспыхнуло так, словно было высохшим торфяником. Огонь кусал змеиную кожу, но не трогал Сильв. Очень тонкая, поющая яростную злую песню магия. Сотворённая так легко, несмотря на то, что ведьма исчерпала свой ресурс едва ли не полностью. Ей бы восстановиться. — Роз, значит, — проговорила она задумчиво. «Русалий, Розалий, Роз», — перечислил Щегол все его имена. Ведьма окинула его ещё одним задумчивым взглядом, а потом, осторожно придерживая, помогла повернуться. Раны заживали, но не так быстро, как хотелось бы. Роза тоже вытащили на берег. Он казался утопленником. Кожа была иссиня-белой, в волосах ряска и тина, губы (верхняя чуть больше нижней, да) и вовсе приобрели фиолетовый оттенок. Тот, кто склонялся над Розом, точно плакучая ива, был точь-в-точь похож на Духа болот: те же длинные чёрные волосы, разве что с золотыми прядями, острые, но красивые черты лица, золото змеиных глаз. Но Щегол бы никогда их не перепутал. Тут, как со всем существами с дуалистической природой, нужно просто чувствовать. Дух — живых вод, наверное, — печально качнул головой. И Щегол почувствовал, что снова не может дышать, но в этот раз дело было не в сломанных рёбрах, осторожно расправленных чужой магией. «Это я его убил». — Слова, даже не произнесённые вслух, будто снова сломали Щеглу позвоночник, но в этот раз он ощутил каждую ноту хлынувшей на него боли. «Нет. — Ведьма провела по его волосам, словно успокаивая. — Это мы его убили. Ещё до рождения, выходит. На этапе самой идеи». Ведьма закусила губу — правый уголок нижней. Роз тоже так делал. «В нём сразу было больше мёртвого, чем живого. Мы слишком долго не могли решить, как найти баланс». Щегол понял, о чём она говорит, много раз слышал подобные разговоры среди фэйри, ещё больше знал печальных историй о человеческих магах. О том, как древнейшие и сильнейшие рода человеческих магов уничтожали сами себя в погоне за «сильным потомством». Казалось бы, всё просто: сильному магу стоит заводить ребёнка с другим сильным магом, тогда сила приумножится. Так и происходило. Только вот дети — особенно полукровки — существа очень хрупкие. Они уже рождались с такой мощной магией, что она попросту уничтожала их тела. Всё равно, что пытаться удержать ураган в стеклянном графине. Щегол же посмотрел на эту пару: Дух живых вод и очень сильная ведьма — их ребёнок мог бы разворачивать реки вспять и крушить горы. «Если бы не умер сразу после рождения». «Почти. — Даже мысли ведьмы звучали тихо. — Мы его удержали, заставили сердце биться, укрепили тело. Выстроили потоки силы так, чтобы они подпитывали физическую оболочку. Воспитывали в нём человеческое». «Но не помогло, и потому вы запечатали всю память о другой стороне мира. Исказили магические потоки так, чтобы энергия питала тело и неохотно выходила вовне. И понадеялись, что людской мир довершит процесс, сделав из него живого человека, а не мёртвую нежить». Теперь становилось ясно, почему Розу каждый раз словно приходится сразиться с собственной энергией, чтобы заставить её покинуть тело и перетечь в магическую формулу. Теперь вообще многое о нём становилось ясно. «Я окончательно всё разрушил», — закончил Щегол. «Он расшатывал нашу печать всё сильнее с каждым годом. Она и так продержалась бы едва ли пару месяцев. И думаю, он сам решил сломать её сейчас. Лучшего способа позвать нас не придумаешь. Ну и более интересного способа познакомить с родителями». Ведьма усмехнулась. «Меня зовут Роза, кстати», — назвала она одно из настоящих имён, возможно, даже первое. Щегол был польщён. И при других обстоятельствах посмеялся бы над совпадением. «Щегол». Роза кивнула. Улыбнулась. «С родительским благословением позже разберёмся, но хоть познакомились». Щегол не успел спросить, о чём она. — Придётся использовать мёртвую воду, — сказал Дух живой воды. Глаза его, смотревшие на Роза, были бесконечно печальны. — А последнюю, что у меня была, я истратил на… — Хорошее дело! — решительно перебила его Роза. — Придётся идти на сделки. Всё разом затихло и замерло. Пламя, бушевавшее над водой, растаяло, как мираж. Сильв, выпустив змея и вывернувшись из его хватки, в один прыжок оказалась на берегу. Приняв человеческую форму, она тяжело опустилась на одно колено. Грудь её часто вздымалась. На бедре и боку алели глубокие раны, но всё это было несмертельно. Не обращая никакого внимания на собственное состояние, она потянулась к Щеглу. Роза передала его с рук на руки, поднялась и пошла к сыну. Дух живой воды же пошёл навстречу к Духу мёртвой. Когда он ступал по воде, она, гладкая как стекло, даже не шла рябью. Огромный змей, посмотрев на него, сначала вытянулся, нависая чёрной скалой, а затем опал, принимая человеческую форму. Они замерли друг напротив друга, одинаковые, как отражения. И в то же время абсолютно разные. — Чего ты хочешь? — спросил Дух живой воды. Дух мёртвой улыбнулся так довольно, что не осталось сомнений: озвученная цена никому не понравится. — Чтобы вы прекратили. — Он развёл руками. — Просто ведь, да? Сдайтесь. Выпустите всю накопленную энергию. И пусть человеческий мир живёт без вашего вмешательства. — Зачем тебе это? — нахмурился Дух живой воды. — Вы хотите, чтобы всё жило. Я хочу, чтобы умирало. Дух живой воды обернулся, нашёл глазами Розу, обнимающую сына. Дух и ведьма несколько секунд смотрели друг другу в глаза. Щегол даже не был уверен, что они используют безмолвную речь. Им вряд ли было это нужно. Зато он был уверен в другом — Дух мёртвой воды планировал это изначально. Возможно, с самого рождения мальчика, которого тогда не звали Розом. То, как позволит ему балансировать на грани. То, как в нужный момент столкнёт за неё и станет шантажировать его родителей хотя бы призрачной возможностью вернуть его. Выбирать между жизнью того, кого ты любишь, и общим благом. Щегол надеялся, что ему никогда не придётся. Дух живой воды и Роза отвернулись друг от друга. — Мы согласны с твоими условиями. Дух мёртвой воды оскалился. Схватился за протянутую ладонь, притянул брата ближе и прошипел: — А я говорил, что в любви к людям нет ничего хорошего. И исчез. Оставив лишь небольшой флакон, слабо поблескивающий в свете рассеянного туманом рассвета.

***

— Он успел кого-то сожрать, да? — спросила Ираида, посмотрев сначала на Влада, потом на Раду, Врана и Дару. Дару ответил ей такой невозмутимостью во взгляде, что стоило бы насторожиться. — Чего это? — совершенно заслуженно оскорбившись, возмутился Влад. — Лицо слишком довольное. Влад попытался что-то с этим сделать. Но улыбка менее широкой становиться не собиралась. — Перехватил немного. — Точно немного? — с наигранным подозрением спросила Ираида. — Точно, — ответил Дару. — Я всё контролировал. Улыбка Влада сделалась ещё шире, и он понял, что ничего не хочет с этим делать. — Если не обнаружится трупов, то я не хочу знать никаких подробностей, — вздохнула Ираида, тяжело прислоняясь к стволу одной из уцелевших берёз. — Не обнаружится, — заверил её Дару никто-ничего-не-найдёт тоном. Оказывается, у него такой есть. Очаровательно. Может быть, он на самом деле сбежал от отца-мафиози из Балтимора. — А, ну… — Раду многозначительно посмотрел на место, откуда не так давно исчезла Розалинда. — Мы просто позволим ей уйти? — Да, — спокойным, но не терпящим никакого возражения голосом ответила Лесная госпожа. И когда Влад говорил «никакого», то имел в виду: одна попытка и из твоего тела прорастёт трава. — Всё решится без вас, маги с чужой земли. Вы и так достаточно бед за собой привели. Знаменитое сибирское гостеприимство! Впрочем, их не сварили в горячем источнике и даже не утопили в болоте, что уже прекрасно. — Вот это, — Ираида махнула рукой в сторону, где ещё недавно бесновалось Воплощение голода, — не мы. — Это другая дурная сильная ведьма, за что она уже поплатилась, потому что нам хватит одной дурной сильной ведьмы. Розалинду здесь явно очень любили. — Как-то вы слишком по-доброму относитесь к людям, — сказал Влад, глядя на то, как Лесная госпожа осматривает сначала Врана, потом Раду взглядом недовольной, но любящей матери, чьи дети опять где-то изодрали всю одежду, вывалялись в грязи и разбили коленки. — Раньше здесь жили другие люди, — заговорила Лесная госпожа, и Влад почувствовал тяжёлый внимательный взгляд горящих из-под шкуры чернобурки глаз. — Их было меньше. Они были тише. Не брали у нас больше, чем нужно для жизни. Умели говорить с нами, почитать нас. Потом пришли другие и принесли с собой своего бога и свою большую страну. Они построили недалеко отсюда первую свою крепость, сказав, что никуда не уйдут. И начали забирать. Сначала пушнину, затем нефть и газ. — Почему же вы не прогнали их? — Потому что мы не мешаем человеческому миру, как нельзя мешать течению реки, иначе она, — Лесная госпожа махнула рукой в сторону, где раньше текла бойкая, пусть и неглубокая речушка, а теперь пряталось подо льдом пересыхающее мёртвое болото, — иссякнет. И потому что некоторые из новых людей тоже умели говорить с нами и почитать нас. Мы любили и ненавидели их так сильно, что раскололись надвое. Чтобы одна наша часть держала человечество в страхе. А другая в любви. — Ваша «тёмная половина» отменила здесь весну, чтобы Розалинде и русалкам было сложнее? Лесная госпожа кивнула. — И сейчас нам точно не стоит, ну знаете, — Влад улыбнулся, — как совершенно незаинтересованная третья сторона, немного помочь Розалинде? — Влад! — Ираида бросила на него строгий взгляд. — Так нельзя. — Тебе, может быть, а я не связан правилами Этерно. — Он развёл руками. — Ты всё равно должен хранить баланс. — Ты же прекрасно понимаешь, против чего они выступают. Это, по-твоему, помогает сохранять баланс? — теперь настала очередь Влада смотреть на Ираиду тяжёлым взглядом, а ей — не знать, что ответить. — Если вы решите вмешаться, — заговорил Раду, — я сделаю вид, что ничего не видел. — И никак не содействовал, — добавил Вран. — Я мог бы отвести вас туда, где нужно ничего не видеть и не содействовать. — Все резко обернулись на сказавшего это Дару. Ираида посмотрела на него с очень явным: «И ты?!» во взгляде. Дару же лишь пожал плечом. — А может, и нас туда отведёшь? Дару не вздрогнул, как часто это делал, услышав неожиданный резкий звук, лишь обернулся. Как показалась Владу, специально медленнее, чем хотелось. К ним, ведя за собой целый отряд магов Этерно, приближался Томас. Тот самый хренов злодей-британец, с которым они познакомились ещё в Ирландии. Он, собранный, с идеально зачёсанными назад тёмными волосами, в не менее идеально чистом костюме, посмотрел на них, встрёпанных и измотанных с некой бризгливой усталостью. — Если ты здесь затем, чтобы спасать меня, — вмешалась в разговор Ираида, — то, спасибо, не нужно. — Я здесь затем, чтобы закрыть дело, — категорично ответил он. — И ты, — он приблизился к Дару, нависая над ним, — отведёшь меня туда, куда сбежала ведьма. — Она не сбежала, — влез Влад, пытаясь оттянуть внимание злодея-британца на себя. Не вышло. — Мне всё равно, — бросил он, продолжая угрожающе смотреть на Дару. — Ты отведёшь меня за ней. Влад собирался уже грубо оттолкать этого Томаса как-его-там Третьего куда подальше, но Дару сказал: — Нет. — И посмотрел. В его спокойных, янтарно-карих, точно хороший виски, глазах не было угрозы или вызова. В них будто вообще ничего не было. Но Влад — в смысле даже Влад — если бы на него так посмотрели, заткнулся. — Это приказ от Этерно, мальчик, — в словах Томаса послышался плохо сдерживаемый гнев. — Я понял, — всё тем же ровным тоном продолжил Дару. — Вы сказали, что вам всё равно. Мне тоже. Оу. Ну. Сначала Влад собирался ему помочь, но теперь предпочитал просто наблюдать. — Я ведь могу тебя заставить. — Попробуйте. Чужая магия заклубилась в воздухе. И Влад чуть не ударил себя по лбу: точно, у его бешеного же по причине клинической депрессии атрофирован страх смерти. — Попробуешь что-то ему сделать, я сожру тебя живьём. — Так стоп. Это должна быть вторая угроза. — В смысле тебе не нужен конфликт Этерно и Хозяина Дома. Градация вышла неправильная, но Томас уловил. Отступил на шаг и крикнул уже своим магам: — Отследите траекторию перемещения, или вы ни на что не способны! — потом повернулся к Ираиде: — Если ты надеешься, что я не отражу это в отчёте… — Что именно? То что мы были так истощены после сражения с Воплощением голода… — И Птицеловом! — вставил Влад. — Да и… — Ираида сбилась, глаза её расширились от удивления, — и, о боги, ещё и Птицеловом, что были истощены и не смогли оказать содействие? Отражай. Томас лишь прошипел что-то про «грёбанную Сибирь», но под взглядом Лесной госпожи тут же смолк и со своими магами вернулся к месту, откуда пропала Розалинда. — Не хочешь домой? Не устал? Раны не болят? — спросил Влад, внимательно оглядывая Дару. Тот же настороженно смотрел в сторону магов. Но не так, как смотрит лань, чующая охотника. Скорее уж наоборот. Но стоило только Владу заговорить, как Дару заметно расслабился и внимательный взгляд янтарных глаз переместился на него. — Нет. Я… — Он вздохнул с некоторой обречённостью, — в порядке. Правда. Меня больше ты волнуешь. — Рад, что я тебя волную, — разулыбался Влад. Из-за искреннего волнения Дару о нём у Влада в груди будто солнце начинало разгораться. — Но мне уже не плохо. Ты очень вовремя… подкормил меня энергией. — А. Ну. — Дару отвёл взгляд. Скулы его заметно покраснели. — Я просто не знаю другого способа передавать энергию. — Научу тебя как-нибудь. И не подумает. — Я установила точку выхода! — крикнула какая-то ведьма из группы Томаса, и все они засуетились, выстраивая портал и по очереди ныряя в него. — Мы за ними? — уточнил Раду, когда все недавно прибывшие покинули поляну. — Они за собой путь зачистили. — Недостаточно хорошо, — тут же отозвался Дару. Влад почувствовал острую необходимость засиять от гордости. — Тогда за ними, — скомандовала Ираида, до этого несколько минут сосредоточенно молчавшая. — Потому что там всё уже и без них кончилось. Но я не уверена, что Томас на этом остановится. Делает вид, что не слышит мои ментальные вызовы. — То есть ты всё это время была с Розалиндой на созвончике? — уточнил Влад. — Я контролировала, — ответила Ираида. Конечно, ни одно непотребство не может происходить без её контроля. Влад лишь хмыкнул и, ухватив Дару за руку, пошёл к месту, откуда им снова предстояло прыгнуть через пространство.

***

Болотная вода знает вечность в лицо. Время, отражаясь в ней, засматривается само на себя, само в себе замыкается и застывает, пойманное в ловушку. Ты тоже застываешь. Болотная вода постигла искусство неподвижности, науку безмолвия и таинство смерти. Всему этому она научит тебя шаг за шагом, стоит лишь попасть в её объятия. Но Роз был плохим учеником. Память о прошлой жизни хлынула в него точно речная вода, разбившая ледяную корку. Он чувствовал её и раньше, там, подо льдом, она текла, билась пульсом, а он мог лишь скрести ногтями, надеясь создать достаточную выбоину, чтобы провалиться, нырнуть и захлебнуться. Роз сопротивлялся. Статичности. Неизменности. Безмолвию. Он отчаянно вырывался, словно огонь раздувая внутри себя нечто живое и заставляя всё мёртвое отступать. Сохранять хрупкий баланс светотени. Он хотел назад. К тёплым рукам матери и холодным — отца. Хотел, чтобы они снова его обняли со всей этой их проклятой любовью, от которой ему было так хорошо и плохо. Он хотел, чтобы они, грустные и виноватые, сказали, что делали всё это для него. Хотел, злой и недовольный, им поверить. А ещё… «Спой мне ещё», — отчаянно попросил Роз глухую безмолвную пустоту, понимая, что не заслуживает больше ни одной песни, никогда не заслуживал. Он, в конце концов, не Эвридика, чтобы его музыкой выводили из царства мёртвых. И всё же… всё же… Музыка плыла вокруг него живая и чистая. Пряная и грустная, как тёплый осенний вечер, где треск и запах костра мешается с шелестом палой листвы и ароматом глинтвейна со специями. И туман осторожно подступает с реки, касаясь коленей, на которых лежит твоя голова. Роз открыл глаза. Тяжело, словно после температурного сна. Ему, часто болевшему, это состояние хорошо знакомо. Щегол смотрел на него, одна рука касается жилки на шее, другая — лежит на груди так, чтобы сердце Роза послушно приникало к его ладони на каждом ударе. Слишком медленном для живого человека, слишком быстром для мёртвой нежити. У Щегла за спиной две пары огромных сложенных крыльев. И одна совсем маленьких за ушами. Вот эти последние вздрагивают, расправляясь, когда Роз приходит в себя. — Ты, — сказал Роз отвратительно хриплым, изломанным во всех местах голосом, — должен был меня бросить. Щегол закатил глаза. И картинно прикрыл их одним крылом. Вот они ему зачем — для фейспалмов. Сбоку кто-то всхлипнул. Роз, со вздохом, повернул голову. — Продолжайте-продолжайте. — Мама замахала рукой, другой украдкой вытирая слёзы. — Не хотела портить вам момент. — У нас не было момента, — возразил Роз, с трудом поднимаясь и бегло отмечая прекрасную и крайне здоровую синевато-зелёную белизну кожи. — У вас был момент, — с очень экспертной интонацией подтвердил папа, сидящий рядом с мамой и гладящий её по голове. Главные эксперты по моментам, конечно. Роз бросил взгляд на Щегла. Тот закрыл глаза вторым крылом. Оглядевшись, он понял, что уже не около болота. Он сидел на деревянном навесе над небольшим прудом, через который был перекинут выложенный брусом пешеходный мост. Пруд обступали многоэтажки. На торцевой стене одной из них на огромном граффити поднималось из воды алое солнце. Такое же, но настоящее восходило где-то за его спиной, укладывая на землю первые косые лучи. Пруд тихо покачивался и шуршал камышом. — Мы должны перед тобой… — начал папа, но Роз качнул головой, обрывая его. — Не должны. Я понимаю. В смысле правда понимаю. Он вздохнул. Поднялся. А потом подошёл и обнял своих совершенно невозможных родителей. Думая о том, какие они у него хорошие и дурные. Он сам ещё дурнее и не особенно хороший, но, наверно, будет исправляться. Если, конечно, не обратится в жаждущую крови и чужой жизни тварь. Но пока он тварь, жаждущая только, чтобы его обнимали и гладили по голове, потому об остальном подумает позже. Вместо этого он, захлёбываясь словами, начал рассказывать что-то про жизнь за все эти годы, про приют. Узнал, что в процессе его спасения родители успели познакомиться с Сильв, которая пыталась пробиться к ним через барьер, поставленный Духом мёртвой воды. Сейчас же она, как сама выразилась, ушла зализывать раны и очень обтекаемо, но понятно намекнула, что, если Роз не вернётся, придумает, как его прикрыть. Но Роз пока не мог не вернуться. Потому что у него Щегол. Которого, даже если он сам теперь против помощи Роза, он обещал освободить. Вернуть ему голос и крылья, которые сейчас таяли золотым туманом в предрассветной дымке. Это всё он собирался родителям рассказать. И не успел, конечно. Он ощутил чужое присутствие слишком поздно. Резко обернулся, успев увидеть лишь, как расширились глаза Щегла, всё ещё укрытые золотым флёром от растаявших крыльев. Магическую вспышку, рассёкшую воздух заметить не успел, только сердце замерло в предчувствии удара, чётко зная, куда она направлена. Куда она никогда не попадёт, потому что мама, не раздумывая и доли секунды, укрыла и его, и папу собой, обнимая. Его мама — лучшая мама на свете — правда одна из сильнейших ведьм. Тот, кто стрелял, в подмётки ей не годился. Но она была истощена. А потому выставленный наскоро щит хрустнул. И сломался. Она лишь коротко вздрогнула, когда магическая стрела вонзилась в тело. Не закричала. Обняла крепче. Выдохнула короткое: «Люблю», прежде чем обмякнуть. Прежде чем её руки безвольно повисли, ударившись о доски помоста. Прежде чем Роз понял, что кричит.

***

На несколько мгновений всё погрузилось в такой плотный серый туман, будто они все оказались в дыму пожарища. Дышать было тяжело, точно лёгкие водой наполнялись при каждом вдохе. Но в голове, вместо страха задохнуться, билась лишь одна мысль: «Он выстрелил. В кого-то живого просто взял и выстрелил». Дару сильнее сжал руку Влада. Тот странно замер, будто окаменев. А когда туман рассеялся, на другом берегу небольшого пруда уже никого не было. Томас же лежал на деревянном помосте с их стороны и надрывно выкашливал из себя воду. Только вот она всё продолжала литься у него горлом. Несколько секунд все просто стояли и смотрели. — Ираида! — крикнула та ведьма, что первой отыскала координаты портала для двух перемещений, которые им пришлось сделать: сначала до болота, затем сюда. — Помоги ему! Ты же целитель. Ираида, смотревшая на Томаса, который задыхался едва ли в метре от подошв её тяжёлых ботинок, медленно-медленно подняла взгляд с него на ведьму. Зрачки её по-кошачьи сузились. Она сказала лишь: — Я истощена. Ведьма выругалась и принялась проводить какие-то манипуляции. Дару уже не смотрел. Потому что в этот момент, выпустив его руку, с места сорвался Влад. — Держи его! — вскрикнула Ираида, резко оборачиваясь. И сама схватила тот поток яростной магии, что едва не обрушился на Томаса. Дару же обхватил Влада, не давая ему наброситься. — Отпусти меня! — зашипел он. Взгляд у него был безумный. Зрачки сузились, превратившись в две щёлки, и лихорадочно пылали голубым огнём. Ногти удлинились, превращаясь в когти, клыки заострились. Не удержи его Дару, и он разорвёт Томаса без всякой магии. — Отпусти, я этому ублюдку шею сверну! Дару лишь сильнее прижал Влада к себе. Его трясло. И это было больше похоже не на припадок злости, а на истерику. — Уведи ег… — Ираида снова резко крутанулась на месте. — Раду! Вран! Дару бросил на них взгляд из-за спины Влада. Руки Раду были сложны в магическом жесте, а губы только закончили произносить заклинание. По помосту, прямо под ногами магов, приведённых Томасом, расползлись, точно ядовитые змеи, узоры сложных сигил. И маги смотрели на них с таким ужасом, точно им кинули тикающую бомбу. С неменьшим ужасом они смотрели на собственные тени, ожившие, зашевелившиеся, обхватившие их ноги и поползшие вверх. — Прекратите оба! — крикнула на них Ираида. — Он в ребёнка выстрелил, — сказал Раду страшно бесцветным тоном. — Летальным заклинанием. Даже не задумался. — Не такой уж и ребёнок, — огрызнулась ведьма, усиленно помогавшая Томасу не захлебнуться. — Несильно младше тебя. И Томас знал, что не в него попадёт! Вран на неё посмотрел. Ничего больше не сделал, просто посмотрел абсолютной и будто бы живой чернотой своих глаз. И ведьма, склонившись почти так же низко, как Томас, заскулила, точно побитая собака. — Вы думаете, что пришли сюда, на чужую землю, и можете что-то здесь решать? — Голос Врана изменился, утратив всё человеческое, став холодным-холодным, как зимняя ночь и подлёдная вода. Тени магов зешевелились, захлопали крыльями, зашлись злым вороньим граем. И Дару понял: туман истощил их, выпил пришедших с Томасом магов почти досуха, так что они стали едва ли не слабее простых людей. А вот Раду и Врана до этого Лесная хозяйка гладила по волосам, восстанавливая магический резерв. А у него самого почему-то перестали болеть раны, словно бы исцелившись. И одна уставшая Ираида может удержать Влада, но не их всех. — Вы оба будете лишены магии за нападение на отряд, — проскулила ведьма. — А кто об этом доложит? — спросил нечеловеческий голос Врана. И вот тогда Дару понял, что всё действительно плохо. — Да что с вами всеми?.. — раздался незнакомый женский голос откуда-то сбоку. На лице Ираиды отразилось такое облегчение, будто она готова была от счастья заплакать. — Селена! — едва не простонала она. Высокая темноволосая женщина с восточными чертами лица даже ничего не спросила. Кинула взгляд за спину, скомандовала: «Рамиль, убери своего брата отсюда!» и тут же принялась, складывая руки в сложном жесте, читать контрчары для заклинания Раду. Мимо Дару пронёсся юноша с абсолютно белыми волосами, азиатскими чертами лица и волчьей тенью. Между ним и Враном общего не было примерно ничего, но ухватил Рамиль именно его. И действительно выполнил приказ. Мгновение — и они оба исчезли. Дару надеялся, что они правда какая-то там родня, и Рамиль прекрасно знает, что делать с двоедушником в острой фазе ненависти к человечеству. Ему предстояло разобраться, что делать со стригоем в той же фразе. Потому что Влад едва не вырвался у него из рук. — Мы дальше сами! — крикнула Ираида. — Уведи его и успокой! Ну да. Он же эксперт по спокойствию. Озвучивать этого Дару не стал. Просто прижал Влада к себе крепче и шагнул в пустоту.

***

Открыв глаза снова, Роз обнаружил, что в этот раз лежит у Щегла на плече. Было тепло. Солнце касалось лучами кожи, слепило глаза, заставляя щуриться. Роз огляделся. Они сидели на одном широком — не для двоих, конечно, — лежаке, выставленном на возвышенной части набережной. Под их ногами, разлившаяся так сильно, что почти целиком проглотила полуостров, текла река. Перегнувшись через спинку лежака и бросив взгляд назад и вниз, Роз увидел сад, бело-розовый не из-за снега, а от зацветших яблонь. — Сколько месяцев я спал? — спросил Роз. Голос всё ещё был хриплый. Поломаных во всех местах. Точно как сам Роз. Щегол достал из кармана непонятно каким чудом уцелевший смартфон, написал: «Всего пару часов. Это энергия, которую накапливали твои родители. Выплеснулась и напитала всё. Так что… весна». «Весна», — мысленно повторил Роз, снова роняя голову на плечо Щегла. Он не знал, что теперь будет с его родителями. Прежде чем нырнуть в воду, папа пообещал сделать что-нибудь. Звучало не очень обнадёживающе. Но Розу хотелось пожить в иллюзии того, что, укрывшись где-нибудь на озёрном дне, папа правда сможет что-нибудь сделать. Но к горлу всё равно подкатил ком. Роз сглотнул его, чувствуя, что у него больше нет сил плакать. Рука Щегла зарылась ему в волосы, пригладила. — Ты должен меня ненавидеть, кстати, — сказал Роз, хотя сил подняться с чужого плеча у него не было тоже. Он чувствовал себя невероятно плохо, но ощущать тепло Щегла было противозаконно хорошо. «Я должен одному брату три самые грустные песни и четыре своих пера другому, а тебе ничего не должен». — Я тобой от огромного змея откупиться собирался, — напомнил Роз. «Правда?» Он не поднял голову, но всё равно был уверен: Щегол смотрит на него насмешливым взглядом. — Правда, — упрямо соврал Роз. — Я тебя предал. «Предательство не так выглядит. Не когда ты умираешь, лишь бы позвать на помощь». «И это я тебя почти убил». — Я тебя тоже. Собирался убить совсем, — продолжал настаивать Роз. Хотя прекрасно осознавал, что не смог был по-настоящему отдать Щегла на съедение. Потому что как ему вообще можно навредить, он же… он… — Глупая птица. «Глупая змея». — Почему змея-то? Вместо ответа Щегол заблокировал экран, и Роз увидел в чёрном зеркале собственное отражение с ещё сильнее заострившимися чертами и золотыми змеиными глазами. — Ещё одна причина держаться от меня подальше. Ты не знаешь, во что я превращусь. «Именно. Мне интересно». — И как с таким любопытством принцы фэйри вообще доживают до своих лет? В отражении на стекле Роз увидел, как Щегол мягко улыбнулся. А потом разблокировал экран и написал: «Чудом». Роз сказал бы ему, что Щегол сам чудо, шестикрылое, сладкоголосое, самое чудесное из чудес. Но вместо этого обнял его, пряча лицо в изгибе его шеи, вдыхая пряный, чуть горчащий запах осени. И снова, стискивая зубы почти до боли, заплакал. Щегол обнял его, прижавшись щекой к его голове. А вокруг цвела нежная ранняя весна.