Острее железа, горячее крови

Прости меня, дорогой друг,

Я не выполнил того, что обещал.

Впереди уже не вся жизнь,

Но я требую твоего плеча.

Смотри на меня и не стыдись того, кем ты стал.

Но я верю, что поправимо всё,

Верю, что заживёт.

Ходи, не умножай скорбь!

Не умножай скорбь!

И, чтобы было куда прийти,

Вот тебе мой

Дом.

Бонд с кнопкой «Дом»

Глава 9 «Человечность»

Солнце висело в небе сияющим диском, иссушая небо до белизны, выжигая глаза. Невозможно было закрыть их, невозможно отвернуться. Невозможно вдохнуть раскалённый тяжёлый воздух, висящий над полем зыбким маревом. В принципе невозможно было вдохнуть, что-то мешало. И жизнь утекала, медленно по капле. Жизнь была болью, свернувшейся на шее и на затылке двумя клубками змей. И боли, и жизни постепенно становилось всё меньше. Недостаточно быстро, чтобы умереть. Недостаточно медленно, чтобы выжить. Далёкие голоса кричали, спорили. А потом была вода, приятно прохладная после жара воздуха, такая же тяжёлая, даже ещё тяжелее. Вязкая мягкая спокойная тёмная болотная глубина. — Может, не стоит трогать его сейчас? — А когда ты предлагаешь его потрогать? Когда он разлагаться начнёт? — Хейт! — Что «Хейт»?! Твои гениальные варианты действий? — Всё ещё считаю, что мы могли бы попросить помощи. — Всё ещё считаю, что его отправят в утиль как хищную тварь. — Не говори так при нём. — Ой, прости, милый, что ранила твою отсутствующую душу, заткни ушки и не слушай, если вообще понимаешь, что происходит. Видишь? Он нихера не понимает. — Я… — губы разлепить удалось с огромным трудом, сказать вышло хрипло, надтреснуто, — вас слышу. — О-о-о, — это звучало как грядущие неприятности. Всё что угодно, произнесённое голосом Хейт, звучит как грядущие неприятности. Ручеёк с ещё одним огромным усилием раскрыл глаза. Они тоже как будто бы ссохлись. Он весь — высохший лист, хрупкий древний пергамент, сброшенная змеиная кожа. Комната вокруг не его, Ручеёк не помнил, как здесь оказался, постепенно он понял, что это вторая половина чердака Роза — та, что теперь принадлежит Хейту и Сколь. Что он сам здесь делает? Нужно бы узнать, наверное, но хотелось только спать. Ручеёк хотел закрыть глаза снова, но Хейт с силой тряхнула его за плечо. В женской ипостаси сил было не меньше, чем в мужской. — Раз проснулся, поить тебя будем. — Хейт опустилась рядом с ним на кровать, блеснув злой клыкастой улыбкой. — Чем? — недоверчиво спросил Ручеёк. Пить хотелось ужасно, и всё внутри сводило голодной болью. — Живая вода закончилась, поэтому придётся подручными средствами. Буквально. — Хейт ткнула собственным запястьем ему в губы. — Кусай. Ручеёк отшатнулся, забившись в самый угол кровати. — Мне самой руку резать? — недовольно спросила Хейт. — Я не буду пить кровь! — У Ручейка внутри всё заледенело от ужаса. Если бы его сердце билось, оно бы… оно заколотилось, гулко отдаваясь в ушах, заставляя согнуться пополам и застонать, прижимая руки к груди. Зачем оно?.. Почему?.. — Что с тобой? Тебе больно? — Сколь склонилась к нему, пытаясь заглянуть в лицо, отводя спутанные волосы. Ручеёк лишь коротко кивнул. Хотелось заплакать, но слёзы не шли. — У него сердце колотится, — ответила Хейт за него. — И ему от этого больно, потому что энергии на поддержание жизни не хватает. Поэтому нужно пить кровь. — Не буду! — выдавил Ручеёк, обнимая себя руками, словно надеясь убаюкать собственную боль. — Мне нельзя… иначе я… окончательно стану, — он тяжело сглотнул сухой ком, стоящий в горле, — настоящей мавкой, буду утягивать в болото и убивать. На мгновение повисла тишина, которая совсем не понравилась Ручейку. Сколь подняла бледное лицо, посмотрев на Хейт. Сейчас они казались почти зеркальными отражениями друг друга, одинаково бесцветные, разве что черты лица Хейт резче, а волосы — длиннее. Хейт презрительно хмыкнула. — Я уже поила тебя кровью. Огненного змея и собственной. — Ты сделала что?! — Ручеёк резко распрямился, посмотрев на Хейт, надеясь понять по её лицу, что всё это очередная злая шутка. Но Хейт смотрела спокойно, ни капли ни в чём не раскаиваясь. Сердце снова глухо ударилось и затихло. Грудь словно колом пронзило, и Ручеёк, застонав, повалился на кровать. — Спасла твою тупую нежизнь, — отрезала Хейт и одним резким движением заострившегося когтя вспорола себе запястье. — Сделав меня чудовищем, — простонал Ручеёк, а затем зажал рот руками. Он чувствовал запах её крови. Тяжёлый и резкий, как душное летнее марево. Глубокий и топкий, как болотные воды. Чувствовал, как кровь выходит из разрезанных вен толчками, горячая и живая. К ней хотелось припасть. Впиться зубами и пить, жадно, захлёбываясь. Пока вся не иссякнет. Ручеёк пришёл в себя, когда уже тянулся к Хейт. Он отпрянул так резко, что ударился о стену. В голове плыло. Хотелось сбежать. Спрятаться под кровать. Сделать хоть что-то, чтобы перестать чувствовать. Он зажал себе рот и нос руками, не понимая, надо ли ему вообще дышать. Хотелось расплакаться от бессилия, но слёз не было. «Так ты сможешь сохранить человечность». Он не должен был пить кровь. Никогда-никогда. «Если бы только родился нормальным, как все остальные дети!» Он должен был быть нормальным. Не выделяться. Слушаться. Тогда ему не сделают ничего плохого. Тогда он сам никому ничего плохого не сделает. Его душа не отправится в Ад, где её будут терзать черти. Нужно только следовать правилам. — Для справки: ты уже чудовище, спину свою давно видел? Ручеёк сжался сильнее, пряча голову в коленях. Ему нужно оставаться нормальным. Любой грех можно отмолить и искупить, если он не делал ничего осознанно, если не повторял, если не поддавался искушению. — Хейт! Ты делаешь хуже! — Я делаю хуже?! Тяжёлый запах крови заполнил всю комнату. Ручеёк впился зубами в собственные пальцы. — Знаете что? Идите нахуй оба. Подавитесь своей блядской человечностью! Ручеёк слышал быстрые удаляющиеся шаги и гневный хлопок дверью и больше ничего, забвение накрыло его так же резко и внезапно, как камень, ударивший в затылок.

***

Дару думал, пора ли ему уже собирать вещи. Процесс этот занял бы минут пять, и то, если бы он никуда не торопился. А стоило всё-таки поторопиться? Сонно потерев глаза, Дару посмотрел внутрь турки с варящимся кофе. На кухне пахло им, а ещё кардамоном и корицей. Не прожив здесь и месяца, он настолько освоился, что перестал бояться брать чужие вещи без спроса. Не слишком ли нагло? И ладно это. Верх наглости — не уйти, когда тебя выгнали. А Дару, кстати, выгнали. «Убирайся отсюда!» — крикнул Влад. Но, вероятно, стоило учитывать всё, что произошло до этого. — Пусти! — кричал Влад, продолжая вырываться, даже когда они переместились в Дом, а неизвестный город остался где-то далеко. — Твою мать, пусти! Дару разжал руки, выпуская брыкающееся тело из объятий. Он не понимал, откуда у него взялись силы удержать Влада. Плечи болели так, словно их едва не вывернуло из суставов. А ведь могло. Силы разъярённого стригоя наверняка хватило бы. Влад раздражённо оттолкнул его, тычок в грудь ощущался весьма болезненно. У Дару даже голова закружилась. Точнее, он сперва так подумал, а потом понял: это пространство словно бы рябит, смазывается. Дом пытался переместиться, но… — Отпусти! — зло прошипел Влад, оборачиваясь. Его глаза горели ярким синим пламенем и правда светились в полумраке просторного холла. — Ты держишь Дом на месте. Отпусти. Его. Немедленно. — Там осталась Ираида, она со всем разберётся. Томаса накажут. А ты сейчас не в том состоянии, чтобы здраво рассуждать, — возразил Дару, стараясь звучать спокойно и уверенно. По правде говоря, он сам не знал, как именно держит Дом, вероятно, хватало обычного желания. — Я не хочу рассуждать здраво, сладкий. — Влад больше не кричал, но в его тягучих интонациях и острой улыбке, обнажившей клыки при каждом слове, было что-то пугающее. — Я хочу оторвать этому мудаку голову. — Ты не из тех, кто так поступает. Влад за мгновение вновь оказался рядом, схватил Дару за толстовку, с силой тряхнув. Когти царапнули кожу даже через плотную ткань. Зрачки, сузившиеся до двух тонких, как иголки, щёлочек, смотрели зло. — Ты нихрена обо мне знаешь. Я из тех, кто так поступает, — выдохнул Влад Дару в лицо. — Немедленно. Отпусти. Блядский. Дом. — Нет. — Дару казалось, что за последние недели он произносил это слово чаще, чем за всю жизнь. Влад снова с силой оттолкнул его от себя. — Да пошли вы все! И ты, — Влад сверкнул на него полным ярости взглядом, — пошёл прочь отсюда! Дару, наоборот, ринулся к нему, попробовал схватить за руку уходящего Влада, но тыльную сторону резануло болью. Дару отпрянул, едва поняв, что случилось. Он даже заметить не успел. На кисти тремя алыми полосами расползались царапины от когтей. Влад на мгновение замер вполоборота, посмотрел на него странным, то ли озлобленным, то ли испуганным взглядом, притянул руку с окровавленными когтями к себе так, словно это его ранили. — Убирайся, — бросил он, но сбежал в итоге сам. Дару ещё какое-то время простоял в холле, чувствуя, как кровь стекает по пальцам. Затем вздохнул и пошёл на кухню, вспоминая, где у Влада лежали все медицинские принадлежности. Хорошо, что уже приходилось ими пользоваться после встречи с нелапси. Оказывается, даже в том, что на тебя напал упырь, можно найти плюсы, если несколько отойти в сторону от депрессии. Дару не назвал бы своё состояние полноценным выходом, но… ох, вероятно, в этом и была причина, почему он так и не ушёл, ни позавчера, ни вчера, ни сегодня. Ладно, позавчера и вчера он не ушёл, потому что, обработав раны, просто упал лицом в кровать и проспал пятнадцать часов. Потом встал, сходил в душ, поел и проспал ещё десять часов и ещё где-то три-четыре просто пролежал в кровати в приятном полусне, не в силах подняться. В итоге теперь голова была тяжёлой-тяжёлой, и Дару очень надеялся, что кофе поможет. В крайнем случае в его распоряжении целый холодильник энергетиков из запасов Влада. А вот самого Влада нет. Дару знал, что он где-то в Доме, ощущал его присутствие, но где именно — загадка. За всё то время, что Дару тут прожил, он так и не узнал, где комната Влада. Он не выходит, потому что обиделся и правда не хочет видеть Дару? Или просто отсыпается? А если отсыпается, то как долго ещё будет? Как Дару понял, Влад может спать годами, и это… было так себе перспективой. Вообще-то, Дару уже без него скучал. Без хаотичного мельтешения Влада и его язвительных комментариев Дом ощущался ужасно пустым. Не неуютным, а тоскливым. Или тоскующим, как собака по хозяину. Дом не обладал собственным сознанием, это Дару тоже явственно ощущал, но накапливал эмоции всех, кто в нём находился, в первую очередь Хозяев. Если воздух не электризовался от злости Влада — это был хороший знак? Стоило ли пойти и попробовать отыскать комнату Влада и поговорить? Хотя, учитывая какой он раздражённый, если разбудить… Дару потёр руку, на которой остались три едва заметные полосы. Видимо, он нашёл некое нужное магическое средство, иначе никак не объяснить, почему раны зажили так быстро. Ещё уже некоторое время Дару не оставляло желание найти музыкальный зал, затерянный где-то в бесконечных недрах Дома, и поиграть. Стоило только захотеть, и он отыскал бы зал без труда. Но Дару всё ещё помнил, как Влад отреагировал на прикосновение к инструменту. И само пианино… Дару точно видел какую-то очень похожую на Влада женщину. Что это было? Призрак? Видение? А кем она приходилась Владу? Вопросы. Вопросы. Вопросы. Переливая кофе из турки в чашку, Дару думал об этом. Потом в очередной раз задался вопросом, стоит ли всё-таки уйти. Попробовал читать, надеясь, что страдания персонажей китайской новеллы отвлекут его от собственных, это даже почти сработало, но потом одному из главных героев хорошо так прилетело по рукам от второго, и мысли снова вернулись случившемуся в холле. Дару должен был отнестись к этому серьёзнее? Влад ранил его. Кажется, не совсем осознанно, но всё равно… Некий новый опыт для Дару, раньше, если его травмировали, то всегда преднамеренно. Он тяжело вздохнул, откидываясь на спинку стула. И вдруг услышал голос. Голос, который позвал его по имени. Очень знакомый голос, доносившийся с улицы. Дару выпрямился, поставил на стол чашку, так и не донеся до губ. Обернулся, вслушиваясь в повисшую на несколько мгновений тишину. Он знал, что ему не послышалось, но часть сознания надеялась на это. А другая часть хотела верить, что… «Дору», — голос нежно-нежно протянул его имя. Дару поднялся, выходя из кухни в коридор. Имя продолжало звучать. Мама говорила ему, что нельзя ходить на голоса, никогда-никогда, слышишь, если что-то зовёт тебя из-за двери, из-за порога, из темноты, даже если оно знает твоё имя, особенно если оно знает твоё имя, ты не должен идти, запомнил? Дару запомнил. Он никогда не перечил маме, никогда не нарушал её запретов, он был очень послушным сыном и всегда делал то, что ему говорили. «Дору, иди сюда». И он продолжал быть послушным сыном, открывая дверь и выходя в сгущающиеся сумерки леса. Он продолжал делать то, что ему говорила мама, ведь из чащи его звал именно её голос.

***

Пахло осенью: прелыми листьями, пряными травами, пьяным горячим глинтвейном. Дурманило голову, заставляло тянуться и дышать. И Роз тянулся, вдыхал полной грудью, наполняя лёгкие воздухом, тяжёлым, как дым от костров. Пахло мёдом и яблоками, терновым джином и ягодами, мёрзлой подступающей зимой и надвигающимся дождём. Роз прижался ближе, вдохнул глубже, проводя носом по чему-то тёплому, бархатно-мягкому. Он почти чувствовал на языке вкус этого запаха: насыщенный, яркий, островато-сладкий, чуть горчащий, как имбирь с гречишным мёдом. Захотелось открыть рот и вонзить зубы, поучаствовать, как рот наполняется тёплой, наполненной живой энергией кровью. Роз почувствовал, как клыки коснулись кожи, собрался вонзить их. Но тут понял, что именно делает, рывком вытаскивая себя то ли из сна, то ли из бредового забытья. Лицо Щегла оказалось слишком близко в его лицу. Настолько, что Роз мог рассмотреть каждую голубую прожилку в тёмно-синих радужках, каждую ресницу (на левой стороне светлее, чем на правой). И не увидеть в этих глазах ни капли испуга, который стоило бы испытать, когда кто-то, лежащий с тобой в одной кровати, собирался впиться клыками в твою шею. Роз попытался неловко отодвинуться, но ничего не вышло. Во-первых, за его спиной оказалась стена. А во-вторых, его собственные руки обнимали Щегла поперёк талии. Они лежали, вплотную прижавшись друг к другу на узкой кровати, перепутавшись ногами, сбив одеяло. Футболка Щегла (формально футболка Роза) задралась — или Роз сам её задрал? — и теперь его рука касалась голой кожи на животе Щегла. У Роза очень много вопросов к себе. Но ещё больше вопросов к Щеглу, потому что ладно он сам, он в абсолютнейшем неадеквате последние дни, но Щегол? Не мог остановить, что ли? Об этом Роз и спросил. Щегол вздохнул театрально тяжело, закатил глаза, пошарил рукой по кровати, находя смартфон, быстро напечатал и ткнул Розу экраном в лицо. Чёрные буквы складывались в короткое: «Зачем?» У Роза так много вариантов ответа. — Затем, что я чуть шею тебе не прокусил, глупая птица! — возмущённо прошипел ему него Роз. — Затем, что это опасно. Я опасен. После того, что случилось на озере, после того, как его маму… Что в Розе сломалось, возможно, всё. Возможно, его всего переломало и он, как змея, вывернувшись из старой кожи, становился чем-то новым. Он перестал быть мальчиком без прошлого, без роду и племени, но, обретя семью, тут же потерял её. Всё человеческое в нём умерло тогда в переносном и прямом смысле. Роз знал, что на какое-то время оказался по ту сторону жизни. А потом оттолкнулся от смерти, как ото дна, и вынырнул на поверхность, жадно хватая воздух. Вернее, его вытащили. С тех пор он не мог надышаться. Осмотрев его после возвращения в приют, Сильв сказала: «На самом деле твоё состояние более устойчивое, чем было раньше. Теперь ты хотя бы знаешь, кем являешься. Так кто ты, Роз?» «Сын ведьмы и духа живой воды», — ответил он тогда. «Видишь, — Сильв устало улыбнулась, — это уже много. Каждый, не знающий кто он, рискует потерять себя, обратиться в нечто, поглощённое страхами и иллюзиями. Тебе же нужно привыкнуть к новому состоянию, но смерть никому не даётся легко. Живая вода исцеляет, но её эффект нужно закрепить. Это как выздоравливать после тяжёлой болезни, понимаешь? Сейчас в тебе смерти больше, чем жизни, нужно откуда-то черпать энергию». «Откуда?» — Роз нахмурился. Щегол вскинул руку. Сильв перевела на него сомневающийся взгляд. «У меня всё равно много энергии, которую я не могу никак использовать, — написал Щегол, — и для Роза хорошо подойдёт». «В нём примерно поровну от тёмного и светлого дворов, — пояснила Сильв, — совсем светлую энергию тебе сейчас пить, всё равно что кипяток залпом глотать. Можно, но надо привыкнуть». «Не только поэтому», — написал Щегол, но никак не пояснил, что имел в виду. Роз не спросил. Как не спросил и о том, как ему стоит поглощать энергию. Он вообще больше ни о чём не спросил. Он прекрасно понимал, насколько это важно для его выживания, а Роз должен был жить хотя бы ради жертвы родителей, ради того, чтобы ждать и верить, ведь папа обещал ему, что он всё исправит, что шанс есть, но… Роз не мог даже с кровати подняться. Вязкая сонливость затапливала сознание болотной водой, которая больше не пугала. Болотная вода знает о том, как пропускать сквозь себя время так, чтобы не чувствовать его хода, чтобы оно не давило на грудь тяжестью. Болотная вода обещает полную безмятежность, отсутствие радости, но вместе с ней и боли. А Розу было больно. Каждый день, каждый час, каждую минуту ему было бесконечно больно. Ему словно сломали все кости и бросили, как сбитое машиной животное. Лежать и задыхаться. Мышцы словно подтачивали изнутри, в груди и лёгких поселилась резь, и сердце то билось, то замирало, то снова билось. Как будто с самим Розом. И они оба оказывались в проигрыше. Вернувшиеся воспоминания о времени, проведённом с родителями, казались свежими, как открытые раны. Роз мог нырнуть в каждое из них, как в чистое озеро, прожить каждый момент заново, и умереть, вынырнув и вспомнив, что их больше не будет рядом. Он заставлял себя думать о лучшем. Не получалось. Как и встать с кровати. До конца проснуться. Сбросить с себя оцепенение. Начать уже что-нибудь делать. Перестать чувствовать боль. Ничего не получалось. Но был Щегол. Загадка, зачем он продолжал оставаться рядом, после того, как Роз едва не принёс его в жертву, скормив огромной змее. Можно было бы понять, если бы Щегол продолжал быть с ним только из опасения, что иначе его снова запрут в комнате. Но Роз был готов отдать на отсечение руку — а лучше голову, чтобы она уже перестала раскалываться, — что Щегол заботился о нём искренне. А он заботился. После того, что Роз сделал. Пытался заставить его поесть, но любая еда вызывала приступ тошноты одним запахом. Тогда Щегол приносил какие-то почти безвкусные бульоны, которые не вызывали отторжения, и травяные отвары, снимавшие спазмы. Часто сквозь сон Роз ощущал, как магия Щегла окутывает его утешающей нежной музыкой. И боль, если не проходила совсем, то утихала на время. Когда его тело за одно лето вдруг решило резко вытянуться, у Роза болели кости, не давая нормально спать ночами. Сейчас происходило нечто подобное, что-то в нём менялось. Роз словно вдруг оказался в выкрученном на максимум мире. Цвета, звуки, запахи, тактильные ощущения — всё стало чувствоваться острее настолько, что можно было пораниться. Запах Щегла, осенне пряный, как ночь в лесу в середине октября, наполнял комнату, а вибрация его магии тревожила воздух. Пытаясь оттолкнуть это, Роз переставал ощущать вообще что-либо. Так прошло несколько долгих дней, проведённых в бесконечных проигрышах себе самому. А потом пришёл голод. Не человеческий, а потусторонний. Голод по той самой живой энергии. И тело Роза само прекрасно разобралось, как хочет её потреблять. Это была не первая его попытка укусить Щегла. Каждый раз Роз был глубоко себе отвратителен. Он не имел права забирать жизненную энергию Щегла, более того — таким способом. Роз не мог пить его кровь после того, как много её Щеглу попортил. — Это неправильно, — повторил Роз. — Кусать тебя. Обнимать так. Спать с тобой в одной кровати неправильно. Щегол вздохнул, глубоко втянув воздух. Роз ощутил это собственными пальцами, которые всё ещё лежали на мягкой коже его живота. Рот отдёрнул руку, словно обжёгшись. Закатив глаза, Щегол снова быстро ткнул в пару кнопок. «Почему?» — Да потому что! — Злость закипала, как вода в чайнике. — У тебя должны быть представления о личном пространстве. И о том, что не стоит подпускать всяких хищных тварей настолько близко. «Если я тебя не отталкиваю, значит, мне приятно». Прочитав надпись несколько раз, Роз так и не уверился в том, что понял все слова правильно. — Тебе должно быть неприятно! Ты не можешь просто… — На несколько мгновений Роз потерял мысль, потому что Щегол обернулся к нему, повернувшись на бок. Его лицо оказалось так близко, что Роз ощутил тепло дыхания. Взгляд против воли задержался на бледных губах. У Щегла весь цвет словно бы ушёл на волосы и глаза, а вот кожа оставалась однотонно-бледной, едва-едва меняла оттенок на губах, веках или кончиках ушей, но это не делало лицо менее красивым. Роз перевёл взгляд выше, чтобы тут же встретиться с насмешливыми глазами Щегла и наконец договорил: — Ты не можешь простить меня. «Я не могу выйти отсюда и использовать свою магию полноценно, а это могу». У Роза было несколько мгновений спасительной возможности смотреть на экран, а не на него. Но Щегол заблокировал смартфон. На чёрной поверхности Роз увидел собственное отражение: черты лица ещё больше заострились всего за пару дней, глаза же с вытянутыми вертикальными зрачками горели золотом. Остатки его человечности потонули где-то в болотных водах, и без неё Роз выглядел ещё хуже. Как у таких красивых существ, как его родители, мог получиться он? Загадка. Как и с моральными качествами. Роз всех их был недостоин: родителей, Щегла, Ручейка, которому не мог сейчас помочь. Почему они все просто не могли бросить его умирать? Щегол ткнул его пальцем в лоб. На его королевскую особу слишком долго не обращали внимания. — Это неправильно, — повторил Роз. — Я не буду больше тебя… Он осёкся, потому что глаза Щегла вдруг угрожающе сузились. В одно мгновение он поднялся и, нагнувшись, навис над Розом, упираясь ладонями по бокам от его головы. Тёмно-синие радужки светились, зрачки были окружены светло-голубым ореолом, словно затменная луна. Красная прядка, выскользнув из-за уха, скатилась по виску как струйка крови. Роз забыл, что хотел сказать. Роз вообще забыл, как говорить. А вот Щегол, наоборот, вспомнил. — Что неправильного? — спросил он, и слышать, как он произносит слова, было странно. — То, что я не злюсь на тебя за невоплощённое намерение, которое чуть жизни тебе не стоило? За то, что я сам в итоге рискнул тобой? Щегол говорил об этом же сразу после случившегося, но Роз всё равно не понимал. Он так долго жил в мире, который не прощал ему даже ненамеренных ошибок. — Неправильно пить мою кровь, когда я сам разрешаю? Мне не будет больно, Роз. У меня хватит сил на то, чтобы просто заглушить это чувство. Даже на то, чтобы интенсивность тока крови контролировать. — Голос у Щегла был немного хриплый после долгого молчания, приятный, но Роз отчётливо ощущал — чужой. Этот голос для Щегла совершенно чужой. — Но я буду касаться губами твоей шеи, — да даже если запястья, всё равно… — это неп… — А если я хочу, чтобы ты меня касался? — эти слова словно обожгли Роза. Щегол чуть наклонил голову, продолжая нависать над ним. — Если я хочу, чтобы ты касался губами моей шеи? Щегол просто повторил его слова, но Роз едва не задохнулся. Сердце, стучавшее с перебоями, заколотилось с удвоенной силой, толкая по венам жаркие волны. Стыда? Или?.. — Так нельзя, — проговорил Роз, едва слушающими губами, которые могли бы сейчас прижиматься к коже Щегла, но… Боги, о чём он только думает? Почему он об этом думает? Смягчившийся на мгновение взгляд Щегла, вновь стал злее, острее. Он вскрывал Роза медленно и болезненно. — Почему? Что тебе не нравится? То, что я не человек? То, что я парень? Всё вместе? Роз бессмысленно смотрел в красивые злые глаза, такие же синие, как ягоды терновника, такие же колкие, как его шипы, и медленно осознавал смысл вопросов. Да, наверное, да. Если бы Щегол был девушкой, то, что Роз так липнет, было бы… всё ещё так же мерзко, но более… естественно? правильно? Розу до этого никогда не нравились девушки, но парни ему не нравились тем более. Он не относился плохо к тем, кому нравятся люди своего пола, он просто к ним не относился. — Это не… это что-то другое, — попытался оправдаться Роз, болезненно ярко, чувствуя, как бедро Щегла, прижимается к его бедру. Что его руки очень-очень близко. Его тепло, как от разведённого костра, окутывало Роза с ног до головы. Он чувствовал пряный осенний аромат, терпкий сладко-горький вкус на языке, словно пытаясь впитать чужую энергию каждой клеткой тела. — Нет, Роз, — оборвал его попытки оправдаться Щегол. — Именно оно. Знаешь, почему ты ощущаешь всё настолько ярко? Потому что ты в принципе хочешь меня касаться. Это желание смешивается с энергетическим истощением и рождает сильнейший голод. Ты не умрёшь оттого, что дотронешься до меня и выпьешь моей крови, но умрёшь, если не сделаешь этого. Роз смотрел на него и пытался вспомнить, как дышать. Он не мог, он просто не мог. Он не имел права испытывать к Щеглу какие-то чувства, кроме дружеских. Можно ли их было считать друзьями? Кажется, друзья не пытаются скормить тебя огромному змею. — Это не так. Ты ошибаешься. Это неправильно, — сколько раз Роз уже произнёс это? Но более связных мыслей его мозг просто не мог выдать. — Неправильно, — повторил Щегол, закусывая губу. Весь вид его на мгновение сделался таким потерянным, что Роз ощутил физически болезненную потребность сказать, что дело не в Щегле, что это он сам его не заслуживает, а Щегол лучший на свете. Но Щегол не дал ему такой возможности, выдохнув: — Хорошо, тогда я правда сделаю кое-что неправильное. Роз не успел отреагировать, Щегол скользнул вниз и прижался к нему обжигающе горячей волной, касаясь губами приоткрытых губ Роза. И ничего не стало. Роза словно закружило в ворохе осенних листьев, а сознание заволокло туманом. В горло хлынула чужая энергия, обжигающая и пьянящая, как глинтвейн. Роз чувствовал её каждой клеткой тела, словно осень началась где-то внутри него, словно тёплая тягучая тоска заполнила его до краёв. Он вцепился пальцами в плечи Щегла, не понимая, что собирается сделать, оттолкнуть его или прижать ближе. Роз никогда не с кем не целовался, поэтому просто замер, пытаясь не захлебнуться в ощущениях. Губы Щегла были мягкими, тёплыми, а он сам… Щегол был первыми холодами и последним теплом. Отступающим летом и наступающей зимой. Роз знал, что нужно оттолкнуть его, но ещё отчтёливее осознавал, что, сделав это, умрёт в ту же секунду. Ощутив вкус его крови на языке, Роз замычал в поцелуй, протестующе или всё же… Подумал, что кровь Щегла, в отличие от человеческой, совсем не отдаёт железом на вкус. На несколько мгновений Роз утратил остатки связи с реальностью, а когда немного пришёл в себя, уже проводил языком по губам Щегла, слизывая капельки крови с прокушенной. Роз слегка прикусывал их, втягивал в рот, снова прижимался. Щегол позволял ему это, а ещё зарываться пальцами ему в волосы. Роз ощущал на себе его тёплую тяжесть, учащённый стук его сердца собственной грудью. Хотелось больше. Прижать его к себе и не отпускать никогда. Ощутить больше его крови на языке. Роз понял, что его губы прижимаются к бьющейся вене на доверчиво подставленной шее Щегла. И резко оттолкнул его, одним движением садясь на кровати. Сердце колотилось в горле. Губы горели так, словно они целовались несколько часов подряд. Может, так и было. Роз не был уверен. Вообще ни в чём. — Ты хоть понимаешь, что сделал?! — собственный голос был хриплым и ломким. — Так абсолютно не… Щегол зажал ему рот ладонью. — Оставь все свои грёбанные человеческие нельзя и неправильно при себе, — слова хлестнули наотмашь, как пощёчина. Когда ладонь исчезла, Роз понял, что всё равно не может ничего сказать, Щегол заколдовал его. А потом поднялся с кровати, демонстративно оправил смятую Розом одежду и вышел из комнаты, хлопнув дверью. Как и подобало оскорблённому принцу-фэйри.

***

Стояло лето, такое жаркое и ясное, что воздух словно звенел, напитавшись солнечным золотом. И пах медово сладко. Зелёная трава под ногами была близко-близко, а кроны деревьев, наоборот, далеко, под самым небом. Оно качалось на их ветвях, как крыша самодельной палатки. Всё ощущалось ненастоящим, как декорации домашнего театра. — Иди ко мне, оленёнок, — звала мама. Но Дару стоял на месте, упорно цепляясь за что-то… или кого-то. Воспоминание было настолько старым, что он не мог вспомнить. Ноги ощущались совсем нетвёрдыми, дрожащими. Дару не мог до конца сформулировать это ощущение, но совершенно не понимал, как на чём-то столь ненадёжном можно ходить. — Он не хочет, может, ему ещё рано? — В самый раз, точно тебе говорю, — уверенно заявила мама. — Давай, милый, сначала левой, потом правой. — Думаешь, он тебя понимает? — Думаю, что ты сбиваешь его боевой настрой! — По-моему, он настроен поспать. Дару зевнул и потёр ладонью глаза. — Может, ты его подтолкнёшь немного? — с надеждой спросила мама. — Предлагаешь мне толкнуть ребёнка? — Ну вот, теперь я злодейка какая-то. — Всегда знал, что в тебе это есть. Мама очень укоризненно посмотрела куда-то поверх головы Дару. А его самого в тот же момент осторожно отцепили от ткани брюк и взяли за обе руки тёплыми большими ладонями. Подрагивающие ноги сразу стали чуть крепче. Дару осторожно приподнял одну. — Ты бы видел, какое у него сейчас серьёзное лицо. Он будто диссертацию защищает. — Не отвлекай его. Дару осторожно поставил ногу чуть дальше от себя. Перенёс на неё вес. Поставил другую. Процесс казался утомительным и лишённым смысла, потому что на четырёх ногах он перемещался куда быстрее. — По-человечески ходить тоже надо уметь, — сказала мама, будто прочитав его мысли. Давай, иди ко мне, я в тебя верю! Дару вздохнул. Тяжело вздыхать он научился, кажется, даже раньше, чем говорить. И сделал ещё шаг, за ним другой. В какой-то момент процесс его увлёк. Дару продолжил переставлять ноги, не заметив, что поддерживающие ладони исчезли. Теперь он видел только улыбающееся мамино лицо, её раскинутые руки. Слыша её голос, звавший: — Иди же ко мне. Голос звучал и звучал, повторяя его имя рефреном. Много-много-много раз. Если бы Дару пытался считать, то сбился бы со счёта точно так же, как сбился с пути. Даже если бы он захотел вернуться, то не знал бы куда. Даже если бы захотел остановиться, то не смог бы, ноги двигались сами собой. Но он не хотел. Ведь голос мамы звал его. Может, её смерть была лишь глупой ошибкой? Кошмарным сном? На самом деле всё это время она была жива, просто не знала, как связаться с ним, а теперь придумала. Она ведь обещала. Обещала, что всегда будет рядом, и просто не могла соврать. Кто угодно, но не она. Ветки цеплялись за одежду, царапали лицо, но Дару едва замечал это. Он не знал точно, куда бежал, как долго продолжался его бег. Но деревья вдруг исчезли, расступились, открывая поляну. Там он увидел их — десять женских фигур, облачённых в свободные белые платья. Подолы их, пачкаясь в тине и влажной земле, волочились вслед за лёгкими шагами. Лёгкие, как дым от костров, чёрные волосы развевались по ветру. Венки на головах казались коронами. Иеле? Пришло ли уже для них время танцевать хору? Дару вгляделся в них, ни одно лицо не казалось знакомым. Он сделал несколько шагов вперёд, едва чувствуя, как ноги вязнут в топкой земле болота. Женщины разомкнули круг, словно пропуская кого-то ближе. И она вышла, такая же босая, с распущенными тёмными волосами, с венком на голове, облачённая в белое, как в последний раз, когда Дару видел её. Он сделал ещё несколько шагов вперёд, чувствуя, как ноги утопают по щиколотку, проваливаются по колено. Женщина протянула к нему руки и нежно-нежно запела колыбельную, знакомую Дару с самых первых дней жизни. — Мама, — прошептал он одними губами, всё глубже уходя в болотную топь.

***

Проснувшись, Влад не ощутил ничего, кроме желания сдохнуть. А ведь было даже не утро. Ворочаясь на кровати, он всё время то просыпался, то снова проваливался в топкие трясины кошмара. Снилась та ночь и тот человек. Неразборчивые образы крутились и крутились, словно зацикленное видео, которое невозможно было выключить. Крики. Кровь на полу. Кровь на руках. Кровь во рту. Её тошнотворный железистый вкус. Влада бы вывернуло, если бы было чем. Он несколько раз глубоко вдохнул через рот, и, с трудом поднимаясь на руках, сел на кровати. Больше пытаться спать он не мог. Он бы не стал, знал, чем всё обернётся. Это и не было осознанным решением. Зайдя в комнату, Влад упал на кровать, потому что ноги подкосились, и потерял сознание. Сейчас не был до конца уверен, что нашёл. Он встал на дрожащих ногах. Ещё немного подышал, борясь с приступом тошноты. Нужно было что-то с собой сделать. Хотя бы отмыться, потому что он отключился, даже не переодевшись. После душа стало чуть лучше, хотя бы трясти от холода перестало. Надо было что-то съесть, и тогда Влад, возможно, станет напоминать что-то отдалённо похожее на живое существо. На большее рассчитывать не приходилось. Было так плохо. Больше всего хотелось просто подойти к Дару, уткнуться головой ему в плечо и погреться, укутавшись в его дурацкую тёплую энергию, как в одеяло. Ещё лучше стало бы, если бы Дару его обнял, как тогда в ирландском лесу. Оказалось, мало что на свете так хорошо, как просто быть в его объятиях и когда его руки гладят тебя по голове. Влад хотел вернуться в это мгновение и задержаться там на остаток вечности. Кто бы мог подумать, что человек, который далёк от понятия ментального здоровья, умеет так хорошо успокаивать. Только вот вряд ли Владу стоило рассчитывать хоть на что-то. Не после того, что он сказал и сделал. Он не мог заставить себя открыть дверь и выйти из комнаты. Будет нормально, если он просто извинится? Простит ли Дару ему ещё и это? Как простил ту тупую шутку при знакомстве с Ираидой, когда Влад низвёл его чуть ли не до позиции питомца? Как простил все его тупые шутки. То что он сделал Дару вторым Хозяином Дома, даже не спросив. Подвергал его жизнь опасности. Обжёг собственной силой, когда пытался сжечь приколича. Поцеловал Дару без спроса, выпив его энергию. Теперь ещё и наорал ни за что и, хуже того, ранил. Боги, Владу нужен был целый извинительный список. Позорный колпак, который он наденет и будет носить, не снимая до конца жизни. Он несколько раз ударился головой об дверь. Что было бы, если бы Дару его не удержал тогда? Влад бы реально убил этого Томаса. Или хотя бы очень серьёзно попытался. Всем магам из Этерно пришлось бы действовать по экстренному протоколу и обезвредить его на месте. Скорее всего, это пришлось бы сделать Селене. Вау, Влад, молодец, предоставить Ираиде смотреть, как её девушка убивает тебя — буквально лучшее, что ты мог сделать под конец своей нежизни. Стоячие, блядь, аплодисменты. Он ещё раз ударился головой об дверь, представляя, как Дару и Ираида смотрят на его уже окончательно мёртвое тело, добавляя в свои личные коллекции ещё одно травмирующее воспоминание. Влад приносил куда меньше вреда, когда спал шесть лет. Ему просто стоило передать Дом кому-то более ответственному и уснуть до тепловой смерти вселенной. Звучало как план. Влад пообещал себе, что именно так и поступит после следующего косяка, а пока даст себе ещё один шанс и пойдёт очень жалко просить прощения у Дару, понимая, что вообще его не заслуживает. Ни Дару, ни прощения. Но, может, Дару правда будет хорошо на него влиять и в какой-то момент Влад исправится? Было бы круто. Типа ему нужна арка искупления. Но пока он вошёл только в ту, что вела на кухню. Дару тут не было. Только чашка недопитого кофе стояла на столе. На самом деле Влад уже понял это, может, в момент, когда проснулся, может, когда вышел из душа, может, когда вышел из комнаты. Он знал, чувствовал, что Дару нет не только на кухне. Во всём Доме. Пусто и тихо. Холодно. Влад прислонился спиной к стене, медленно сползая по ней на пол. Дару ушёл, потому что Влад сказал ему убираться. Потому что он сам прогнал его. Влад закусил губу, но сдавленный скулёж всё равно вырвался из горла. В конце концов это правильно, потому что Влад его не заслуживал. Он на самом деле вообще никого не заслуживал. Он не справлялся со своими обязанностями. Влад закрыл лицо руками, чувствуя, как по щекам текут слёзы. От него один вред. Закрыть Дом и проспать до тепловой смерти вселенной. Отличный план. Влад собирался немедленно приступить к реализации.