Острее железа, горячее крови

Щегол бродил по лесу и зло распинывал камни. Он не понимал, что происходит в голове у Роза. Всё время с момента их знакомства, но сейчас это мешало особенно сильно. То, что он куда добрее и мягче, чем хочет казаться, Щегол понял давно. Жестокость Роза — всегда ответная и, видимо, следствие влияния среды, в которой он рос. Всё же он не просто так выбрал себе в лучшие друзья Ручейка, добрейшее существо в мире, и сам Ручеёк выбрал Роза в ответ. Но Розу всегда поначалу надо щетиниться шипами, жалиться, как злая крапива. И это его странное желание уколоть и задеть, как теперь понимает Щегол, направлено ещё и вовнутрь. Но понять он это понял, а дальше что? Если Роз сам за него решил, что Щегол должен его ненавидеть. И раз страдать от ненависти не получилось, Роз, видимо, решил страдать из-за её отсутствия. Нормально ли это для людей? Была ли вообще между людьми и нелюдями такая уж принципиальная разница? Щегол резко обернулся, не столько услышав шаги, сколько ощутив чужое присутствие. Сколь всегда ощущалась странно. Она будто не звучала, как все другие существа, живые или немёртвые, а поглощала звук. Из-за этого Щеглу было рядом с ней немного некомфортно, хотя сама девушка ему нравилась. — От тебя такие волны раздражения исходят, что я перепутала тебя с Хейт, — сказала она, будто оправдываясь, но всё же подошла ближе. Под её ногами не хрустнула ни одна сухая ветка. Щегол же склонил голову. — Мы вроде как тоже немного поссорились, — ответила Сколь. Что Щеглу ещё в ней нравилось — крайняя понятливость. «За километр видно, что я поругался с Розом?» — Он показал ей экран. — Вряд ли что-то другое могло так сильно тебя разозлить. Был ещё кое-кто, кто злил Щегла куда больше Роза, но рассказать о нём нельзя. «А у вас что? Или ты спешишь?» — Да нет. — Сколь вздохнула, провела рукой по волосам, но они всё равно упали идеально ровным каре. — Наверное, нет. Я пошла искать Хейт, но всё равно не знаю, что ей сказать. Щегол лёгким кивком указал на толстый ствол поваленного дерева. Сколь обессиленно рухнула на него. — Всё дело в Ручейке, — продолжила она. — Точнее, не только в нём, но он ключевая фигура. Или триггер. Или… В общем, он очень важен. Он нас спас несколько раз, понимаешь? И вообще он славный. Очень славный. — Сколь слегка улыбнулась, Щегол отзеркалил это выражение. — А Хейт… Не знаю, что вы с Розом о ней думаете, Роз так точно ничего хорошего. Хейт сложное существо. Я даже не знаю, в каком роде о ней или о нём правильнее говорить. Хейт, кажется, всё равно. И для неё всё, что связано с ней, на самом деле не имеет такого уж большого значения. Но добра по отношению к себе она не забывает. Но её помощь… Ты не можешь не принять её. Это не как у вас, фэйри, понятие долга, Хейт просто начинает оберегать тебя, при этом самому себе в этом не признаваясь. Потому что, ну знаешь, одинокий волк, все дела. И кажется, то, что Ручеёк не принимает помощь, его очень ранит. То, что Ручеёк не принимает помощь, потому что боится утратить остатки человечности, задевает Хейта ещё больше. «Хейт не считает себя человеком даже отчасти?» Сколь мотнула головой. «Но, даже несмотря на утрату конкретной формы, в Хейте человеческого не меньше трети». — Никогда не упоминай этого при ней, — вздохнула Сколь, запуская руки в волосы и хватаясь за голову. — Я не знаю всех подробностей, но родителей Хейт убили люди как раз из-за того, что боялись их нечеловеческой природы. А её саму заковали, наверное, из-за этого же. Хейт потомок ваннов, а они ближе к богам, чем к людям. Так что тут нечто вроде высокомерного презрения, смешанного с чистой ненавистью. Хейт и на меня злится за то, что я человеком притворяюсь. «А зачем ты притворяешься человеком?» Сколь опустила руки и повернулась к Щеглу, удивлённо посмотрев на него, словно не понимала, почему он вдруг решил говорить о ней. Но всё же ответила: — Отчасти именно на этой почве мы с Хейтом и сошлись. Я тоже не знаю, кто такая на самом деле. Я всегда была подменышем, не помню, что было до. Однажды мне сказали, что я должна притворяться человеком, если раскроют, тут же убьют. Я верила и притворялась. Двенадцать лет. «А потом что?» — Щегол с интересом рассматривал её. Он не назвал бы Сколь некрасивой, для него в принципе красота скорее соотносилась не с внешним, а с внутренним, но, если опираться на человеческие стандарты, лицо Сколь было приятным. Ровно настолько, чтобы не казаться отталкивающим, но и не создавать желания рассматривать. Глядишь на неё, и в голове навязчиво начинают крутиться слова «непримечательный», «обычный», «среднестатистический». Словно кто-то намеренно создавал архетипический портрет европейской девушки. И дело было не столько в самой внешности, сколько во впечатлении от неё. Странная магия, которую даже Щегол не мог обойти. — А потом, — Сколь выпрямилась, отклоняясь назад и вытягивая ноги, — случилось что-то вроде подросткового бунта. Я однажды проснулась и поняла, что не хочу идти в университет и учиться на экономистку, как сказали родители. Не «будто не свою жизнь живу», я буквально живу чужую. Украденную. И я сбежала и пошла искать ту самую настоящую девочку. Только на Той стороне меня чуть не сожрали. Гулльвейг меня спасла, но взамен я у неё что-то типа в рабстве. «Думаешь, от «той самой настоящей девочки» за двенадцать лет ещё что-то осталось?» — Даже больше. — Сколь невесело усмехается. — Какое-то время я скиталась. И может, я всё это придумываю, но мне кажется, что она ещё есть. Я украла её жизнь против воли и не чувствую себя перед ней виноватой, хотя она может возненавидеть меня. Я просто хочу её найти и вернуть, потому что, кроме меня, некому её спасти. «Говоришь, как рыцарь из сказки», — улыбнулся Щегол. — Не принцу меня в этом упрекать. — Сколь с напускным укором качнула головой. — Ручейку я тоже не из чувства долга хочу помочь, а потому что он мне нравится. Мы начали поить его кровью, но, если бы не сделали этого, он бы окончательно умер, не дождавшись живой воды. А теперь… я вроде как понимаю его стремление сохранить человечность, потому что мы же правда не знаем, не превратится ли он в настоящую хищную мавку, а вроде как… Если не подпитывать его живой кровью, он же умрёт, да? Щегол кивнул. На душе снова стало тяжело. Он не мог позволить ни Розу, ни Ручейку умереть или потерять себя. Если бы у него были все прошлые силы, этого бы хватило, чтобы подпитывать их без крови. Наверное. В конце концов раньше он просто мог обратиться за помощью к Весенней королеве. Одного её дыхания хватает, чтобы заставить мёртвый лес зацвести. Она бы справилась. Но сейчас… — Совсем нет никакого другого способа? — судя по интонации Сколь, она уже знала ответ. Щегол постучал ногтями по корпусу смартфона, теперь закрытому прозрачным чехлом, под который он наклеил красивые стикеры с птичками и пёрышками. Стикерпак откуда-то достал Роз во время их вылазки в город, до того, как всё обернулось катастрофой. Просто принёс, сунул Щеглу в руки со словами «это ты» и сделал вид, что он тут ни при чём. «Розу я передал энергию через поцелуй, но это не так эффективно, как кровь. Кровь — концентрат жизненной энергии». Сколь несколько секунд просто смотрела на него, а потом выдала: — Я так и знала, что вы влюблены друг в друга. «Только Роз это отрицает. Считает неправильным», — Щегол невесело усмехнулся. — Ну, отрицание — это одна из стадий принятия, — развела руками Сколь. — В такой уж среде он воспитывался. Дай ему время. Щегол мог бы дать ему хоть столетие, проблема крылась в том, что у самого Роза было сколько? Месяцы? Недели? Дни? Мало того, что он отказывался принимать помощь и подпитываться энергией, он ещё и буквально отравлял себя чувством вины. Вина Роза была злой и токсичной, она висела в воздухе осязаемым дымным облаком, звучало непрекращающимся белым шумом. Даже Щеглу было тяжело её выносить, а то была лишь малая часть, прорывающаяся изнутри Роза. «Мне страшно, — Щегол печатал эти слова очень медленно, разрываясь между потребностью хоть кому-то рассказать и страхом, что если он озвучит свои опасения, они непременно сбудутся, — потому что, может быть, то, что случилось с ним, отчасти моя вина». Глаза Сколь округлились от удивления. — Учти, если ты сейчас не продолжишь, я умру от любопытства, и вот это точно будет твоей виной. «Дело в том, что я проклят, — осторожно напечатал Щегол, словно боясь, что непременно тут же случится что-то ужасное. Но небо, уныло серое и совершенно не весенне, всё же не спешило падать ему на голову. Сколь же прожигала Щегла внимательным взглядом, так что пришлось писать дальше. Она даже придвинулась к нему вплотную, чтобы заглядывать в экран сразу, а не ждать, когда он допишет: — Каждый из принцев и принцесс фэйри проклят после войны с фоморами. Кто-то считает, что фоморы нас прокляли, кто-то думает, что это нужно, чтобы уравновесить наши силы. Проклятие рождается вместе с нами, у каждого оно своё. Например, у одной из моих сестёр, Ивы, оно звучало как «ты поразишь сердце того, кого полюбишь», а у прошлого Октябрьского принца — «тот, кого ты полюбишь, принесёт тебе смерть». — Первое звучит безобидно, а вот второе — жуть, — прокомментировала Сколь. Щегол ощутил, как невыносимо ему хочется протянуть очень долгое «ну-у-у-у-у», потому что: «Проблема проклятий в формулировках: «поразить» — очень расплывчатое слово. Можно поразить красноречием, а можно ножом». — Оу, — выдохнула Сколь. «Ты поймёшь, только когда проклятие исполнится. Прошлый октябрьский принц правда умер из-за своей любви. Он полюбил смертного мага. Очень специфичную личность. Я его не застал, но все описывали его как наглого, самоуверенного и упёртого». — Кажется, у Октябрьских принцев есть типаж, — хмыкнула Сколь. Щегол бы склонен с ней согласиться. «Он был очень сильным магом, тем, кто установил барьер между миром людей и нелюдей». — О, это же он сказал что-то вроде: «Скорее у оленя и волка появится детёныш, чем мой барьер рухнет»? И запечатал больше сотни хтонических чудовищ. И стёр своё имя из истории, потому что одно его звучание обрело силу. Щегол кивнул. — Так он убил прошлого Октябрьского принца? «Фактически да. Но до этого они прожили вместе две тысячи лет». Щегол был фэйри, не скованным рамками человеческого восприятия времени, но даже он едва мог это представить — две тысячи лет любви. Сколь, видимо, тоже прониклась, потому что несколько минут они просто молчали. После же она встрепенулась и спросила: — Проклятия всегда связаны с любовью? Щегол помотал головой: «Иногда они сформулированы как гейс. Мартовскому принцу нельзя смеяться, пока на небе растущая луна. Никто не знает, что произойдёт, если он засмеётся. Одна из прошлых принцесс нарушила запрет, и ничего не произошло. А один принц из-за того обратился обычным смертным». — И проклятие обязательно сбудется? Щегол снова замотал головой: «Нет ничего предрешённого. Можно сказать, что проклятие просто ждёт подходящего момента. Когда ты немного оступишься, оно может воспользоваться моментом и столкнуть тебя со скалы. Были случаи, когда проклятие не сбывалось, но принцы и принцессы живут долго, так что у нас не слишком большая статистика. Многие проклятия ещё могут сбыться». — Так как звучит твоё? Или тебя нельзя говорить? Кстати, проклятие того принца, который в итоге обратился человеком, звучало как запрет говорить о проклятии. В остальном же можно было рассказывать хоть каждому встречному. Просто Щегол придерживался тактики «если я сделаю вид, что его нет, оно исчезнет». Но сейчас он чувствовал физическую потребность рассказать. И он написал: «Из-за того, кого полюбишь, ты потеряешь всё, чем дорожишь». Выражение лица Сколь мгновенно стало ну очень сочувствующим. — Не звучит как-то, что можно выкрутить в позитивную сторону. Щегол грустно улыбнулся одним уголком губ: «Честно говоря, я думал, что оно уже сбылось. А теперь думаю, что потерял не всё». — Розу ты об этом не скажешь, — Сколь всё правильно поняла. «Он начнёт винит себя ещё больше. А я только боюсь, что из-за него потеряю его самого, понимаешь?» Сколь понимала. Поэтому позволила Щеглу устало опустить голову себе на плечо. Он не знал точно, сколько они так просидели. Щегол не пошевелился, даже тогда, когда за деревьями послышались знакомые шаги. Не будет же он ругань из-за такого невинного жеста поднимать.

***

Роз закрыл глаза, но стало хуже. Воздух больше не пах магией Щегла, не полнился её звоном, но оказалось, что ощущать её отсутствие даже тяжелее. Оказалось, Роз может мучать себя памятью о ней, против воли раз за разом воскрешая её вкус. Ощущение губ Щегла на собственных губах. Тепло его тела. Жар дыхания на собственной коже. Роз открыл глаза, напряжённо глядя в потрескавшийся с несколькими жёлтыми пятнами потолок. Крыша у него и правда текла. Почему он вдруг начал думать о Щегле в таком плане? Раньше он ведь… «Разве что не облизал его глазами», — прозвучало в сознании очень назидательным тоном и почему-то голосом, очень напомнившим Ручейка. О Ручейке Роз на самом деле переживал куда больше, чем о Щегле. Но что он мог сделать? Подойти и сказать: «Я кровь не пью, потому что я последняя тварь, но ты хороший человек, пусть и мавка, так что пей, только живи, пожалуйста». А сам Роз умирать, выходит, собрался? От стыда, чувства вины и отчаяния, конечно, хотелось. Но он не мог. Если мама, когда оправится, узнает, что он умер, не дождавшись её родительского нагоняя, она же воскресит его и убьёт повторно, предварительно прочитав нотацию на три с половиной часа. А Ручеёк его столько же будет отчитывать? Или даже говорить с Розом не станет, узнав, что он хотел Щегла в жертву принести? Он просто не мог найти в себе силы, чтобы узнать. У него едва хватало этих самых сил, чтобы с постели встать. После поцелуя с Щеглом он, конечно, стал чувствовать себя лучше, но… Мысли снова застопорились. Вернулись к моменту поцелуя. Роз тяжело сглотнул. Прикусил губу. Целоваться было обязательно? Он знал, что при таком способе передачи энергии главное — дестабилизировать состояние того, у кого забираешь или кому передаёшь энергию так, чтобы он ослабил ментальные барьеры. С Розом сработало, потому что он был этим шокирован, а ещё… «А ещё тебе понравилось, давай будем честны», — вернулся внутренний голос. Роз замотал головой. Ему не понравилось. Не должно было понравиться. Это же неправильно. Это же типа отклонение, когда тебе нравятся люди своего пола? Нелюди. Очень-очень нравятся. Это же ненормально. «Ну, пойди скажи Щеглу тогда, что ему лечиться надо». «Он другое дело, у фэйри всё вообще иначе работает!» «А ты у нас стопроцентный человек, да, ещё правильный и законопослушный. Наверное, собрался всю жизнь прожить так, как тебе кто-то другой скажет. Зато правильно». «Заткнись, а?» «Ты сам с собой разговариваешь, придурок». Роз, сев на кровати, несколько раз ударился затылком о стенку. Постучал. С той стороны не ответили. Он закрыл глаза, понимая, что может в подробностях нарисовать перед внутренним взором каждую черту Щегла. Его статную фигуру, такую лёгкую, словно он едва касался земли при ходьбе. Волосы, такие же мягкие, как птичьи пёрышки, и разноцветные, как осенние листья. Глаза, тёмные, как ягоды терновника, дурманящие, как джин. Роз мог вспомнить его тонкие ключицы, окутанные флёром полупрозрачной рубашки. Талию, охваченную высокими тёмными джинсами. Роз бы хотел охватить его талию руками. Нет. Он не хотел. То есть хотел. Но не хотел хотеть. Он ещё несколько раз стукнулся затылком о стену, словно надеясь, что мысли выпадут из головы. Не выпадали. Однажды, когда он ещё рос в обычном человеческом детдоме, двух девочек застали целующимися. Всё усугубилось тем, что это был приют при церкви. Роз не общался ни с одной из этих девочек, поэтому не знал, что настоятельница им говорила. Но потом им где-то месяц едва ли не ежедневно рассказывали о грехе прелюбодеяния и о том, как бог покарал Садом и Гомору. Когда Роз сказал, что их покарали за попытку надругаться над ангелом, ему сказали, что вообще за всё сразу, а ты, раз такой умный иди вне очереди на кухне дежурить. Тех девочек потом травили, обзывали блудницами и другими куда более мерзкими словами. Их обеих перевели куда-то, Роз не знал куда. В другом приюте, когда Роз был совсем маленьким. Одного мальчика травили, Роз так и не понял, конкретно за что. То ли ему правда нравились парни и другие как-то узнали, то ли из-за хрупкого телосложения просто решили, что он «похож на гея», и это отличная причина для издёвок. Когда Роз спросил, а что в этом такого, потому что ему вот вообще не было дела до того, кто там нравится какому-то другому мальчику, ему ответили грубым: «Как это что? Ты чего, сам из этих?» Пришлось подраться, чтобы доказать, что нет. Но ответа на вопрос Роз так и не получил. Ни от кого. А сейчас он просто повторял чужие слова или правда так считал? Он не успел дорасти до обсуждения подобных тем с родителями, что бы они сказали? В голове тут же всплыло воспоминание из какого-то очень раннего детства. Было лето, и речка стремительно мелела после весенних паводков. Они сидели на берегу все вместе, солнце стояло в зените, и мама спала в тени, натянув гамак между двумя деревьями, а папа грелся на солнце около воды. Роз долго пристраивался рядом с ним, заходил то с одной стороны, то с другой. Потом всё же спросил напрямую: — Пап, а со мной что-то не так, да? Я неправильный? Папа посмотрел на него, взгляд золотых змеиных глаз прошёлся от ног до головы. — У тебя среднестатистическое количество конечностей для человека, — заключил он. — Что значит среднесат… стат?.. — Роз запутался в буквах и немного обиделся на слово. Дурацкое. — Среднестатистическое. Такое же, как у большинства. Но у некоторых людей меньше, от этого людьми они быть не перестают. — Но человеческие дети не хотят со мной играть, говорят, что я странный. А мавки и русалки говорят, что я слишком живой и им хочется меня съесть. Я неправильный. — Ты необычный, — поправил папа. — Одно и то же, — насупился Роз, глядя на своё отражение в быстрой воде. Оно тоже было дурацкое, как непроизносимое слово. Неудобное. Отталкивающее. — Разное. — Папа притянул его к себе, обнимая, прижимая к тёплому боку. — Неправильное — это что-то плохое, нарушенное, сломанное. В тебе ничего не нарушалось и не ломалось. Ничего не было плохо. Если ты отличаешься чем-то от большинства, это может делать тебя необычным и особенным, но не неправильным. — Люди вообще все дурацкие, — зевнув, сказала мама. Роз даже не услышал, как она подошла по песку, — и все они дурацкие по-своему. А если кто-то «нормальный», значит, его дурацкость просто скучная. — Нельзя так говорить, — назидательно сказал папа, — это неуважительно и высокомерно. — А я невежливая и высокомерная, но вы меня всё равно такой любите. — Она поцеловала в макушку сначала Роза, потом папу. Роз понял, что улыбается даже сейчас. В первый раз после произошедшего на озере. Вспомнилось ещё это мамино «у вас момент». Боги, родители что, всё уже поняли? Раньше Роза? Они бы точно его не осудили, просто потому что любили. До сих пор любят. Даже если он пьёт кровь и целуется с принцем-фэйри. Но всё же чувствовать что-то по отношению к Щеглу казалось неправильным. Как и то, что Щегол что-то к нему чувствует. Роз потёр виски. А если бы Щеглу нравился кто-то другой? Типа какой-нибудь другой фейский принц? Эта мысль обожгла так, словно пучком крапивы по лицу хлестнули. По коже забегали противные мурашки. Роз представил вместо себя прямо-таки сказочного принца и понял: теперь его корёжит вовсе не от отвращения, а оттого, что он до уровня этого гипотетического избранника Щегла не дотянул. То есть дело было именно в нём. Роз с трудом поднялся. Он должен был срочно найти Щегла и как-то всё это ему объяснить. Где искать принца-фэйри в его драматично обиженной фазе? Даже если бы у Щегла был огромный выбор, Роз ставил бы на самую глухую лесную чащу, ну, или на самую стрёмную заброшку. Но из стрёмных зданий здесь только Рябиновый дом, из которого Щегол едва вышел живым, так что оставался лес. Из которого живым не выйти рисковал уже сам Роз. То, что он переоценил себя, Роз понял, уже стоя глубоко в лесной чаще. Все силы он оставил, перебираясь через поваленные деревья и продираясь через кустарники. Он ещё выест птице мозги из-за порванных по его вине джинсов. Потому что вот обязательно было выбирать такой маршрут? А то, что Щегол проходил именно здесь, Роз знал наверняка, он чуял его, как взявшая след гончая. Казалось, что всё вокруг должно быть не бесцветно-серым, унылым, раннеосенним, а насыщенно-рыжим, алым, охристо-жёлтым и золотым, ноги должны утопать в палой листве. Но пока только мысли Роза утопали в образах, а пальцы сводило от желания прикоснуться. Поэтому, несмотря на слабость и головокружение, он шёл дальше, упрямо переставляя ноги. Возможно, он дожил до своих лет на силе одного лишь упрямства. А интересно, сколько ему вообще лет? Явно не шестнадцать, как написано в паспорте. Имеют ли эти цифры для него теперь хоть какое-то значение, кроме тех случаев, когда он захочет купить алкоголь? Задумавшись, Роз едва не пролетел мимо, но всё же затормозил, заметив высокую фигуру среди деревьев.

***

— А у вас тут что, сеанс групповой психотерапии? — спросила Хейт, выныривая откуда-то из чащи. Она уже не выглядела такой злой, как когда убегала. Максимум несколько раздражённой, но это её базовое состояние. Некоторые обиды Хейт могла хранить годами — так что, на месте Гулльвейг, когда они освободятся, Сколь бы ходила и оглядывалась, — но в остальном, как бы ни хотела показать обратное, была отходчивой. По крайней мере, по отношению к тем, кто ей нравился. Сколь и Ручеёк ей определённо нравились. Иначе не дожили до этого момента. Щегол поднял экран с немного издевательским, как показалось Сколь: «Хочешь присоединиться?» — Пф, нет, психотерапия для слабаков. — Для сильных викингов — немотивированное насилие, — пояснила Сколь. — Очень, между прочим, расслабляет, — кивнула Хейт, тряхнув растрепавшимся хвостом. В светло-серых волосах застряли мелкие веточки и листья, так что Сколь предполагала: Хейт несколько часов лежала на земле, сначала смотря в небо, потом лицом в траву. А потом она говорит, что психотерапия не нужна. — Я осуждаю такой подход, — заметила Сколь. — Тогда можешь продолжать сидеть здесь и осуждать, потому что я собираюсь применить немного мотивированного насилия по отношению к Ручейку. И Щегол, и сама Сколь встрепенулись одновременно, Хейт тут же смерила их злым, предостерегающим взглядом. — Я собираюсь напоить его кровью, даже против воли. Не собираюсь смотреть, как он умирает второй раз. Или уже третий. Щегол вздохнул и вскинул руки. Сколь тоже на самом деле не знала, что на это возразить. Она собиралась уважать выбор Ручейка, но ей не хотелось его терять. — Если он в итоге превратится в кровожадную тварь, то, ну, какая разница, так и так подыхать. — Хейт безразлично передёрнула плечами. Точнее, попыталась это сделать. Нервная дрожь ощущалась и в словах, и в движениях. Сколь очень сомневалась, что Хейт сможет убить Ручейка, если до этого дойдёт. Более того, сомневалась, что она даст кому-то другому это сделать. «Я с вами. Помогу успокоить его», — написал Щегол, и Хейт окинула его оценивающим взглядом. — Спасибо за помощь, — неуверенно улыбнулась Сколь. «Скорее, за соучастие», — напечатал Щегол, поднимаясь. Но помощь его не пригодилась. По крайней мере такая, как предполагалось изначально. То, что теперь у них проблемы совсем иного рода, они поняли, стоило только открыть дверь на чердак. Роза не было, что всерьёз встревожило Щегла. Тревога эта достигла апогея, когда оказалось, что в соседней комнате тоже никого нет, а окно распахнуто. Значило ли это, что по территории приюта разгуливают два существа, не контролирующие жажду крови? Ох, определённо.

***

Роз замер, не зная, как реагировать на неожиданную встречу. Наверное, стоило извиниться и уйти, потому что Председатель, гуляя по лесу, явно хотел отдохнуть от работы и воспитанников. Но раньше, чем Роз успел раскрыть рот, с ним заговорили: — Розалий, — Председатель обернулся, изучая его внимательным взглядом, — тебе лучше? — Нет… да… в смысле… — Роз был абсолютно не готов к этому вопросу. Он уже настроился на разговор с Щеглом. Хотя и к нему тоже готов не был. Но, возможно, стоило прояснить сразу все разрушающие его вопросы: — Ещё, наверное, рано о таком спрашивать, но… А ещё ему, наверное, не стоило о таком просить, но он попросил всё же. Или стоит сказать: жалко умолял, едва не плача? Роз не помнил, как это было, но состояние его отчётливо отдавало полной безнадёжностью. Он хотел, чтобы Председатель узнал что-то о его родителях, почему-то Роз был уверен: у него получится. Не зря же в конце концов он носил это чрезмерно напыщенное звание «господарь». — Что ты знаешь об Этерно? — вдруг спросил Председатель. В своём элегантном костюме-тройке среди зарослей он смотрелся немного странно. Будто это лесу срочно стоило облагородиться, подстроиться под него. — Ничего, кроме названия, — отозвался Роз. Про Этерно он слышал пару раз из разговоров нежити, ещё когда жил в России, но никогда не расспрашивал. — Вроде какая-то организация, взаимодействующая с Той Стороной. — Да, — кивнул Председатель, — и весьма радикальная. Видишь ли, раньше было множество всевозможных объединений, тайных обществ, орденов, взаимодействовавших с потусторонним, но Этерно уничтожило и подмяло под себя их все. — И какой власти они хотят этим добиться? Председатель одобрительно хмыкнул, и Розу стало чуть легче, будто спала часть напряжения, которое он до этого и не ощущал. — Они хотят контролировать всех людей с магическими способностями и всех нелюдей, живущих на Этой Стороне или приходящих сюда. Заставлять их подчиняться своим правилам, — голос Председателя, несмотря на то, какие страшные вещи произносил, словно накрыл мягкой тёплой волной, обволакивал мысли. — Они за то, чтобы мир никогда не менялся. Этерно прилагает все усилия, чтобы скрыть магию от людей, закрывая глаза на то, какую пользу она может принести миру. Этерно позволяет чудовищам жить, не стремясь уничтожить их окончательно, даже несмотря на то, что они прорываются в мир и вредят обычным людям. Они не решают проблем, кормясь с рук властителей Той Стороны. Единственные, кого Этерно готовы уничтожать — несогласные с ними. — Как мои родители? — Голос стал тихим-тихим, едва можно расслышать. — Да, Роз. — Возможно, он отчасти был благодарен Председателю за то, что он не ходит вокруг да около. Произнёс эти слова — как выстрелил в голову. Никакой растянутой агонии. — Мне очень жаль, но их больше нет. Твоя мать мертва, а отец, что ж, такие существа, как он, не умирают в нашем понимании этого процесса. Они впадают в долгий сон, а проснувшись, полностью теряют воспоминания. Так они справляются с глубокими душевными травмами. Роз закрыл глаза, прислонившись спиной к дереву. Мир вокруг стал зыбким и ненадёжным, как болотная топь — один неверный шаг и провалишься. Роз уже оступился. Сам привёл смерть к своим родителям. И теперь оставалось только проваливаться всё ниже и ниже, ведь никакого счастливого исхода не будет. Мама и папа больше никогда не ободрят его, не поддержат, не обнимут, он больше никогда не услышит их голосов. Призрачное тепло их рук, которое поддерживало Роза эти дни, таяло, словно последнее осеннее солнце с наступлением морозов. Ничего больше не будет хорошо. Из-за него не будет. — Это не твоя вина. — Роз вздрогнул, когда рука Председателя легла ему на плечо. — Ты не сделал ничего, за что стоило бы себя судить. — Слова накатывали, как морские волны, тихие-тихие, утешающие. — Ты всего лишь оказался недостаточно силён, и Этерно воспользовались этим. Виноваты они, а не ты. Роз закрыл глаза, заслонил лицо руками. Плечи задрожали. По телу прокатился болезненный спазм, сдавивший горло. И Роз зарыдал, чувствуя боль и отчаяние, вперемешку со странным облегчением. — Этерно во всём виновато, — проговорил он, глотая слёзы. — И они заплатят.

***

Холодные ладони брали его руки в свои и тащили всё глубже и глубже. Вокруг танцевали женские фигуры. Кружились, выжигая траву босыми ногами, вспенивая воду лёгкими касаниями пальцев. Дару не понимал, где кончается одно и начинается другое. Чёрное небо втекало в чёрную воду, чёрная вода текла и текла, затапливая землю, упирающуюся в чернильный небосвод. Бесконечное закольцованное пространство. Взятое в безумный круговорот хоры, заполненное дурманящей песней иеле. Когда-то кто-то говорил ему, что, если увидишь иеле, нужно тут же бежать. Закрыть глаза и уши, спасаться. Каждый, кто увидит их танец, обречён лишиться разума или жизни. Мама. Точно. Это была она. «А потом она сама сбежала и бросила тебя», — сказал тот голос, который никогда не говорил Дару ничего хорошего. Что Дару неособенный. Что магии не существует. Что он заслуживает всего, что с ним происходит, потому что был рождён неправильным. Что мама сбежала. И заставить его замолчать было невозможно. «Зато теперь вернулась, — протянул другой голос, знакомый и чужой одновременно, — и мы можем бежать вместе, ты же так этого хотел». Дару правда хотел. Бежать — всегда было его единственным желанием. Всё быстрее и дальше. Чтобы лёгкие ноги и лёгкое сердце. Ветер в волосах и в голове. Бежать не из страха, а потому что тянет, потому что зовёт. «Это неправильное чувство, опасное», — говорил голос, и Дару слушался. Он закрыл эту часть себя в старом платяном шкафу. Это крохотное, трепетное чудовище, легконогое, тонкорогое. Оно смотрело на него огромными грустными карими глазами, и полоска света всё сужалась, пока дверцы шкафа не раздавили её. «Весь этот мир неправильный и опасный, — продолжил голос, похожий на тот, что принадлежал его матери. — Ты здесь не нужен, но я заберу тебя туда, где тебе место. Там будет спокойно». «Здесь ты только мешаешь». «Поэтому тебя выгнали». «Но я всегда тебя жду. Так иди же ко мне». Песня кружилась, хора слагалась. Ледяная вода коснулась локтей. Твёрдая земля горела под ногами. Сознание двоилось. Дару не мог вспомнить, о чём думал мгновение назад. Бесконечно повторяемое, свёрутое в кольцо, затянутое петлёй вокруг шеи «иди же ко мне» потеряло всякий смысл, но тянуло его дальше, глубже. Шаг и ещё шаг. Перед глазами светлые одежды и тёмные волосы. Прямо как в тот день. Тёмная вода подступала к горлу. Почему-то никак не получалось сделать нормальный вдох, только хватать ртом пахнущий жжёной травой воздух. Больно и горько. Тяжело. Прямо как его жизнь. День изо дня. — Пошли со мной, будет легче, — уговаривал голос, ледяные ладони ложились на лицо, — я отведу тебя туда, где спокойно и безопасно, где никто не тронет, никто не прогонит, никто не ранит. Дару так хотелось в это поверить. Оказаться рядом с той, кому он правда нужен. — Ты ведь уйдёшь со мной? Просто скажи «да». Если бы она спросила его об этом всего месяц назад, он бы тут же согласился, но сейчас… Мысли путались, Дару не столько понимал, сколько чувствовал. Путался и находился. Терялся снова, но некое ощущение всё же держало его. Крепко-крепко. — Ты будто забыл, как здесь больно и плохо, — проговорил голос, нежно-нежно, в самое ухо. — Так я напомню. Дару поднял лицо, заглядывая в чёрные глаза. Холодные, мёртвые, хищные. Руки легли ему на голову и надавили, заставляя уйти под чёрные-чёрные воды.