Острее железа, горячее крови

— Я ему позвоночник через горло вытащу! — Это значит, что она очень за него волнуется, — пояснила Сколь, обернувшись к Щеглу, пока Хейт продолжала сверлить открытое окно очень злым взглядом. — Это значит, что, как только я его найду, если он ещё не полностью труп, он таковым станет, — едва ли не прорычала Хейт. Она клянётся. Так. Блядь. И будет. Даже воздух она втягивает агрессивно. Ручеёк начал пахнуть немного иначе. От него всегда тянуло болотной водой, вперемешку с чистой, быстрой, живой. Сейчас больше пахло болотом, тиной, водорослями, а ещё — полем, летним зноем. И это был неприятный запах, рождающий в груди странное тревожное ощущение, а в голове — тяжесть и мутноту, которые чувствуешь за мгновение до того, как свалишься с солнечным ударом. И это не нравилось Хейт даже больше, чем жажда крови. — Он птицей обратился, — бросила Хейт, прежде чем сигануть в окно, на лету превращаясь в сокола. — Спасибо, что подождала тех, кто не умеет летать! — саркастично крикнула ей Сколь. Хейт бы сказала, что проблемы лузеров её не волнуют, но в птичьей форме не могла говорить. Мощный взмах крыльев поднял её в воздух почти от самой земли. Это чувство она по-настоящему любила, дурацкая, лживая иллюзия свободы, и всё же… ей нравилось отрываться от земли. Но в птичьей форме ей не хватало лап, нужно было научиться бегать по воздуху и пуститься в бесконечную погоню по небу, в конце которой ухватить солнце за золотой, обжигающий край и проглотить. Но сейчас она вцепится зубами и когтями в Ручейка. У птиц обоняние ни к чёрту, но Хейт уже настроилась, и не столько чувствовала, сколько ощущала. Как если бы взмахи маленьких крыльев птичьей формы Ручейка могли оставлять следы на воздухе. Рисунок его оперения. Влетев в лес, окружавший всю территорию приюта, и чуть не запутавшись в ветках, Хейт рухнула в траву, тут же вскакивая на волчьи лапы. Так же сделал и Ручеёк. Она замерла, нюхая воздух и землю, но не потому что потеряла запах. Наоборот, водной нежитью тут пахло слишком отчётливо. До Ручейка тут прошёл ещё кто-то, а он просто потянулся по их следам, не факт, что осознанно. Но от расправы это его не спасёт. Хейт вскроет его с собой жестокостью. Пройдя ещё немного вглубь, она снова остановилась. Распрямилась, вытягиваясь в полный человеческий рост. А потом снова опустилась на колени, прощупала рукой траву. Кто-то неплохо постарался, чтобы место казалось ничем не примечательным, но если Хейт что-то и умела в магии — так это проклинать и ломать чужие чары. Заострившимся ногтем она полоснула по запястью. Смочив палец в крови, начала выводить гальдрастав. Когда её нагнали Сколь и Щегол, на земле уже светился узор чужой магической формулы. — Портал же? — уточнила Сколь. Щегол кивнул и показал ей смартфон. — Такой же, как Роз с Ручейком чертили по следу от нашего призыва, — зачитала она. — Я не пойму, куда ведёт, а ты разберёшь, птица? У Щегла сделалось ещё более сложное, чем обычно, лицо. Привычное выражение страдающей принцессы сменилось тяжёлой, как предгрозовое небо, хмуростью. Он будто и так уже всё знал, но всё равно опустился рядом с порталом, осторожно провёл пальцами над контуром формулы, не касаясь. «В Румынию», — написал и помрачнел ещё сильнее. — Травматичный опыт? — усмехнулась Хейт. «Весьма». — Глаза у птицы сделались стеклянные. Хейт решила не доставать. — Думаю, он забрёл в этот портал вслед за кем-то, — сказала она. — И мы пойдём за ним, — продолжила Сколь. — Нет, закроем портал, пусть подыхает. Щегол повернул экран к Сколь. — Должно выпустить, — задумчиво ответила она, — у Ручейка же получилось. — Вау, вы что, меня, блядь, игнорируете? — Он отправился за нами, когда мы пропали. И спас. Без него бы мы умерли в темноте ещё в Ирландии. И в России тоже. — Какие-то мы неебические лузеры, я посмотрю. А спасать нас его выбор, мы ему ничего не должны, — пожала плечами Хейт. Сколь ничего не сказала. Щегол ничего не написал. Хейт помолчала. — О ладно, а пойти и вырвать ему рёбра — это мой охуительно свободный выбор. Не отставай, — фыркнула она и сиганула в портал.

***

Щегол стоял около портала, в котором исчезли Сколь и Хейт. Никаких хороших ассоциаций с Румынией у него не было. Именно из-за того, что однажды он решил отправиться туда, просто чтобы посмотреть новые места и повстречать новых людей, теперь он лишён большей части сил и собственного голоса. Насмотрелся. Напутешествовался. Встретил новых людей. Щегол был рад тому, что познакомился с Сильв, но, кажется, им обоим было бы лучше, не знай они друг друга. И всё же из-за близости портала он ощущал призрачный запах свободы, её манящую песнь. Уйти всё равно не смог бы, цепь не пустит без разрешения «хозяина», да и Роза здесь одного Щегол бы не оставил. Пусть хоть тысячу раз считает его неправильным. Их неправильными. Щегол пытался убедить себя в том, что слова Роза для него ничего не значат. Что Роз не думает так на самом деле. И всё равно… было больно. На мгновение захотелось попробовать шагнуть в портал, чтобы снова выкинуло, изрезало незавершённой магией перехода, чтобы у Роза не осталось возможности сопротивляться голоду, и ему пришлось выпить крови, раз уж её будет так много. Щегол быстро выкинул эту мысль из головы, прекрасно понимая, что это будет очень дешёвая манипуляция. Он пошёл в сторону от портала. Стоило ли ему искать Роза? Щегол чувствовал себя так глупо, но это же он тут обиделся. Так что вроде как будет странно, если он начнёт бегать и искать Роза? Но Щегол же старше, значит, должен быть умнее. Но и Роз на самом деле старше своих официальных человеческих лет. Щегол помотал головой, заставив цветные пряди окончательно смешаться, он не собирался думать о глупых человеческих вещах вроде того, кто должен идти мириться первым. Роз со своим едва контролируемым чувством голода представлял опасность для окружающих. Нужно было найти его как можно скорее, но проблема заключалась в том, что Щегол был не очень-то хорош в поиске. Тут цепь на лодыжке сжалась и потянула. Резко дёрнула и ослабла. Словно кто-то хотел подозвать Щегла к себе, но передумал. Роз или?.. Конечно, Роз. Тот, если бы захотел, протащил Щегла по земле за ногу. Сейчас же он понял разве что общее направление, тут же ринувшись туда. Территория приюта была бесконечно унылыми местом, навечно застывшим то ли в ранней-ранней весне, когда снег уже сошёл, а трава ещё толком не проклюнулась, то ли в поздней осени. Голая земля, укрытая жухлой травой, тьма, грязь, смешанный с дождём снег, серая хмарь вместо солнца, предчувствие смерти. Да простит его Ноябрь, это невыносимо. Щеглу пришлось пройти с одного конца жилой части на другую. Мимо здания общежития, больше похожего на заброшку, чем на место, где собралось множество детей. Щегол бы сказал, что внутри никого, если бы не ощущал чужие взгляды через окна. Местным обитателям он не нравился, вероятно, потому что большая часть из них либо побаивалась Роза, либо просто не желала иметь с ним дел. Сильв говорила, что пытаться подружиться с ними бесполезно, Щегол для них чужой, а чужих они не любят. Проходя мимо Рябинового дома, Щегол старался держаться как можно дальше и не смотреть в его сторону. Было неприятно в этом признаваться, но один его вид вызывал приступ паники и удушья. Школа была на него похожа. Такое же унылое двухэтажное деревянное здание с тёмными окнами. Это отрезанное от мира пространство явно создавалось с одной лишь целью — подавлять и угнетать. Если бы Щеглу нужно было создать место, где росли брошенные дети — неважно, сколько в них волшебной крови, — оно было бы куда более радостным и комфортным. И ярким. В этом лишённом красок мире он сам себе казался неуместно ярким пятном. Пройдя школьный двор и второе общежитие, Щегол так почти никого и не увидел, точно местные успевали попрятаться, почуяв его приближение. Оставалось надеяться, что почувствовав Роза, они прятались так же хорошо. Вереницы разорванных обескровленных тел не было видно, и то хорошо. Войдя в лес, Щегол задумался. Стоило ли продолжать идти прямо? Роз уже мог сто раз куда-то уйти. Жаль, что цепь устроена так, чтобы потянуть за неё можно было только с одной стороны. Щегол представил, как притягивает Роза к себе, обмотав цепью… и ощутил некое мстительное удовольствие. А в следующую секунду его прижали к стволу. Щегол чуть не ударил магией, но вовремя остановился, поняв, что это Роз. Он был настолько истощён, что Щегол не почувствовал его энергию, и так задумался, что не услышал шагов. И всё же пальцы Роза до боли стиснули плечо и предплечье. В спину больно врезалась жёсткая шершавая кора. Роз прижался ближе, так, что Щегол смог ощутить, как нервно, с долгими болезненными замираниями колотится его сердце, а ещё его дыхание на шее. Почти не горячее. Зубы коснулись кожи, Щегол приготовился к уколу боли, когда острые клыки прорвут её. Он бы заглушил это ощущение, едва почувствовав, но Роз замер. Щегол вздохнул. И что ему сделать? Взять его челюсти и сжать, как дырокол? В целом стоять с ним так близко, когда руки Роза сжимают талию, а дыхание окутывает шею, было приятно. Вот бы ещё тело Роза не казалось пугающе холодным. Он поднял голову, посмотрел на Щегла не слишком осмысленными жёлто-зелёными глазами с узким-узким зрачком. Словно на солнце глядел. — Ты можешь меня укусить, — сказал ему Щегол, но Роз не сдвинулся с места, так и продолжал смотреть. Понимал ли он вообще, что ему говорят? — Нет, серьёзно, — как бы Щегол не ненавидел этот голос, но писать Розу сейчас точно было бесполезно, — ты не представляешь, как много неживых и немёртых мечтают выпить крови принца фэйри, а ты отказываешься, когда тебе предлагают? Роз продолжил молчать. — Я сейчас поцелую тебя снова, — предупредил Щегол, — либо порежу себя. Либо нас обоих. А лучше всё по порядку. Пальцы Роза разжались, руки обессиленно повисли вдоль тела, а голова уткнулась Щеглу в плечо. — Ты что, пытаешься превратиться в самого безобидного на свете зомби? — Мои родители умерли, — вдруг проговорил Роз абсолютно бесцветным голосом, оттого слова прозвучали ещё страшнее. — Больше нет никакой надежды. Щегол оцепенел на несколько бесконечно долгих мгновений. Потому что он понятия не имел, что сказать. Он прижал к себе Роза, осторожно обняв одной рукой, а другой коснувшись жёстких волос. — Мне жаль, мне так жаль, Роз, правда. — Я не смог их защитить, — продолжил он, словно не слыша, — я вообще никого не могу защитить, только разрушать и портить. Я так боюсь, что и тебя не смогу, что уничтожу собственными руками, отниму у тебя всё, что ещё осталось, — его голос дрогнул, сорвался на рыдание, — мне так больно и страшно, я просто хочу исчезнуть, но знаю, что нельзя. Его пальцы судорожно стиснули рубашку Щегла, всё тело тряслось от рыданий. Наверное, если бы Щегол не обнимал его, Роз бы упал. Он впервые был настолько слабым, уязвимым и одновременно честным. — Роз, — тихо позвал Щегол, прислоняясь щекой к его голове, — тебе не нужно меня защищать. Я могу защитить и тебя, и себя. И себя от тебя, если понадобится. Я правда знаю, что делаю. И я хочу тебе помочь, ты можешь на меня положиться. — Я тебя не заслуживаю, — каждое слово он выдавливал из себя, задыхаясь в рыданиях. — Я не дурак, Роз, — мягко сказал Щегол, гладя его по волосам и спине, — сам могу решить, кому хочу доверять и кто меня заслуживает. Да, один раз правда серьёзно просчитался. Зато многое понял. — Разлюби меня, пожалуйста, — эта была самая беззащитная фраза, которую Щегол когда-либо слышал. Губы против воли тронула грустная улыбка. — Не хочу. — Он прижался губами к виску Роза. — И ты не хочешь. Роз замер, даже сердце колотиться перестало на несколько долгих секунд, а потом вцепился в него ещё сильнее, всхлипнул и судорожно кивнул. — Я не знаю, что я к тебе чувствую, — проговорил он. — Я знаю, что не должен приближаться к тебе, но мне так нужно, чтобы ты был рядом. Я так хочу быть достойным тебя. — Ох, Роз, — Щегол растрепал его волосы, — тогда просто продолжай жить, и в какой-то момент я объясню тебе, что ты уже достоин. Роз снова всхлипнул, глубоко вдохнул, видимо, стараясь успокоиться хоть немного. — Сейчас ты скажешь, что я должен пить твою кровь, чтобы жить. — Скажу. — Тебе точно не будет больно? — Точно. И заживёт быстро. — А если что-то пойдёт не так? — Я тебя остановлю. Слушай, меня даже Хранитель мёртвых вод не смог сразу убить, а ты, думаешь, сможешь? Я принц фэйри, а не дева в беде. — Звучит почти одинаково. Щегол легонько толкнул его в плечо. — Займи свой рот чем-то полезнее сарказма. И Роз занял. Не сразу, ещё какое-то время он успокаивался и что-то решал в своей этой голове, набитой, видимо, жгучей крапивой и острыми шипами. А потом, глубоко вдохнув, как перед прыжком в воду, прорвал клыками кожу. Щегол заглушил все свои ощущения, поэтому едва почувствовал. Куда острее кольнула жалость от того, что он не слишком хорош в манипулировании ощущениями и не может убрать лишь часть, не ощущая боли, но чувствуя губы Роза на своей коже.

***

От неожиданности Сколь чуть не вскрикнула, и это стало бы огромной, громадной просто непоправимой ошибкой, потому что ледяная вода, скрывшая их с головой, хлынула бы в рот. А этого нельзя было допустить. Сколь не могла точно сказать почему, но чувствовала — ни в коем случае не пить. Даже не задумавшись, она закутала и себя, и Хейт в тени, обвила плотным-плотным коконом, вытолкнула оттуда всю воду и после дёрнула наверх. Вынырнув, они обе жадно вдохнули. — Блядство, — прохрипела Хейт, убирая с лица прилипшие белёсые волосы. Вода вокруг нехорошо заволновалась. — Ненавижу ебучие порталы вот за это. Никогда, сука, не знаешь, куд… — Вода, словно оскорбившись, сильно толкнула её волной. — Не ругайся тут лучше, — попросила Сколь, оглядываясь. Над головой весело гранитно-серое небо, а вода казалась почти совсем чёрной, лишь слегка отливая синевой. — Мы явно не в человеческом мире. Хейт закатила глаза, и даже в этом угадывалось нечто смутно-матерное. За все годы общения Сколь не смогла привить ей хоть каплю культуры. — Берег туда, — всмотревшись в чернеющий горизонт, сказала она. И вероятно, снова несколько раз выматерилась про себя, потому что: — Не могу обратиться как-то рыбой, потому что придётся дышать водой. А дельфины дышат водой? Понимала ли Сколь, как Хейт может обращаться существами, строение которых не понимает? — Нет, — ответила она, — набирают воздух, а потом погружаются. Хейт обернулась даже раньше, чем Сколь договорила. В руку ей ткнулся светло-серый плавник. Несмотря на то, что Сколь не нужно было даже ногами шевелить, путь до берега всё равно показался бесконечно долгим и выматывающим. Речные волны, а Сколь была уверена, что это именно река, отталкивали их назад и влекли туда, куда им точно не нужно. Сложно так сказать, где они оказались, но Сколь бы ставила на Границу. Это бы объясняло связь с Румынией, которую уловил Щегол, и ту зыбкость пространства, которую чувствовала сама Сколь. Когда её ноги коснулись песчаного дна, Хейт обернулась человеком. Пошатнулась, чуть не рухнув в воду. Сколь помогла ей выбраться, почти дотащила на себе, как до этого Хейт её. Берег тоже был чёрным, словно усыпанным вулканическим песком. За полосой отмели вставала глухая чёрная стена леса. На редкость унылое место. Только оказавшись на берегу и тяжело упав на песок, Сколь поняла, что ветра нет совсем, а волны всё равно бушуют. Ну точно Граница. Те, для кого был создан этот портал, наверняка ускользнули в Румынию, вероятно, использовав эту реку для второго перехода. А Ручеёк? Куда направился он? — Он вообще выплыл? — отдышавшись, озвучила её мысли Хейт. — Запаха я его не чувствую. Тут вообще запахов нет. Мерзко так. И тревожно. Если уж Хейт признавала, что ей тревожно, то дело точно дрянь. — У тебя, кстати, глаза почернели, — добавила она, глянув на Сколь. Захотелось тут же потянуться рукой и протереть, словно это бы помогло. — А вижу нормально. — Сколь поморгала. — Оно не так, как обычно, белок чёрный, а радужка белая. Вайбово, — заключила Хейт, главная модная экспертка, — с тебя, знаешь, будто кусок человечности смыслся. Вот теперь Сколь заволновалась. Ей срочно нужно было зеркало, чтобы оценить потери. Внутренних перемен она не ощущала, но, возможно, только пока. Приглядевшись к Хейт, Сколь поняла, что не ей одной досталось. — Ты немного, ну знаешь, рябишь. — Такое иногда случалось, обычно при сильном перенапряжении или частых изменениях, Хейт не могла зафиксироваться. Сейчас черты её лица тоже менялись, медленно-медленно, но рот, нос, скулы, разрез глаз — всё это становилось то уже, то шире, искривлялось чуть иначе. Выглядело… — Мерзко. — Хейт тут же отвернулась. — Не смотри. Мутная тут какая-то вода. В смысле подозрительная. — Субботняя, — на этот голос они обе резко обернулись. Из воды выглянула девушка: лицо бледное, зеленоватое, волосы тонкие и тоже в зелень, в них застрявшие водоросли, глаза всё с тем же отливом, мутноватые и запавшие. Точно русалка. Она качалась в волнах, но не спешила подплывать ближе. И всё же голос её был слышен очень отчётливо, хоть девушка не кричала. — А больше на понедельничную похожа, — фыркнула Хейт. — Субботняя вода — это что-то вроде реки мёртвых в Румынии, — пояснила Сколь. За матчасть в их тандеме отвечала она, Хейту больше давалась прикладная часть. То есть та, где нужно было приложить кого-то головой. — Фу, гадость. — Хейт брезгливо отряхнулась. — Опять в какую-то мёртвую воду залезли. — Она сама по себе не мёртвая, пограничная скорее. И не убивает, а обнажает суть. Хейт только что-то задумчиво протянула, уставившись на чёрную воду. Могла ли эта Субботняя вода помочь восстановить её истинный облик? Сколь почему-то сомневалась. — А ты что здесь делаешь, разве русалки живут в таких местах? — Русалки вообще не живут, — со смешком, скорее нервным, чем весёлым, поправила девушка, — и нет, мы в таких местах не обитаем, я не отсюда. Сколь вслушалась в её речь, отстранилась от магии, которая заставляла её понимать смысл сказанного и постаралась уловить звучание самого языка. В приюте на всей территории было раскинуто заклинание, помогающее понимать друг друга, между ними с Хейт такое сотворила Гулльвейг, а здесь… ну, в преддверии мира мёртвых все всегда друг друга отлично понимали. Русалка говорила на каком-то славянском языке, к своему стыду, Сколь их путала, как и вообще все языки в пределах одной группы. «Это потому что ты родилась не человеком и долго была не человеком, просто не помнишь,» — уверенно говорила ей Хейт. — Я за Ручейком пришла, — слова русалки заставили Сколь и Хейт мгновенно вскинуться, а русалку, скорее рефлекторно, отплыть чуть подальше. — Ты его… увидела? — неуверенно спросила Сколь, хотя странно, когда бы успела. — Я почувствовала. — Русалка всё же поплыла к ним. — Я при жизни колдункой была, а потом, ну, утопилась. И вот мы с Ручеёчком при одном водяном в одном озере, много-много лет. У нас водяной хороший, как батька нам, так что Ручеёчек мне, да всем нам, как братик младшенький. Только мы совсем мёртвые, а он чуточку живой всё-таки. И вот потому его батька в этот приют и отпустил, верил, мол, там он хотя бы наполовину живым станет, а не как с нами совсем мёртвым. «А вместо этого из-за нас его окончательно убили», — Сколь тяжело сглотнула эти слова, чувствуя их горечь на языке. Всё же права была Гулльвейг, они с Хейт дурное бесовское племя, и энергия вокруг них клубится дурная, тянущая беды ко всем, кто осмелится приблизиться. Ко всем, кроме самой Гулльвейг, потому что у неё, очевидно, кровь ещё более порченная и гнилая. — Знаешь, как его найти? Он хотел отправиться обратно к вам? Или как? — спросила Хейт у русалки, которая успела добраться до них и вылезти на берег. Серо-зелёная длинная рубаха липла к тощим ногам, и Сколь даже смотреть на неё было зябко, но, собственные вельветовая куртка и хлопковая рубашка тоже вымокли, а особого холода не ощущалось. — Хотел, я это прямо очень чётко ощутила. Но его, видимо, река не пустила. — Русалка грустно потупилась. — Так что… утоп. — Он же мавка, он не может утонуть. — Хейт перевела на воду такой злой взгляд, словно собиралась с ней подраться. — Но и всплыть не может. Он как бы… внутри, в реке. — Покажи мне, где конкретно, и я его за шкирку вытащу, — рыкнула Хейт. — Не выйдет. Придётся нырнуть и просить у реки. — Русалка нервно сцепила руки в замок. — И что-то отдать за то, что она пропустит. — То есть забрала она просто так, а теперь, чтобы отдать, платить нужно?! — Будь Хейт в волчьем облике, вся шерсть бы уже дыбом стояла, а клыки скалились. — Она, может, и так отпустит. Но если Ручеёк сам справится. Неизвестно, когда и как это будет. Всё же он больше мёртвый, чем живой, значит, принадлежит ей. Ты платишь не за то, чтобы вывести его, а чтобы иметь возможность повлиять. «Значит, просто не оборачиваться будет недостаточно», — безрадостно подумала Сколь. — А сама чего не нырнёшь? — вдруг спросила Сколь, бросив злой взгляд на русалку. — Я же неживая. Мне больше отдавать, кроме здравого ума и памяти, нечего. Да и их уже не так много осталось. Если обращусь кровожадной нежитью, хуже будет. Я знаю, сколько такие, ещё и наделённые магией, могут убить. Спасу одного, а погублю сотню. — Даже ради названого брата? — Даже ради него. — А ловко ты дилемму вагонетки решаешь. — Хейт хмыкнула так, будто плюнула. — Чего? — не поняла русалка, но Хейт не ответила. — Ладно. Кисни тут, праведница. Пойду выволоку этого придурка из реки, чтобы самостоятельно его к Хель отправить. — Хейт встряхнулась и решительно зашла в воду, но Сколь схватила её за руку. — Я с тобой. — Нет, — отрезала Хейт. — После купания в этой воде с тебя и так часть человечности смылась, а что будет дальше? Плакаться мне потом будешь. — Не буд… — начала было Сколь, но осеклась. Странное чувство словно толкнуло её в спину, заставив обернуться, тревожно всмотреться в тёмную стену леса. Этого не могло быть. Или всё же?.. Да что бы ей здесь делать? А вдруг?.. — Что с тобой? — Она почувствовала тревожный взгляд Хейт на себе, но не обернулась, продолжая вглядываться в чащу. — Я почувствовала её… ну, знаешь, настоящую девочку. — Сколь, нет. — Теперь уже Хейт до боли схватила её за руку. — Это ебучая Граница. — Вода обиженно ударилась волной ей в колени, чуть не уронив. — Здесь может что угодно примерещиться, откуда ты знаешь, что там не хищная тварь, которая тебя сожрёт? — Откуда ты знаешь, что я сама не более хищная тварь? Сколь обиженно сбросила чужую руку и отошла от воды. Но, обернувшись на Хейт, замерла. Лицо у неё было не злое, не раздражённое даже, а совсем потерянное. Словно она ребёнок, которого собираются бросить одного посреди незнакомого города. Сколь резко развернулась и, сделав несколько быстрых шагов, порывисто обняла Хейт. — Я очень ценю твою заботу, правда. Мне важно, что ты пытаешься меня защитить… а не сожрать, — заговорила она, и Хейт усмехнулась. — Но я не могу всегда прятаться в твоей тени. Если ты идёшь спасать Ручейка, я тоже пойду и… спасу кого-нибудь. Хотя бы попытаюсь. Хейт очень тяжело вздохнула. — Ладно. Но не смей умирать или пропадать. Я обижусь. — Если учесть, что проклятия Хейт могут достичь тебя даже в посмертии, угроза была нешуточная. Таких, как она, лучше не обижать. Сколь выпустила её из объятий и пошла сторону леса. В какой-то момент всё же не выдержала и развернулась. Белёсая фигура Хейт так и стояла по колено в воде, длинные волосы теперь трепал ветер, рубашка, выбившись из джинсов, развевалась. Ещё немного постояв, Хейт всё же двинулась вперёд. Сколь же пошла к лесу, мысленно пообещав самой себе, что с ними всё будет хорошо.

***

Нужно было дышать. Очень нужно. Сделать хотя бы один маленький глоток воздуха. Но Дару не мог. Он понятия не имел, как делал это раньше почти восемнадцать лет. Две картинки накладывались на другую. Он всë ещë был здесь, в заболоченном озере, где пахло тиной и выжженной травой. И он снова был там. В квартире, в узком коридоре, напротив распахнутой двери в ванную. Грубый голос отца: «Чего ты так долго? Утонула там?» На кафель стекла мутная болотная вода. Горчила на языке, забивала лëгкие. Запах тины, гари, хлорки и стирального порошка. С края ванной свешивались чëрне волосы. И белая рука. Белее эмали и кафеля. «Мама? Мама!» «О господи! Отойди от неë!» Холодная кожа, ледяная вода. Почему-то летнее платье. Белое. С кружевом. Как ряска на тëмной воде. Тëмные волосы, такие же, как у него. Лицо, облепленное ими как водорослями, казалось ещë белее. «Мама! Мама, пожалуйста!» Руки ломит от холода. Еë всë никак не поднять. Вдохнуть. Нужно как-то вдохнуть. «Я сказал тебе не трогать!» Чужие руки. Снова коридор и холодный пол. Запоздалая вспышка боли. Его не просто оттолкнули — вышвырнули. «Она сама это сделала. Слышишь меня, сама! Только попробуй сказать иначе!» Белая рука на белом бортике. Капли воды, стекающие по пальцам. Одна за другой. Он пополз к ней, будто мог отогреть. Отец отпихнул его ногой, руки были заняты телефоном. «Моя жена… она… она покончила с собой». Дыши, дыши, дыши. Отец попытался поднять еë, но не смог вытащить. Она всë время снова уходила под воду. Отец держал еë боязливо, почти брезгливо, словно боялся заляпаться смертью. «Ты убил еë». «Нет. Она сама. Я ни в чëм не виноват». Ложь. «Вы все. Вы убили её!» От удара голова мотнулась в сторону. Рука отца была тяжёлая и ледяная. «Только попробуй что-нибудь такое сказать!» Женщина с белым лицом и синими губами. Похожая и непохожая на его мать. Четыре оборота ключа. Чужие люди. Носилки. Он ловит губами воздух, но лëгкие наполняются ледяной водой с привкусом тины и смерти. «Ох, милый, посмотри на меня». Женский голос. Не мамин. Полицейская форма. Кто-то вытаскивает из ванны синевато-белое тело. Вода льëтся на кафель с кружевного подола. Дышать. Хотя бы один вдох. Ну же. «Здесь ребëнок, подросток, ему нужна помощь». «С ним всё нормально». «У него только что мать умерла, как с ним всё может быть нормально?!» Молчи. Молчи. Молчи. Задержи дыхание. Ни единого звука, иначе сорвёшься на крик. — Посмотри на меня. Носилки. Чëрная ткань. Нет. Нет. Нет. Не трогайте. Не забирайте. «Проявите хоть немного внимания, это же всë-таки ваш сын». «Да, конечно… просто… такое горе». Ложь. Ложь. Ложь. Ложь. — Ты слышишь меня? «Он убил еë. Это из-за него». «Что ты сказал? Я не услышала». Он убийца. Он довëл еë. Она не хотела. Она не выдержала. Он виновен. Но вместо слов удушливый хриплый кашель. Вода, хлюпающая в лëгких. Тина, застрявшую в горле. «У неë была затяжная депрессия. Я советовал ей обратиться к специалисту. Она говорила, что посещает терапевта, но, видимо, врала. Если бы я только знал. Если бы…». Ещë один голос. Ещë одна ложь. Чей? Кто говорит? — Смотри на меня. Дядя. Точно он. Его рука, сжимающая плечо. Холодная. Мокрая. «Ты не должен оплакивать еë. Она отвернулась и от бога, и от тебя. Она эгоистично тебя бросила, а значит, никогда не любила». Бог ненавидит самоубийц. «Она меня любила, и Бог простит еë». «Почему ты так думаешь?» «Потому что она не самоубийца». Снова боль. Возмущëнные возгласы дяди, вставшего между ним и отцом. Лицо отца, искажëнное ненавистью. Хочется плакать. Чтобы заглушить в себе крик, он задерживает дыхание. Он давится, кашляет, зубы стучат друг о друга. Голова идëт кругом. Вода закручивается спиралью, утекая в трубу. Лужи на кафеле вытирают тряпкой. Будто ничего не было. Будто еë не было. Как всë это остановить? «Я понимаю твою боль. Она ведь моя сестра. Сложно пережить предательство. Но ты должен быть сильнее». Мама не передавала его. Не бросала. Нет. Нет. Нет. Нет. Просто не смогла. Не смогла больше. Он должен только дышать, но и этого не может. Кафель и белая эмаль. Тина и водоросли. Жжëнные травы и хлорка. Он тонет в мутной воде ледяного озера. Далëкие голоса поют по нему панихиду. — Дару! Хотя бы один вдох. Кто-то вталкивает в него воздух. Резко, как задувают свечу. На губах то ли тепло, то ли холод. Ещë один вдох. Синяя луна и синие глаза, яркие и тревожные. — Просто дыши. Ну же! Но это было вовсе не так просто, как казалось всю предыдущую жизнь. Песня иеле в голове не затихала, их безумная хора всё ещё кружила перед закрытыми глазами. Чёрная вода заполняла лёгкие. Белые руки хватали за горло. «Здесь больно и плохо, ты никому не нужен, пойдём туда, где тебя ждут». «Ты принесёшь только беды, тем, кто тебя окружает». «Но он пришёл за мной», — попробовал возразить Дару. «И потому умрёт», — пропели иеле. «Все, кто дорог тебе, умирают». «Из-за тебя. По твоей вине». Хотелось заставить их замолчать. Крикнуть, чтобы заткнулись. Прекратили. «Но ты знаешь, что они правы, — сказал голос дяди почти ласково. — Поэтому тебе и нужно уйти». Дару хотел не уйти, а сбежать, так далеко, как только могут нести его ноги, закрыться, словно в старом шкафу. Чтобы никто его больше не трогал. Он сделал отчаянный рывок и замер, поняв, что все голоса стихли разом. Вокруг была поляна, окружённая тёмным лесом, а посреди неё большой платяной шкаф. Что-то внутри отчаянно скреблось в его дверцы. Жалкое. Мерзкое. Стыдное. То, что ни в коем случае нельзя выпускать. — И кто же тебе такое сказал? Дару вздрогнул, но не обернулся. Голос оказался знакомым. Тот же, что уже говорил с ним около этого шкафа на этой поляне, но когда Дару прыгнул в неё из Ирландии, получив случайный ожёг магией Влада. У него была привычка сбегать внутрь себя, но сейчас она реализовывалась очень буквально. — Если ты дух-хранитель, — проговорил Дару пересохщими губами, — то кто попросил вас за мной присматривать? — Отвечаешь вопросом на вопрос? — Дух хмыкнул и подошёл ближе. Шаги у него были лёгкие, почти беззвучные, тепло и свет лились от него, обрисовывая чёткую чёрную тень Дару на дверцах шкафа. — Не помню, кому я это обещал. Может, твоему давнему предку, а может, ближнему. Клятвы это с меня не снимает. Но ты всё равно никогда не зовёшь на помощь. — Я не в беде. — Ты тонешь. Дару сильнее стиснул в ладони непонятно откуда появившийся ключ. Его острые грани больно врезались в кожу. В дверь продолжали скрестись. — В своих страхах, боли, сожалениях, стыде. Двери задрожали. Тварь изнутри отчаянно рвалась наружу. Но Дару не должен был её выпускать. Эта его часть обязана оставаться в шкафу. Навсегда. — Ты станешь сильнее, если откроешь. «Ты покажешь всем свою мерзкую суть». Тварь в шкафу заскулила, царапая стены. Песня иеле начала просачиваться сюда, словно в корабль, пробивший дно о рифы. Ещё чуть-чуть и все они пойдут на дно. Владу снова придётся вытаскивать его. Дару снова привёл неприятности к нему. Ему нужно было стать сильнее, и всё же… он просто не мог. — Я знаю, что должен, — сбивчиво заговорил Дару, сгибаясь, как от боли, прислоняясь головой к дверцам, — но я не могу, это мерзко и мелочно, но я не могу, не заставляйте меня, пожалуйста, я просто… «Слабый и бесполезный, тебе нужно вернуться, спрятаться там, где тебя не достанут. Только на это ты годишься». Чужие руки вдруг обняли его, большие и тёплые, будто бы совсем человеческие. И это оказалось такое приятное, спокойное и будто смутно знакомое чувство. — Единственная дрянь, что живёт в твоей голове — это та, что с тобой разговаривает. А то, что в шкафу, оно безобидное. Выпустишь, когда будешь готов, мы никуда не торопимся, — мягко проговорил Дух. — Но разве сейчас мне нужно стать сильнее? — Дару ещё сильнее сжал ключ. Существо в шкафу притихло. — Сейчас тебе нужно успокоиться и начать дышать, смешной ребёнок. — Он потрепал Дару по волосам. — Остальное оставь на меня. «Ты не можешь доверять тому…» — И эту дрянь из твоей головы, я вытащу. — Дару так и не обернулся, но был уверен, что Дух улыбнулся. Очень хищно. — Если ты хочешь, конечно. — Да, пожалуйста, — попросил он. — Какой вежливый ребёнок, — усмехнулся Дух. И в ту же секунду голову пронзило оглушительной болью, словно застрявшую прямо в черепе иглу выдернули. Дару раскрыл рот в немом крике и тут же рефлекторно втянул воздух. — Дару, дыши, пожалуйста! Дару закашлялся, припадая к земле, хватаясь пальцами за выгоревшую траву. Чувствуя еë горечь в воздухе и на языке. — Вот так. Хорошо. Судорожные вдохи, будто лëгкие пытались выбить из себя остатки мутной воды. Но она всë равно плескалась где-то внутри. — Теперь медленнее. И он послушался. С трудом, через силу начал дышать медленнее, глубже, ровнее. Потому что его держали за плечи, не давая снова уткнуться в землю. — Всë в порядке. Ты жив. Да. Он жив. Даже боль в голове начала стихать. Вдох, выдох, ещë один вдох. Дару посмотрел на Влада совсем осмысленно. Даже хотел что-то сказать, но Влад качнул головой и накрыл его рот ладонью. То ли тëплой, то ли холодной, Дару так и не понял. — Успокойся, приди в себя, — сказал Влад. — А потом я на тебя наору.

***

Хейт не умел просить. Точнее, разучился ещё в далёком детстве, когда, возвращаясь к месту, где стоял его дом, просил, умолял богов, чтобы родители его были живы. Но нашёл лишь тела. С тех пор он больше никогда никого не просил. Стоило отплыть чуть дальше от берега, волна накрыла его с головой, захлестнула, утягивая на дно, сильно ударив в висок. Под поверхностью оказалось не лучше. Течение продолжало крутить, мотать из стороны в сторону, так что вскоре Хейт перестал понимать, где верх, а где низ. Облик дельфина смыло с него, точно налипшую грязь, а потом и любой другой, какой бы он ни пытался принимать. Человеческий же бесконечно менялся, и это вдруг начало ощущаться болезненно. Тело хотело уже зафиксироваться, обрести хоть какое-то постоянство, но его мяли, точно тесто. Возможно, чтобы потом запихнуть в печь и подать к столу. Его мать не могла готовить. Однажды она сама наложила на себя этот запрет, поклявшись, что будет заниматься лишь приготовлением зелий, лекарств и ядов. Это давало им особую силу. Его мать никогда не была той хозяйкой дома, какой её хотели бы видеть другие. Она могла, обратившись волчицей, принести из леса оленя. Но не могла разделать и зажарить. Поэтому готовить Хейта учил отец. Свежевать туши, отделяя съедобное от несъедобного. Хейта тогда мутило от вида внутренностей и запаха крови. Отец разрешал не смотреть. Намного больше Хейду нравилось лепить смешные фигурки из теста, когда отец накрывал его маленькие руки своими и направлял. А Хейту было тепло и весело, очень хотелось съесть тесто сырым, почему-то ему нравился этот вкус. До сих пор нравится. Он умел заплетать косички из тонких полосок теста, точно так же, как до этого мама заплетала его волосы, чтобы не измазаться и в еду не попало. Всё это обратилось прахом. Обгорелым чёрным остовом дома, похожим на обглоданную оленю грудную клетку. Сколько бы Хейт ни проливал слёз. К каким бы богам ни обращал молитвы. Всё оказалось бесполезным. Поэтому больше он не простил. Воздух в лёгких заканчивался. Хейт не мог обратиться рыбой, чтобы вдохнуть пусть и этой мёртвой воды. Он не мог всплыть, окончательно потеряв ориентацию в пространстве. Течение продолжало хлестать его водными потоками без всякой жалости, словно хвостами огромных рыб. Тело продолжало болезненно искажаться, меняя формы. Почти так же сильно горела кожа, когда он сидел в снегу рядом с сожжённым домом, и холод кусал за щёки и пальцы, а слёзы леденели, едва выкатываясь из глаз. Он умолял богов, взывая к каждому обитателю Асгарда по очереди, пусть всё это окажется сном. Если боги вняли его молитвам, значит, Хейт так и не проснулся. С тех пор он не просил. А вот Ручеёк постоянно. Просил, спрашивал разрешения, извинялся. Ещё когда они только попали в этот дурацкий приют и подрались с Щеглом и Розом, Ручеёк зачем-то помогал Хейту восстанавливаться. Он день ходил и надсадно кашлял, словно в лёгких так и осталась гнилая вода, а потом пришёл Ручек, принёс какой-то дрянной отвар, сказал: «Выпей, пожалуйста», будто это не Хейту нужно было, и всё прошло. Потом зачем-то помогал им обживаться в новой комнате. Одеяла откуда-то принёс, помог понять, какую мебель можно починить, а какую проще пустить на большой костёр во дворе. Он откуда-то умел чинить выдвижные ящики столов, ножки стульев, покосившиеся оконные рамы. Всё это с неизменным «пожалуйста, возьми», «пожалуйста, передай», «пожалуйста, не смотри на меня так». Может, он и таких, как Хейт, умел чинить. Он зажмурил глаза сильнее. Дело не в нём. Не в его гордости или его вере. Дело в Ручейке, которого он должен найти, и в Сколь, к которой он должен вернуться. Хейт плотнее зажмурился, чувствуя, как задыхается. «Пожалуйста», — попросил он. «Пожалуйста-пожалуйста, пропусти меня к нему». «Я отдам тебе что-то взамен. Только, пожалуйста…» Вода сдавила его, выжимая остатки воздуха.