Острее железа, горячее крови

Дару оправдывал звание послушного мальчика и начал дышать. Даже, кажется, попробовал успокоиться и начать некий путь обратно в себя. Влад надеялся, что он не ушёл слишком далеко, потому что иеле своими танцами сводили людей с ума. Но с этой проблемой Влад будет разбираться позже. Потому что сейчас ему нужно было разобраться с самими иеле. Влад вылетел на них из леса, буквально вырвал Дару из рук и, чуть сам не захлебнувшись в затхлой воде, выволок его на берег. Иеле отогнал огненной магией, надеялся, что они быстро разбегутся. Люди для них не более чем забава, так что обычно они легко отпускали добычу, но Дару им чем-то очень приглянулся. Пока Влад приводил его в чувства, они, пусть и боясь приближаться, всё же взяли их в кольцо. Часть так и осталась в озере, а часть отрезали дорогу к лесу. То, как слаженно они действовали, вызывало огромное подозрение. Иеле — стихия, внезапный водоворот в тихой глади, который утянет тебя вниз, шквалистый ветер, ударивший в спину. Они хищные, злые, жадные, но вместе с тем озорные и дурные, как неприрученные лошади. А сейчас десять женских фигур смыкались кольцом и подбирались всё ближе. Снова заводили свою жуткую песню. Слегка покачивались ей в такт. — Вы правда хотите ссориться с Хозяином Дома? — спросил Влад. Иеле не ответили, лишь возвысили голоса. — Ладно, тогда можете не рассчитывать на бонусы от нашего магического профсоюза. «Вот пусть только попробуют за помощью приползти», — зло подумал Влад. Он поднялся, распрямляясь. Слегка покачнулся. Стёр струйку крови, побежавшую из носа. Плохо. Грёбаные сибирские леса выжали из него все силы, грёбаная вспышка агрессии не оставила даже шанса на второе дыхание. Но у Дару вот и с первым проблемы. Отличная они пара. Двухместный гроб — это ведь романтично? Быть вместе только до гробовой доски как-то несерьёзно. Иеле придвинулись ещё ближе, запели громче, потянулись, обходя их кругом. «Это из-за тебя». «Ты сам прогнал его». «Ты его ранил». «Не смог защитить». «И никого другого не сможешь». «Точно так же, как своих родителей». «Ты всегда будешь лишь смотреть, как они умирают». И они правда надеялись этим заставить его отступить? Влад признавал, что они абсолютно правы, но это только сильнее его злило. Заставляло пожар ненависти к себе разгореться ярче. Влад всегда был готов выломать себе рёбра и выпустить его наружу, позволить всем этим деструктивным мыслям, невысказанной боли уничтожить всё вокруг и его самого. Песня иеле оборвалась, когда их ноги лизнуло настоящее, неподвластное им пламя, а лес обратился яблоневой рощей. Трепетали зелёные листья, сворачиваясь от жара, опадали белые, точно кости, и алые, как кровь, лепестки, стволы обугливались до черноты. Иеле попробовали снова начать петь, побежать в безумном танце хоры. Их голоса сливались с рёвом пламени, огонь лизал их ноги, рвал подолы, ветви цеплялись за волосы, вырывая клоками. Песня ткалась, как полотно, из треска огня, из запаха горелой травы, из пара, из горящих листьев и таких же горящих надежд, из резкого звука выстрела, из вспыхнувшей где-то около сердца и разлившейся по всему телу боли, из крови, растекающейся по одежде, расцветающей кровавым солнцем над солнечным сплетением, из солёной горечи слёз, из сладкого аромата яблонь. Огонь бежал под кожей, из носа сочилась кровь. Было так оглушительно больно, что Влад почти этого не чувствовал. Иеле метались, их круг разбился, песня обратилась жалобными криками. Влад заставил пламя пылать сильнее. — Хватит с них, — сказал кто-то, мягко коснувшись плеча. На краткое мгновение показалось, что это Дару, но Влад быстро понял, что голос лишь отдалённо похож, глубже, старше, увереннее. — Пусть заплатят за то, что хотели сделать. Чтобы больше не попытались. — Влад хотел бы обернуться и посмотреть, с кем говорит, но ноги подогнулись, и он чуть не рухнул на выжженную траву. Сильная рука перехватила его поперёк груди и продолжила держать, как котёнка. Высокая тень с раскидистыми оленьими рогами дрожала на земле в нервном свете огня. — И сгоришь вместе с ними? — Может, так даже лучше будет. От меня одни беды. — У Дару это хоть чужой голос твердит, а ты сам надумываешь. Дару будет просто разбит твоей смертью. — Я его прогнал. — Значит, извинишься. — И ранил. — Значит, очень хорошо извинишься. От незнакомца пахло разнотравьем, тяжёлым летним жаром, что спускается после полудня и давит на голову, когда солнце безжалостно выжигает безоблачное небо. И лесом, его сине-зелёной сенью, под которую ты бежишь, ища укрытия, а потом не можешь найти выход. Ясень. Июльский принц. Угораздило же. — Я думал, дворы фэйри не лезут на чужую территорию без необходимости, — с трудом проговорил Влад. — Так я ничего не делаю. Просто советы даю. И вот ещё один: ты знаешь, что, если убьёшь иеле, баланс нарушится. Они важны. Влад действительно знал это. Иеле должны быть, так же как проливные дожди, град и ураганы. Но была у него и другая мысль. — Тебе они зачем-то нужны, — усмехнулся он потрескавшимися губами. — Возможно, — ответил Ясень. И это прозвучало как: «Они пожалеют». Влад понятия не имел зачем, и что Ясень вообще тут забыл, но желание немедленно умереть наиболее болезненным способом немного отпустило. Пламя вспыхнуло в последний раз особенно сильно, заставив и его самого, и иеле болезненно взвыть, и угасло. Ясень осторожно опустил его на землю, и под кожей от мест его касаний побежала энергия, медово тёплая, солнечно сладкая. Иеле с визгом бросились в воду, мгновенно исчезая там, а Ясень за ними. Влад же остался насыщаться чужой силой, бессмысленно смотреть на собственные колени, даже не пытаться осмыслить происходящее. Что было бы, если бы Ясень не явился? Боли Влада бы хватило на то, чтобы уничтожить иеле, а потом? Десяток невинных девушек бы умерли, чтобы занять их место? Или как это работает? Влад надеялся никогда не узнать. Он тяжело поднялся на ноги и, перекинув руку через плечо, поднял Дару, сидевшего чуть поодаль. Сложно было сказать, насколько он в себе. Будет ли он вообще когда-нибудь в себе, или иеле успели повредить его разум необратимо. Влад не хотел об этом думать. Он хотел привести их обоих домой.

***

Солнце висело над головой белым пылающим диском, и казалось, небо вот-вот начнёт трескаться так же, как иссушенная земля. Над головой качались колосья ржи. Хейт скривился, заслоняясь рукой от света. С трудом сел. Голова болела, как после солнечного удара, захотелось быстрее сбежать от этой жары. Он привык терпеть холод — превратись в кого-то со шкурой потолще, разведи огонь, укутайся, — но зной… Хейт понятия не имел, что с ним делать. Он попробовал обратиться змеёй, но ничего не вышло. Тело, до этого бывшее слишком податливым, теперь словно бы… запеклось в одной форме как глиняная фигурка. Значит, от жара никуда не деться. Хоть из кожи вывернись. Хейт судорожно втянул воздух, и тот опалил лёгкие изнутри. Он вскочил на ноги, качнулся в сторону и чуть не упал. Показалось, что душный плотный воздух стискивает его со всех сторон, обвивает точно цепями. И куда ни беги, на километры вокруг такая же сушь. Хейт схватился за голову, зарываясь пальцами в волосы, словно пытаясь заставить её встать на место. Заставить себя дышать ровно, а не рваными глотками, больше похожими на укусы. Он что напуган? Какой-то ёбаной жарой? Так сильно, что хочется бежать, поджав хвост, но и шагу сделать не получается? Обычно, когда Хейту было страшно, он нападал. Но сейчас? Может ли он правда вскочить на небо и отхватить кусок от солнца? — Кто же выходит в поле в полдень? Умереть не боишься? Хейт резко обернулся. За его спиной возникла девушка, русоволосая, одетая в белое просторное платье без узоров. На голове её венок из пшеничных колосьев золотился точно солнечный круг. — А ты красивый, — улыбнулась она, — заберу тебя с собой. От неё тут же пахнуло жаром, словно небо обрушилось на плечи раскалённой плитой. Хейт испытал новый удушливый приступ паники и тут же, резко выбросив руку, вцепился девушке в горло. Ногти не превратились в когти, поэтому пришлось просто сжать, стиснуть тонкую шею и смотреть, как девичье тело начнёт извиваться, пытаясь выбраться. — Я пошутила, — захрипела она, — я не убиваю, просто напугать хотела. Хейт приподнял её над землёй и сдавил сильнее. Забавный факт: большая часть хищный тварей начинает уверять, что никогда и никого, если собираешься убить их самих. Забавный факт номер два: большая часть хищных тварей любого региона умирает, если оторвать им голову. И из неживых кровь обычно хлещет не так активно, как из живых — тянет на забавный факт номер три? — Отличная штука. Просто отвал башки, — хмыкнул Хейт, вцепляясь другой рукой ей в волосы, чтобы одним быстрым движением… Удар в затылок прилетел неожиданно. Жара размывала всё по краям зрения и забивала уши бесконечным звоном. Но если нападавший хотел его оглушить, то должен был стараться лучше. Хейт резко развернулся. Тело девушки мотнулось следом, как тряпичная кукла. Но увидев, кто стоит за спиной, Хейт чуть не разжал пальцы. — А ну отпусти её! Ручеёк выглядел… живым. Загоревшая без зеленоватого отлива кожа, более мягкие черты лица, коротко остриженные тёмно-русые волосы и серые глаза. Одет он был в какого-то потасканного вида рубаху с короткими рукавами и не менее потасканные закатанные до колен штаны. На голове смешная соломенная шляпа, кажется, поеденная мышами по краям. При жизни он был почти таким же тощим, как в посмертии, но без привычного свитера с высоким воротом, казался ещё тоньше. А вот выражение лица у него было грозное и недовольное. Хейт так с ходу не мог вспомнить, видел ли подобное раньше. Хейт послушно разжал пальцы, и странная девка рухнула, приминая колосья. Не закашлялась, значит, точно мертвячка, пусть и тёплая. Ручеёк же явно не ожидал, что так легко получится, поэтому выдавил что-то вроде сконфуженного «оу», но грозное выражение утратил лишь на пару мгновений. — Рожь собирают уже, а вы её мнёте, дурные совсем? Хейт покивал. Ручеёк очень странно на него посмотрел. Хейт же думал, что с ним делать. Тот его не узнавал, так что вроде как не был его Ручейком. А если бы был? Хватать и бежать не вариант, потому что абсолютно непонятно, куда бежать-то. — Ты так точно дурной, кто же в полдень ещё и в такую жару в поле выходит? Ещё злишься, что на тебя полудница напрыгнула. Ты и без неё красный весь. — Ручеёк с тем же недовольным видом, с каким говорил, снял с головы шляпу и нахлабучил на Хейта. — Думать же надо, что делаешь! Пошли за мной! Ручеёк развернулся и пошёл, осторожно раздвигая колосья так, чтобы не сломать. Хейт потянулся за ним, глядя на тыльную сторону шеи и чуть открытый воротом верх спины. Настоящий Ручеёк их никогда не показывал, явно стеснялся того, что они прозрачные. А Хейту всегда было интересно посмотреть, как оно выглядит. Там только кожа просвечивает? Типа просто мясо и мышцы видно? Или до внутренних органов? Или они тоже прозрачные и видно только кости? Но у этого Ручейка всё было по-человечески скучно. Хейт раздвинул в стороны колосья, заметив, что все они усеяны чем-то чёрным, словно грязь налипла и присохла. — Она правда у нас смирная, — заговорил Ручеёк, — местной девчонкой была, но померла от солнечного удара в поле, вот теперь других гоняет, чтобы не бродили и не зарабатывались. Иногда шугануть может, но так что, сразу за горло хватать, что ли? Даже не разобравшись? Ты чего злой-то такой? Ты кто вообще будешь-то? Откуда? — Издалека, — отозвался Хейт. — Видно, что нездешний. Бледный жуть. — Куда мы идём? — спросил Хейт, давая себе время подумать над ответом. Не говорить же: «Я пришёл из будущего, где ты мавка». Ручеёк, может, от такой новости и откинется. Вот это временная петля образуется, конечно. — Ко мне домой, — ответил Ручеёк так, будто это было очевидно. Тон его уже растерял даже остатки строгости. — Ты всех нездешних к себе тащишь? — А у нас чужие не ходят. Даже нежить из местных в основном. Неинтересно как-то. Неубранная часть поля закончилась и началась вспаханная. На горизонте показалась деревня, окружённая лесом. — А ты всё-таки кто и откуда? Одет как-то странно. Ты, часом, не из этих, иноземных? — Обычно, когда люди произносят что-то такое, в их голосе ясно звучит: «Вали туда, откуда взялся», но в случае Ручейка это было: «Ура, гости!» Хейт с абсолютной ясностью осознал: даже смерть не смогла выбить из него характер игривого ласкового щенка. — Из них. — О-о-о, — протянул Ручеёк с трепетным придыханием и начал бросать на Хейта любопытные взгляды в два раза чаще. — Не поляк? — Нет, — усмехнулся Хейт. — Сильно дальше. — О-о-о, — протянул Ручеёк с ещё более восторженным придыханием. Хейт попытался вспомнить всё, что Ручеёк когда-либо говорил о местной магии, вышло не очень много, но одну важную деталь вспомнить удалось. — Я чёрт, — уверенно заявил Хейт, и Ручеёк тут же сбился с шага, резко развернулся, а потом ткнул в его сторону сложенными плюсиком указательными пальцами. Хейт непонимающе на него уставился. — Это что? Плюс один? Или типа так в древности реакции ставили, пока мессенджеры не изобрели? Что? — Это крестное знаменье, — немного обиженно пояснил Ручеёк, — оно чертей отгоняет. — А, — Хейт ткнул в центр пальцем. Руки в ручейка были непривычно горячими. — Я неместный чёрт, поэтому на меня не работает. — Или всё потому, что я некрещёный, — грустно вздохнул Ручеёк, отпуская руки. — А что на тебя работает? — Я совсем тупой, что ли, чтобы рассказывать? — Не знаю. — Ручеёк пожал худыми плечами. — В сказках черти несильно умные. — Это ваши неумные, а я ух-х-х, — всё слилось в неясный хрип, потому что Хейта снова повело от жары, потянуло рухнуть лицом в сухую землю. — Ясно, на тебя жара действует, — заключил Ручеёк, поддерживая его за плечи, — пойдём тогда скорее. О том, что минуту назад Ручеёк хотел его изгнать, Хейт решил не напоминать. Видимо, природная доброта пересилила желание играть в изгоняющего дьявола. Ну и Хейт всё-таки иностранный, пусть и чёрт. Горячая ладонь Ручейка стиснула его руку, и он уверенно потащил Хейта за собой. — Хочешь, буду тебе служить? Будешь ведьмам и колдунам на сходках хвастаться, что у всех черти местные, а у тебя импортный. Через пару сотен лет вообще санкционный. — Какой? — непонимающе переспросил Ручеёк. — Доживёшь — узнаешь, — многообещающе оскалился Хейт. Ручеёк, слишком не вовремя обернувшийся, чуть-чуть поёжился. Они обошли деревню кругом, стараясь не приближаться к домам, проходя по самой кромке, обнимающего её леса. Хейт бы спросил, почему не идти напрямик, но слишком хорошо знал ответ: прямые дороги не для тех, кого считают изгоями. Приносящими беду. Колдунами. Ему самому родители говорили держаться от поселения подальше. Не играть с местными детьми. Дети могут быть добры, но за ними придут взрослые, которые посчитают, что ты хочешь заманить их драгоценных чад в лес и сожрать. Хейт бы мог. Кто-то говорил, что, таким как он, человеческое мясо предаёт сил, Хйт не стремился узнать, правда ли это. Он в целом никогда не любил вкус крови. Дом, в котором жил Ручеёк, оказался кривоватой избушкой на отшибе. Он стоял в отдалении от деревни, жался к лесу и замер, покосившись, словно отшатнувшись от других домов. К моменту, когда они дошли, паника, нахлынувшая от осознания, что от этой жары никуда не дется, немного утихла, превратившись в фоновое: «Да я же тут умру». Шляпа несильно помогла. Поэтому в дом Ручеёк его разве что не втащил. — Какой-то он хилый для чёрта. Хейт встрепенулся, услышав чужой голос сквозь звон в ушах. Он упустил момент, когда его успели усадить на лавку. Внутри, к слову, было нисколько не прохладнее, ещё и удушливо пахло свежесрезанными травами. С трудом подняв голову, через чёрно-зелёную пелену в глазах Хейт смог рассмотреть лицо немолодой женщины с седеющими волосами. — Бабуль, не обижай его, он же нездешний, — встал на его сторону Ручеёк. — Все черти нездешние, — уверенно заявила женщина. Видимо, та самая бабушка Ручейка, которая умирала, да не померла, и «передала» ему дар. Хейт представлял её как-то старше. Она же выглядела бодрой, высокая крепкая фигура не горбилась, волосы едва тронула седина, морщинки вокруг глаз разбегались солнечными лучами, не портя природную красоту. От неё буквально веяло здоровьем. От самого Ручейка тоже. Пусть он был почти таким же стройным, сейчас скорее исхудавшим, как в своём облике мавки, но здоровый цвет загоревшей кожи и ставшие более мягкими и человеческими черты лица сильно его меняли. — А он заграничный! — Полак, что ли? — спросила женщина уже у Хейта. — У вас нездоровая фиксация на поляках, — ответил он. — Он откуда-то дальше, — пояснил Ручеёк, — поэтому так странно разговаривает. Говорит, что хочет мне служить. — И зачем это? — женщина недоверчиво сощурилась. — Чтобы потом забрать тебя с собой, — сказал он, посмотрев в серые глаза Ручейка. — В Ад? — Эти самые глаза тотчас расширились. В унылый приют, где ты полумёртвая мавка, вынужденная пить кровь, чтобы не умереть окончательно. Для Ада всё же слабовато. — На север. — И зачем тебе это нужно? — Испуг прошёл, теперь Ручеёк выглядел заинтересованным. «Чтобы смотреть, как ты удивляешься количеству снега, как тянешься лепить снежки руками, а потом растираешь пальцы, чтобы согреть. Чтобы смеяться над тобой, когда ты окончательно замёрзнешь. Чтобы видеть, как искрятся твои глаза. Чтобы закутать тебя в меха и усадить перед огнём. Чтобы рассказывать тебе о моих давних-давних предках, которые ходили по земле вместе с асами и были равны им», — всего этого Хейт не сказал, потому что на самом деле всё равно не смог бы отвести Ручейка на север. Лишь забрать его отсюда. Из места, где с ним случится что-то ужасное. Из места, где он почему-то умрёт. Умрёт так страшно, что потом не захочет об этом рассказывать. — Просто хочу. — Ты словно свататься пришёл, — усмехнулась бабушка ручейка, имени которой Хейт до сих пор не знал. — Он тебе не девка. А даже и будь девкой, всё равно бы не пойми за кого не отдала бы. Особенно за чёрта. — Я согласен, — вдруг сказал Ручеёк, и Хейт с его бабушкой посмотрели на него одинаково удивлённо. — Если призовёшь дождь и излечишь всех от болезни, то можешь делать, что хочешь. Забрать душу в Ад или меня на север. — Да что ты такое?.. — начала женщина, но осеклась, отпрянула в сторону. Хейт же поднялся с лавки быстрым грациозным движением, точно хищник, почуявший кровь, изготовившийся перед прыжком. В светлой небольшой комнатке стало темнее, холоднее. Хейт точно бы почуял — хороший момент, колдовской момент. И магия забурлила под кожей. И тень его разделилась на несколько частей, извиваясь под ногами гибкими хвостами. Когти удлинились сами собой, зубы заострились, блеснули оскалом волчьей пасти. Он шагнул к Ручейку ближе, тот не отшатнулся, не отстранился даже. Поднял голову, твёрдо глядя на Хейта чуть снизу. Хейт видел отражение собственных алых глаз в его глазах, серых и решительных, с отблесками колдовской зелени. — А если я правда страшный демон, съем тебя живьём и утащу душу в Ад? — Хейт посмотрел на Ручейка всей своей тьмой, кровавыми лунами глаз, холодом Йольских ночей. — Если это спасёт мою деревню, то ладно. — А если я буду сдирать с тебя живого кожу, запекать раны на огне, отрывать от тебя по кусочку? — спросил Хейт, наклоняясь к самому уху, щёлкая около него клыками. — Главное — спаси всех. Хейт коротко усмехнулся. Потянулся, перехватывая пальцами его запястье. — Каким был жертвенным дураком, таким и останешься, — сказал он и полоснул когтем по его ладони. Ручеёк не вздрогнул ни тогда, ни тогда когда Хейт широко лизнул рану, пробуя на вкус его совсем живую, совсем человеческую, наполненную магией кровь. — Теперь будешь моим, до самой души и костей. — Не раньше, чем больные излечатся, а на землю упадёт дождь, — напомнил Ручеёк. — А до тех пор ты мне служишь. Хейт покорно склонил голову. Дело оставалось за малым.

***

— Просто чтобы ты знал — ты конченый придурок. Тупой, как грёбаное сгнившее полено. У тебя сколько извилин? Одна? Та, что полушария разделяет? — шипел Влад, таща Дару за руку. Его ледяные пальцы вонзались в кожу так сильно, что было больно. Наверняка на коже останутся следы от его ногтей. — Или, может, у тебя вообще нет головного мозга, только спинной? — Может, — как эхо отозвался Дару. У него в голове всё плыло. Отзвуки песни иеле всё ещё стояли в ушах. Их белые руки, гибкие, тонкие, как ветви плакучей ивы. Белые одежды, как похоронные саваны. Чёрные волосы, как водоросли, оплетающие, тянущие на дно. Чёрные глаза, как провалы в болотную воду. И лица. Красивые, холодные и злые. С широкими обольстительными улыбками. С тоской и голодом во взгляде. Он почти видел, как их ноги скользят по траве, едва касаясь. Как она чернеет, обугливается и каждый их невесомый шаг остаётся на земле выжженным пятном. — Не молчи только, иначе я решу, что ты реально последних мозгов лишился, — беспокойство в голосе Влада всё же перекрыло злость. Видевший, как иеле танцуют хору по весне на зелёных холмах, сходит с ума. Он не может больше сказать ни слова, не может думать ни о чём, кроме белых рук и белых ног, белых одежд и чёрных волос. Голосов и песни. Чёрных сожжённых трав. Дару видел и слышал. Он не сможет забыть. Не сможет забыть знакомого лица и знакомого голоса. — Не скажешь чего-нибудь сейчас же, я тебя ударю, — предупредил Влад. Вышло скорее нервно, чем угрожающе. — Чего-нибудь, — послушно сказал Дару. — Придурок. Ещё часть пути прошли молча. Влад злился или делал вид, что злился, а Дару чувствовал себя слишком странно, чтобы нормально просить прощения. Всё его сознание концентрировалось лишь на том, чтобы не упасть, зацепившись ногой за какой-нибудь торчащий из земли кривой корень. Хорошо, хоть луна светила достаточно ярко, чтобы можно было разглядеть, куда ступаешь. — С хера ли тебя вообще понесло к иеле? — наконец спросил Влад. — То есть ты наивный, конечно, но не настолько же. Или ты подумал, что раз я такой добренький, то и они тоже? Бесплатный урок танцев тебе устроят? Большую часть монолога Дару прослушал. В голове родной голос всё ещё выводил слова знакомой с детства песни. Поэтому он ответил только на первый вопрос: — У одной из них было лицо моей матери. Дару даже удивился, как это такая длинная фраза сложилась так легко. Ему казалось, что он наглотался снотворного, и его сознание вот-вот выключится. Как экран смартфона. Раз, и всё. — Твою ж… — Влад проглотил остаток ругательства. — Это правда была она, или тебе только показалось? В смысле она… — Утопилась. Почти год назад. Её отец довёл. Слова капали, как вода, через край ванны. Одно за другим, одно за другим. Капля по капле. Собирались в лужи. Дару стоял на пороге и смотрел на эти лужи, расползавшиеся по белому кафелю. Рука, свешивающаяся с бортика, тоже была белой. И ледяной. Дару почувствовал, что его замутило. На языке ощущался вкус гнилой воды и тины. — А твой отец — конченый мудак, да? — Влад усмехнулся. Горько и зло. — Конченее некуда. Влад снова замолчал, но Дару даже сквозь пелену своего полусна чувствовал, что он хочет что-то сказать. Что-то не слишком приятное. — Дару, послушай, — начал он. Такой неуверенный тон был для Влада почти неестественным, — это всё равно уже не она. Она тебя не вспомнит, не узнает. В ней слишком много отчаяния, боли и злости. От хорошей жизни немёртвыми не становятся и с иеле не танцуют. — Я знаю, — проговорил Дару через силу, болотная муть будто склеивала ему губы. — Я знаю. Просто она пела… и я подумал… мне показалось. Забей. Неважно. Я знаю. Влад вдруг остановился, развернулся и с силой встряхнул Дару за плечи. Его голова безвольно мотнулась и снова упала вниз на грудь. Мысли будто заволакивала болотная ряска. Влад обхватил руками его лицо и заставил посмотреть ему в глаза. Во тьме они горели призрачным светом, таким же синевато-белым, как луна. — Она бы не хотела, чтобы ты умер из-за неё. Сейчас она просто не понимает. Дару кивнул. — Поклянись, что больше не пойдёшь туда. Вообще больше в лес без меня не пойдёшь. Дару снова кивнул. — Нет. Давай словами. — Клянусь. — Вот и умница. Влад улыбнулся, тепло, но устало. Вид у него был, ну… ещё более мёртвый, чем обычно. Всё же, наверно, чтобы распугать иеле он потратил слишком много сил. — И я тоже конченая тварь, если ты не понял. — Влад сжал его руки крепче. — Такой хуйни тебе наговорил. Ранил. Я… Я правда ужасный, я… — Ты извиняешься, — подсказал Дару. — Очень сильно. — Он никогда не видел Влада настолько беззащитно виноватым. Надеялся, что его память сохранит это. — Я тебя не прогоняю, только если сам захочешь уйти. — Не хочу. — Дару попробовал улыбнуться и надеялся, что у него вышло. — И я понял, что ты просто сказал не подумав. Кажется, Влад смутился. По крайней мере, глаза почему-то отвёл. — Умный какой. Я всегда говорю, не думая. Можешь ругаться на меня за это. Я и сейчас на тебя ору, чтобы ты хоть как-то в чувство пришёл. — Я почти там, — заверил его Дару. — Отлично. Дойди туда, пожалуйста. А ещё домой и спать! — провозгласил Влад и снова потащил Дару за собой. Слово «домой» было таким странно приятным.

***

Половину дороги Дару пришлось почти тащить. В какой-то момент он начал сбоить, его сознание будто теряло связь со спутниками, обрывало прямое подключение к космосу, и Дару пропадал. Тогда Влад орал на него, тряс за плечи, пару раз даже порывался ударить по лицу, но побоялся не рассчитать силу и выключить его совсем. С иеле он силу уже не рассчитал. Слишком разозлился. Чтобы их припугнуть, хватило бы и куда меньшего. Нет, конечно, после такой наглядной демонстрации силы, они к Дару не полезут. «Но давай честно, королева ты драмы, не обязательно было устраивать грёбаное самосожжение. Дару бы правда не оценил». Теперь он сам тащился буквально из последних сил. А тут ещё Дару. Полублаженный, полуобдолбанный после такой культурной программы. И ведь Влад злился не на него. На него он просто орал. Не на иеле даже, это их природа, глупо злиться на ветер за то, что он дует тебе в лицо. Влад злился на себя. Если бы поутру на полянке в лесу валялись бы обглоданные кости Дару, виноват был бы Влад. Потому что он придурок безответственный, который правда не следит за тем, что говорит, и не думает, как это может сказаться. — Когда ты молчишь так долго — это так стра-а-анно, — протянул Дару. Он уже почти висел на спине Влада, а сам Влад пытался затащить их обоих на лестницу. Глупо было начинать. Стоило свалить его где-нибудь на диван в гостиной на первом этаже. Но эта идея почему-то пришла в голову, только когда половина лестницы уже осталась позади. — Обещал прийти в чувство, а у тебя вместо этого новый виток пошёл, — с трудом выдохнул Влад, взбираясь на очередную ступень. Почему он до сих пор не поставил в этом доме лифт? — Новый виток чего? — Вот и мне бы хотелось понять. Пляска иеле вводила человека в сильнейший транс, дарила красочные галлюцинации, а потом швыряла его сознание об реальность, как стеклянную бутылку о бетонную стену. Дару не видел её до конца, так что в целом легко отделался. К утру должно было отпустить. С первыми петухами, ага. — Спасибо, что спас меня. Кажется, у Дару на пару мгновений разум законнектился с телом. Он даже попробовал сам переставлять ноги. Но соединение было быстро потеряно, и он чуть не повалил на пол их обоих. — Одним спасибо не отделаешься, — пообещал ему Влад. Он надеялся, что выйдет угрожающе, но, наверное, вышло просто недовольно. — Я отработаю. — Дару перешагнул через пару ступенек, но очередной дисконнект чуть не заставил его завалиться назад. — Надеюсь, натурой. — Владу пришлось вцепиться в него, обхватив руками, и спешно ловить баланс. — У тебя так сердце колотится, — меланхолично заметил Дару, пялясь в потолок. Его собственное, кстати, билось медленнее, чем должно бы. — Просто у меня их два и у обоих аритмия, — прошипел Влад, затаскивая Дару на последнюю ступень. Дару встал как вкопанный и не затаскивался. — А ещё я дико зол на тебя. — Влад посмотрел на него сверху вниз, с высоты разделявшей их ступени. — Ты меня на баб променял. После всего того, что между нами было. — Так не было же ничего, — отозвался Дару, когда Владу всё же удалось затащить его в коридор. Новый виток явно принёс с собой апатичность. Это Владу не нравилось. — Тогда сейчас будет! Он кое-как открыл дверь, чуть ли не на руках затащил Дару в комнату и свалил его на кровать, как мешок с картошкой. Впрочем тому было плевать. У Влада гудели руки и ноги. Болели спина и шея. В голове немного мутилось, словно полубред Дару как-то добрался и до него. Он стоял и чувствовал себя просто до омерзения живым. Это было всё. Вот прямо совсем всё. Край. Он переполз через ноги Дару на свободную часть кровати и рухнул лицом в подушку. — Я хочу умереть, — сообщил он то ли подушке, то ли Дару, то ли Вселенной в принципе. — Ты уже, — педантично заметил Дару. — Мне нужна более окончательная фаза смерти. Хочу умереть насмерть, — оторвать лицо от подушки всё же пришлось, дышать через неё было тяжеловато. А задохнуться из-за собственной лени — ну такая себе смерть. Даже на премию Дарвина не потянет. — А как ты умер, ну когда не насмерть? У Дару было очередное просветление, его медово-карие глаза смотрели осмысленно, хоть и устало. Он сонно моргал, но почему-то всё равно держал себя в сознании. А Влад лежал и пялился на него, не понимая, почему его сердце до сих пор колотиться так сильно, что ему даже больно. — Тащил пьяного в хлам друга, упал, надорвал спину, не смог подняться, и мы замёрзли в канаве. — А друг куда делся? — Переродился оборотнем и убежал в леса. Вот так и теряют друзей. — Соболезную твоей утрате. — Дару разблокировал в себе новую эмоцию: наигранное сочувствие. — Но я никуда не убегу, — и искренние обещания. Слишком проникновенные, чтобы не хотелось сбить настрой: — Ты сейчас даже от черепахи не убежишь. Почти как в том парадоксе с Ахиллом. Почему-то Владу показалось, что они сейчас так же близко и невыносимо далеко друг от друга. — А сколько тебе? Ну суммарно. Только честно. Ни за что не поверю, что тебе больше сотни. Дару прикрыл глаза как-то слишком надолго, но только Влад расслабился, понадеявшись, что ему не придётся отвечать, как они тут же распахнулись, требовательно смотря на него. Большие и добрые, вечно немного грустные. Такие бывают у бездомных собак и таких же бездомных брошенных людей. Людям с такими глазами совершенно невозможно врать. Это почти нечестно. — Подожди. Я понял. — Дару улыбнулся уголками губ. — Так давно тебе семнадцать? Влад, не удержавшись рассмеялся в кулак. — Уже да. — Он сверкнул клыками. — Лет… восемь, наверное. Плюс минус. Я правда не помню. Просто у таких, как я, фазы взросления несколько иначе проходят, цифры мало что значат. Но сейчас я не объясню. Дару кивнул, принимая такой ответ, и они чуть не стукнулись лбами. Он завозился, пытаясь устроиться поудобнее, случайно пихнул Влада ногой, но ему было лень даже возмутиться. Он ощущал своё тело полностью выточенным из мрамора, тяжёлым и неподвижным. Наверно, так чувствует себя окоченевший труп. Ну если бы он чисто гипотетически мог чувствовать себя хоть как-то. Дару перестал возиться, наконец улёгся, попытался сдуть прядь волос, лезшую ему в лицо, не вышло. Он скосил взгляд на руку, будто ожидая, что она сейчас сама поднимется и всё сделает, но она и не подумала сдвинуться с места. Зато поднялась рука Влада. Он убрал его волосы, позволив себе зарыться пальцами в каштановые кудри. Волосы были мягкими, их хотелось бездумно перебирать. Дару всё равно не в адеквате, может быть, даже и не вспомнит ничего. Хорошо, если не вспомнит. — У тебя руки холодные, — пробормотал Дару. — Конечно, я же мёртвый. — Влад провёл большим пальцем по шраму под правым глазом Дару. Тонкому, острому, как полумесяц. — Откуда у тебя шрам? Дару через силу приоткрыл глаза. Влад убрал руку, положил её себе под голову. Пальцы теперь казались тёплыми. — Об угол стола ударился, когда отец толкнул. Он маму бил, я полез. Мне, кажется, девять было. — Если я его когда-нибудь встречу, голову отгрызу, — пообещал Влад. — Не надо, — Дару сонно потёрся щекой о подушку, — не хочу, чтобы ты пил его кровь, она, наверно, гадкая. — Какой ты заботливый. — Влад улыбнулся. Его тоже клонило в сон, хотя обычно в это время у него пик активности и рабочий процесс в разгаре. — Хорошо, что ты есть, — неожиданно для себя самого произнёс он, от усталости совсем перестав себя контролировать. Подумал немного и решил, что ладно. Правда хорошо же. Что Дару не умер в этой его проклятой семье, рассёк об угол стола не висок, а скулу. Не вскрыл себе вены. Не утопился в ванне. Не наглотался таблеток. Оказался в этом лесу, чтобы полностью перевернуть жизнь Влада, привести её к какому-то более правильному состоянию. — Не девайся никуда, пожалуйста. Живи долго. Сотню лет или даже больше. Вообще никогда не умирай. Пожалуйста-пожалуйста. — Я стараюсь, — вздохнул Дару. — Но как-то плохо выходит. Хотя мне начало нравится. Влад улыбнулся. Начало нравится ему жить. Втянулся наконец-то. — Думаешь, на меня так легко иеле повлияли из-за того, о чём Ива говорила? Из-за того, что у меня вообще никакой магической защиты? — Сейчас я вообще не думаю, — честно ответил Влад. — А потом ты меня зачаруешь? — Это правда не лучший выход. — Влад не удержался и ещё раз потрепал его по волосам. — В крайнем случае — да. Но я поищу другой способ. Влад позволил тяжёлым векам опуститься, надеясь, что уснёт, а когда проснётся, на него снизойдёт озарение, но снизошло оно не на него: — Слушай, — голос Дару вырвал его из сонного омута, куда Влад почти рухнул. — Как тебя всё-таки на самом деле зовут? Глаза открывать не стоило. Он снова встретился с этим взглядом, слишком открытым, слишком готовым поверить. Все ложные имена разлетелись, рассыпались пеплом и пылью. — Сначала поклянись, что никому не раскроешь тайну моего истинного имени. Дару протянул что-то невнятное, с трудом подавил зевок, а потом, собрав оставшиеся силы, проговорил: — Я, Дару, клянусь, что никогда не раскрою тайну истинного имени… — Ионела, — выдохнул он, чувствуя, как звуки собственного имени теплом прокатываются по языку. — Ионела, — повторил Дару, засыпая уже окончательно. Ионел усмехнулся, подумал, что он точно конченый идиот, раз так легко раскрыл кому-то истинное имя. А раз он идиот, то… то и хорошо, идиотам многое можно. Он придвинулся ближе и коснулся губами шрама под правым глазом. Дару не проснулся. Если повезёт, он на завтра вообще ничего не вспомнит. А если не повезёт… что ж, Ионел в любом случае ничего не забудет.