Острее железа, горячее крови

Если кругом пожар

Я не хочу бежать

Я говорил с огнём

Мне ничего не жаль

Хочешь идти — пойдём

Я не вернусь домой

Там, за моей спиной

Вместо сумы — любовь

Вместо беды — покой

Вместо толпы — сам Господь Бог

Благословил этот поход

Дождём

Немного нервно «Пожар»

Глава 13 «Ворожба»

Тело больного содрогалось, скручивалось, словно он пытался вывернуться из собственной кожи. От него исходил такой стойкий смрад, что Хейту приходилось стоять у самой открытой двери, зажимая нос рукавом. Не помогало. Больной, мужчина лет сорока на вид, что-то бессвязно бормотал, изредка выкрикивая, что дрянная колдунка навела на него суроци и чертей своих напустила. Чёртом ему виделся каждый, кто пытался приблизиться. — Заваривай и выпивай ему, чем чаще, тем лучше, — сказала Ярина, бабушка Ручейка, которая, поколебавшись, всё же назвала Хейту своё имя. — Заваривать! — всплеснула руками женщина с исхудавшим и усталым лицом. — Воды нет, река пересохла почти, оттого что вы, колдуны проклятые, дождь затворили. Теперь только ходите да издеваетесь над простыми людьми, царя на вас нет! Хейт хотел сказать ей заткнуться, сама же позвала. Ярина хотела что-то возразить, но больной, изогнувшись на лавке так, что вот-вот должен был вывихнуть себе позвоночник, заорал особенно громко. В криках его снова смутно угадывались проклятья чертям и наславшей их ведьме. Ручеёк, до этого стоявший рядом с плечом Хейта, подошёл так неслышно, что этого никто и не заметил. Лишь когда он замер около больного, совсем близко, не страшась ни запаха, ни криков, Хейт перевёл на него взгляд, собрался оттащить, но остановился, не сделав и шага. Ручеёк положил ладонь на покрытый испариной лоб, накрывая и глаза тоже. В душной, пропахшей болезнью и смертью избе, вдруг стало свежо, точно у быстрого широкого ручья ранним-ранним летним утром, когда солнце ещё касается кожи ласково, сонно поднимаясь из-за горизонта. И лёгкая, зеленовато-синяя, полупрозрачная тень деревьев колышется на воде, ложится тебе на плечи. И ты стоишь, смотришь и дышишь медовым запахом диких трав, что щекочут босые щиколотки, распускаются крупными бутонами под ногами. И небо над головой такое высокое и одновременно такое близкое, что можно черпать ладонями, пить его стылую синь. И впереди ещё долгая-долгая жизнь, полная радости. Глаза Ручейка блеснули из-под светлых ресниц сине-зелёным, озёрно-лесным. Он стоял над больным, склонённый, печальный и тихий, точно скорбящий ангел. Тело мужчины расслабилось, дыхание выровнялось. Ручеёк облегчённо выдохнул и отнял ладонь, прижимая её к груди и распрямляясь. — Ты убил его! — завопила вдруг женщина, отмерев. Замахнулась рукой для удара. Ручеёк даже не отшатнулся, словно считал, что заслужил это. Женщина закричала снова, когда Хейт, поймав её за запястье, с силой завёл руку за спину, впился когтями в кожу. — Ты… ты кто? Что? — забормотала она, испуганно глядя на Хейта так, словно только заметила. — Тебе, я смотрю, руки лишние, раз так ими машешься? — Он сделал тон, насколько мог, мягким и оскалил клыки в улыбке. — Так, может, мне немого?.. — Он отвёл её руку сильнее, заставив жалобно застонать. — Прекрати, — тут же приказал ему Ручеёк. Именно приказал, коротко, жёстко, без намёка на просящую интонацию. Хейт разжал пальцы. — Воду возьмёте в озере, водяной вас не тронет, — сказал уже женщине, а потом схватил Хейта за руку и выволок прочь из чужой избы. — Почему ты позволяешь им так с собой обращаться? — спросил Хейт, пока Ручеёк тащил его через деревню. Люди то ли сидели по домам, то ли работали, то ли померли уже все к этим их чертям, но прохожих почти не попадалось. Зато те, что встречались, отшатывались, крестились, переходили на другую сторону дороги и плевали вслед. Экономили бы воду, идиоты. — Они устали и напуганы. Дождя нет уже больше месяца, колодцы пересыхают, ещё и болезнь эта… никто не знает, откуда она взялась, поэтому и думают, что мы наслали. — И какой вам от этого толк? Вы же сами мучаетесь, ещё и лечить их пытаетесь. — Колдуны злые не почему-то, а просто так. Только и могут, что красть и портить, — проговорил Ручеёк, словно бы повторяя чужие заученные слова. — И как много ты за свою нелепую жизнь украл и испортил? — Хейт влил в свой голос максимальное количество скепсиса. — Моя жизнь не нелепая! — в голосе Ручейка послышалась обида. — Лечишь тех, кто хочет закидать тебя камнями и обвинить в погодных катаклизмах, а потом ещё готов за это лечение по лицу получить. Пик нелепости. Они вышли за пределы деревни, но к дому не пошли, свернули на дорогу, уводившую к лесу и шедшую по самому краю поля. Он окружал деревню зелёной крепостной стеной, и Хейт даже отсюда чуял, что нежити там обитает достаточно, но в основном слабой, безобидной почти. Солнце продолжало иссушать воздух, так что пришлось натянуть дурацкую шляпу на самые глаза. — Они просто напуганы, — продолжил Ручеёк после недолгого молчания. — Нельзя винить людей за страх. — А тебя можно винить не за что? — Все знают, что злые корчи насылают колдуны и колдунки, дожди тоже они запирают, если это не мы, значит, какие-то другие. Если бы Ручейку платили за умение обвинять во всём себя и оправдывать других, он бы озолотился. Хейт посмотрел на его пальцы, сжимающие запястье. Потом перевёл взгляд на качающиеся колосья ржи, но тут же отвернулся. — Засухи просто случаются. Иногда их вызывают Воплощения ненастий, но их даже необязательно кому-то призывать, они проходят, куда хотят. А то, что ты называешь «злыми корчами» — просто отравление спорыньёй. — Чем? — Ручеёк замер и обернулся. Хейт показал на ржаные колосья с мерзкими чёрными наростами. — Они ядовитые?! — Изумление в голосе Ручейка было столь глубоким, словно Хейт поведал ему, что воздухом дышать вредно. — Но это же хорошо, когда уродилось больше, чем сажали! Тут должен был появиться Ручеёк из будущего со своими извечными поговорками и сказать, что бесплатный сыр бывает только в мышеловке. Сам же Хейт просто в голове уложить не мог, как эта чёрная дрянь, буквально всем своим видом вызывающая тошноту, могла казаться кому-то съедобной. Даже смотреть в её сторону было мерзко. Хейт привык видеть чьи-то вывернутые внутренности, но это… он понятия не имел, почему спорынья казалась ему настолько отвратительной, но фу. — И я тоже ел тесто из такой ржи, ничего со мной не было. — Ручеёк посмотрел на него с сомнением. — Даже если стеклоочистителя глотнёшь, с тобой ничего не будет, — фыркнул Хейт, но ответом был очередной непонимающий взгляд. О боги. Хейт не думал, что он настолько приспособился к современному миру, что просто не мог уже обходиться без подобной лексики. Древние предки должны были смотреть на него с осуждением. — Короче. Тебя сложновато убить, потому что ты маг и, судя по всему, очень сильный. — С чего ты взял? — Ручеёк похлопал на него огромными серыми глазами. — Ты отнял чужую смертельную болезнь касанием меньше, чем за минуту, и, видимо, не в первый раз. — Не все так могут? — Вид у Ручейка почему-то был такой, будто Хейт его ругает. Хотя, вероятно, у Хейта был тон «что ты, придурок, делаешь?!» — Почти никто так не может. — Это было, честно говоря, грёбаное чудо по меркам грёбаной магии. Ручейку не понадобилось ни ритуалов, ни зелий, ни духов-покровителей, ни накопленной энергии. Он выдернул из чужого тела смерть, точно застрявшую занозу, и даже толком не устал. Кажется, у него болела рука, по крайней мере он продолжал прижимать её к груди, но и только. — Скольких ты так излечил? — Я… ну… — Ручеёк вдруг замялся, потупил взгляд, — плоховато считаю. В голове путается всё. — Он отпустил запястье Хейта и показал ему ладони с растопыренными пальцами. — Больше. Но я только самых тяжелобольных. Хейту показалось, что его хватил второй солнечный удар. Показалось, что солнечный луч огрел его по затылку, словно дубинкой. Сила магов росла пропорционально практике и знаниям. Чем ты образованнее и чем больше тренируешься, тем сильнее. Ручеёк же даже считать толком не умел, а судя по его рассказам, магией ему заниматься не давали. Физиологию тоже стоило брать в расчёт. Маги вечно голодны и много едят, в основном оставаясь худыми, потому что, пропуская создавая и преобразовывая энергию магическую, тратишь и физическую тоже. Много. Хейт помнил по себе, когда его, посадив на магическую цепь, кормили вроде бы достаточно для обычного человека, он всё равно изнемогал от голода и готов был объедать кору с деревьев, грызть кости, хоть кожу с ремней, только бы восстановить силы, потраченные из-за использования магии. Ручеёк же старался есть меньше, отдавая запасы бабушке. И всё равно он спас от смерти больше десятка человек, будучи истощённым и обезвоженным. Да сколько же природной силы в него было заложено? Он не чуял в Ручейке ни капли нечеловеческой крови, и всё же Хейт, потомок ванов, не смог бы тягаться с ним в магическом резерве. По крайней мере, сейчас. Тот Ручеёк, которого он знал, был куда слабее. «Что же они с тобой сделали? — едва не спросил Хейт вслух. — Что же ты сам с собой сделал?» Вероятно, ему предстояло узнать. — Чтобы не страдать от этих ваших «злых корчей» или как их там, — вернулся Хейт к предыдущей теме разговора, — достаточно не есть заражённое зерно. — Но у нас нет выбора. — Ручеёк сник. — И весна, и лето были ужасно жаркими и засушливыми, все запасы с прошлого года уже кончились, осталось только это. — Он махнул рукой в сторону поля. — Тогда все умрут, какая жалость, — протянул Хейт, скрещивая руки на груди. Ему было не жаль даже на одну миллиардную процента. — Давай не будем стоять на солнце, иначе откинусь уже я. — Да, конечно, — спохватился Ручеёк и, снова схватив Хейта за руку, словно он сам не смог бы догадаться идти следом, потащил за собой. Впрочем, Хейт не сопротивлялся, потому что… нахуй рефлексию, не сопротивлялся, и всё тут. Он не обязан отдавать отчёт во всех действиях. Никому ничего не должен. Даже себе. — Тебе не жалко даже детей? — спросил Ручеёк. — Они ведь вообще не злые и умирают первыми. — Это закон природы. — Но люди же не дикие звери. — Ничем не лучше. — Иногда так. — Ручеёк невесело усмехнулся. — Но я хотел бы быть лучше. — Ради чего? Они шагнули под лесные кроны, но прохлада не пришла. Вся та же удушливая жара, только теперь сильнее пахнущая пожухлой травой, животными и едва ощутимо зацветающей стоячей водой. — А разве ты хочешь быть как те, кто сделал тебе больно? Хейт сбился с шага, словно этот вопрос выбил почву из-под ног. — С чего ты взял, что кто-то сделал мне больно? С тех пор, как убили родителей, его никто не жалел. Ни их убийцы, что забрали его самого в рабство. Таскали на цепи и кормили хуже, чем собак, которыми травили для забавы. Ни тот человек, который убил похитителей и заставил Хейта довериться ему, а потом посадил на цепь и бросил. Ни Гулльвейг, которая с этой цепи спустила, только чтобы заставить служить себе и притаскивать в зубах существ, из которых выпивала магию. — Ты говоришь как тот, в ком очень много боли. — А ты говоришь, как грёбаный психолог. — Хейт скривился. — Как кто? О боги! Хейт чуть не взвыл в голос. Как люди в этой ебучей древности вообще разговаривали? — Психолог — это… типа как исповедник, но… без бога. — Хейт пытался. — Что-то из жизни чертей? О да, психология определённо от лукавого. — Типа того. Ручеёк почему-то улыбнулся. Бросил на него быстрый взгляд, едва повернувшись, будто пытаясь уловить что-то в глазах Хейта. — Я не хочу быть как те, кто делает мне больно. — Я тоже, — отозвался Хейт, — я хочу быть в сотню раз хуже, чтобы перегрызть им глотки и выжить. Если бы можно было обменять жизни всех жителей этой деревни на жизнь одного Ручейка, он бы сделал это, не задумываясь. Вот так он решает дилемму вагонетки.

***

— Пожалуйста, не прогоняйте и не топите людей, которые придут за водой, — попросил Ручеёк, глядя на обитателей озера щенячьими глазами. Одна из русалок смотрела на него очень недовольно. Та самая, которая пару минут назад познакомилась с Хейтом. Он, только увидев озеро, тут же подбежал к нему и, разведя в стороны тину, сунул голову в воду, не прошло и минуты, как тонкие девичьи руки впились ему в плечи и потащили вниз. Хейт же не шелохнулся, вывернул шею под неестественным углом и посмотрел в русалочье лицо, оскалившись острыми зубами. А потом впился ей в руку. — С чего это мы должны давать им нашу воду?! — возмутилась она. — Знаешь, — Хейт посмотрел на неё, продолжая дружелюбно скалится, — у тебя сейчас все пальцы на месте только благодаря ему. — Он кивнул на Ручейка. — Рекомендую его не расстраивать. Русалочья кровь гладкая на вкус, но я и руками справлюсь. — Мы собирались вежливо попросить, — возмущённо шикнул на него Ручеёк. — Ты собирался. — Хейт развёл руками. — И по моим меркам это вежливо. — Если мы отдадим немного, в этом же не будет ничего страшного, — осторожно проговорила другая русалка, с которой Хейт уже был знаком в будущем. Пока они шли, Ручеёк успел рассказать, что одна из русалок, Купава (ироничное имя), утопилась из-за того, что не хотела выходить замуж насильно, а другая, Анка, из-за обвинений в ведьмовстве. Честно говоря, Хейт разделял позицию той, что предлагала оставить всех умирать от обезвоживания, но он уже назвался чёртом Ручейка, так что был вынужден его поддерживать. А ещё он не имел привычки соглашаться с теми, кто на него напал. Кроме Щегла и Роза. Они в целом ничего, если не брать в расчёт излишний гей-драматизм. Ну, и формально это они со Сколь напали первыми. — Дай им волю, они всё озеро вёдрами вытаскивают! — всплеснула руками Купава, кутаясь в волнистые светлые волосы, точно в плащ. — Оно и так пересыхает. Окончательно умереть захотела? И забыла из-за кого мы теперь такие. — А мне в целом нравится быть русалкой… — протянула Анка. Обречённый стон Купавы был скорее похож на вой раненого животного. — Они пробовали лить воду на наши могилы? — спросила Анка, внимательно глядя на Ручейка. Он обречённо кивнул. — Может, дело в том, что утопленник тоже должен хотеть, чтобы пошёл дождь, а ты не хочешь? — Теперь она смотрела на подругу. — Поверь, я очень хочу, чтобы пошёл дождь, не ради них, но ради нас. — А реку пахали? — не унималась Анка, Ручеёк лишь продолжал кивать. — Ещё крали гладышку из соседней деревни, да в колодец кидали. Тоже ничего. — Может, надо было оттуда красть, где дождь идёт? — Ещё знать бы, где это. — Но что-то точно можно сделать! — Дождь не пойдёт, — голос, раздавшийся из-под толщи воды, заставил всех затихнуть. Глухой, булькающий, не мужской и не женский он накатывал волнами, словно доносился вместе с течением. Вода пошла кругами, приподнялась куполом, и из неё показалось сначала нечто зелёное, похожее на пучок водорослей, затем голова с острым, вытянутым лицом, круглыми мутными рыбьими глазами без радужек и зраков, с горизонтальной щелью вместо рта. Сероватая, сине-зелёная кожа была покрыта тиной, точно россыпью веснушек. Местный водяной не утруждал себя человекоподобием, хотя Хейт ощущал исходящие от него волны силы и, наоборот, не чувствовал ни капли агрессии, что для водных существ — редкость. По опыту Хейта большинство из них те ещё твари, взять хоть Роза. Ручеёк не в счёт, потому что он совершенно особая категория, к которой относятся щенки, котята и плюшевые мишки. — Дождь затворил не человек, — продолжил водяной в повисшей тишине, даже сверчки стрекотать перестали. — Не нежить даже. Сюда пришло Воплощение засухи.