Острее железа, горячее крови

— А если… — Нет, — прервал Ручейка Хейт, когда они уже шли обратно. Водяной всё же согласился на то, чтобы деревенские брали воду из озера. «Всё равно долго это не продлится», — сказал он, и для Ручейка слова прозвучали обнадёживающе, а для Хейта — тревожно. День начал клониться к вечеру, но это не принесло ни капли долгожданной прохлады. Воздух остался таким же сухим и душным, мёртво-безветренным. Хейт чувствовал, как невозможность нормально дышать медленно сводит с ума, словно на него вновь надели ошейник. — Я даже не договорил. — Светлые, выгоревшие брови Ручейка сошлись на переносице. — Очевидно, ты хочешь сказать, — Хейт сделал голос значительно выше: — «А если я такой сильный колдун, то почему бы мне не призвать дождь?» Давай, скажи, что я неправ. Ручеёк нахмурился ещё сильнее. — У меня не такой противный голос. — Ровно так я тебя и слышу. — Тогда это ты тут на уши тугой. Ого, он огрызаться умеет! — И почему нет? — продолжил Ручеёк. Они добрались до его дома, но внутрь не пошли, вместо этого Ручеёк потянул Хейта за собой мимо кустов смородины в длинную тень, что отбрасывал дом. — Переоцениваешь себя, — ответил Хейт, падая на узкую скамейку и прислоняясь спиной к толстым брёвнам. — Ты понятия не имеешь, что такое Воплощения. — Так расскажи, раз такой знающий. — Ручеёк скрестил руки на груди и внимательно посмотрел на него. Хейт же отвернулся, глядя на линию горизонта. Небо розовело, но не успокаивающе нежно, а тревожно. Делалось цвета разбавленной крови. Хейт опустил веки. — Я встречался с Воплощением стужи. Было не так уж много событий, которые внушали такой ужас, что он предпочёл бы забыть, но это одно из них. Зима в тот год началась рано, и никто не придал этому значения. Но ближе к Йолю, морозы стали делаться совсем невыносимыми, а метели бесконечными. Небо вечно было затянуто плотной пеленой, через которую не пробивалось и проблеска солнца или луны. Только снег, снег, бескрайний снег, грозивший замести дома целиком, похоронить их заживо. День едва был отличим от ночи. Казалось, что настоящие Сколь и Хати уже пожрали светила, и Рагнарёк подходит к миру тяжёлой поступью Фенрира. Те недели в памяти Хейта подёрнуты пеленой, ему кажется, что всё это время он только и делал, что трясся от холода и спал, кутаясь в шкуры и едва не залезая в очаг, огонь в котором не хотел разгораться в полную силу. В селении недалеко от их дома несколько семей победнее замёрзли насмерть в собственных домах. После этого родители стали ночами пробираться к людям, рисовать руны на их стенах, чтобы сохранить тепло внутри. Люди не были благодарны, они стирали знаки, когда замечали, думая, что они, наоборот, насылают холод. Если бы не боялись замёрзнуть насмерть по дороге, точно бы пришли, чтобы попытаться обвинить их во всём и убить. В один из дней мама принесла из леса замороженную тушу оленя, на котором не было ни единой раны. Она сказала, что тот замёрз насмерть, а ещё, что таких там целое стадо совсем недалеко от их дома. И ей кажется, что ближайшее озеро промёрзло до самого дна, и вся рыба там погибла. Хейт не был уверен, почему ему захотелось посмотреть на замёрзшее стадо, но он выбрался из дома, когда родители пошли в деревню обновлять гальдраставы, дождавшись перерыва в снегопадах. Пообещав себе, что он туда и обратно, Хейт выскочил за порог и, как мог быстро, понёсся к лесу. Тот стоял немой и застывший, голые ветви и еловые лапы покрыты наледью и инеем, белым болезненным узором, похожим на ожоги на коже. Лёд на иголках тихо позвякивал на вновь усиливающемся ветру, и больше не слышалось ни единого звука, ни малейшего проблеска жизни. Метель началась так внезапно и сильно, словно кто-то из богов стал сбрасывать снег прямо из Асгарда. Хейт вроде бы только зашёл в лес, но тут же понял, что едва видит дальше собственного носа. Но хуже того — он потерял ориентиры и не понимал больше, откуда пришёл. Следы замело, и Хейт просто побрёл назад, надеясь, что верно угадал направление. Присоединиться к стаду замёрзших оленей совсем не хотелось, но метель усиливалась, и Хейт понял, что его буквально сдувает с ног. Он брёл против ветра, не чувствуя ни рук, ни ног, лишь острую боль на щеках, в которые летели словно бы не снежинки, а острые осколки льда. Дышать было тяжело, лёгкие словно изнутри покрывались инеем, заполнялись снегом. В какой-то момент Хейт понял, что не сдвигается с места. Проваливаясь в снег по грудь, он не мог больше двигаться вперёд из-за ветра и усталости. В тот момент он с отчаянной ясностью осознал, что умрёт здесь, что его просто замурует в сугробе, он замёрзнет и задохнётся. Останется таким же обледенелым, как тела оленей, лежать и ждать весны, когда солнце наконец растопит его темницу и позволит зверям добраться до плоти. И именно в этот момент отчаяния Хейт увидел его. Воплощение стужи стояло метрах в десяти от него. Огромная тощая фигура, возвышающаяся над макушками деревьев. Хейт так и не понял, было ли оно закутано в плащ, или же метель обвивала его так плотно. А может, всё тело его было метелью и ветром, таким плотным, что огромная голова в виде оленьего черепа держалась на несуществующей шее. Череп медленно обернулся к Хейту, и в пустых глазницах будто зажёгся белый огонь. Воплощение приблизилось, наклоняясь, медленно-медленно, словно и время застывало тоже. Снег сыпал так часто, что небо невозможно было отличить от земли. Деревья вырастали из белой пелены и врастали в неё ветвями. А Хейт стоял, слыша голодное злое завывание ветра, пробирающегося в горло, лижущего изнутри его рёбра. Чувствовал, как сердце колотится всё медленнее, сковываемое льдом и ужасом. Чувствовал, как кровь замерзает прямо в жилах, как глаза начинают покрываться ледяной коркой. Чувствовал, как мучительно умирает, но не мог сделать и шагу. В тот момент, когда его вдруг выдернуло из снега, между ним и Воплощением стужи, оставалось метров пять, не больше. Хейт подумал, что его отбросило ветром, но ветер подхватил его на руки и прижал к груди, отчего мигом стало так тепло, словно к очагу пустили. — Хельм! — закричал «ветер» неуместно весело для того, за чьей спиной вырастало из сугробов Воплощение стужи, казавшееся Хейту воплощением смерти. — Я принёс тебе ребёнка! — Нам, правда, пора бы уже внуками обзаводиться, — столь же непринуждённо ответил тот, кого назвали Хельмом. Молодой широкоплечий мужчина с длинными золотыми волосами, заплетёнными в мелкие косы, взял Хейта с бережностью неожиданной для крупных ладоней, явно привыкших удерживать боевой покрытый рунами топор, висевший за спиной. — Рагнар, Хельм, будьте серьёзнее, — окликнул их кто-то, кого Хейт пока не мог видеть, но ощутил волну холодной, как безлунная ночь, силы, исходившую от него. — Воплощения сильны. — Я мог бы перегрызть горло асу, если бы всерьёз захотел! — отозвался тот, кто спас его, растягивая губы в весёлой и наглой клыкастой улыбке. Рагнар оказался ещё выше Хельма, пусть и тоньше, изящнее. Он был такой же светло-серый, цвета заснеженного неба, как и сам Хейт. Стоял, сверкая хищным золотом глаз и поводя плечами, как волк перед прыжком. Ветер трепал короткие серые волосы и рвал одежду, Воплощение стужи подходило всё ближе, а Рагнар смотрел на него как на добычу. Как на того, чью плоть вот-вот разорвёт клыками. Хейт тогда подумал, что хочет быть как он. Очень хочет. Третий говоривший наконец вышел вперёд, заставив Хейта испуганно вжаться в Хельма. Высокая, поджарая фигура, острые черты красивого лица, тёмно-тёмно синяя, как глубокая ночь кожа, а руки от ладоней до самых локтей белы, точно покрыты инеем, просвечивают сквозь тонкую, как звёздный свет, рубаху. Длинные чёрные волосы со вплетёнными в них бусинами и черепами мелких птиц колыхались на ветру. Чёрные глаза с белыми радужками спокойно смотрели на Воплощение стужи. Позже от родителей Хейт узнает, что это Йоль, хозяин самой долгой ночи и предводитель Дикой охоты. Ещё позже, встретив его второй раз в Ирландии, Хейт так же, как в детстве, припадёт к земле в благоговейном ужасе. А тогда Хельм мягко погладил его по голове большой ладонью и сказал: — Не дрожи так, всё уже хорошо. — И начертил несколько рун в воздухе над ним. Всё тело окутало живительное тепло, которое не стало ничуть меньше, даже когда его опустили в снег. — Потом всем будешь рассказывать, что видел Диких охотников в деле! — рассмеялся Рагнар и сорвался с места, оборачиваясь огромным волком. Без всякого страха он прыгнул на Воплощение стужи, метя в олений череп. Чуть не попал на рога, но Хельм метнул топор, ударивший по ним и заставивший всю фигуру пошатнуться. Рагнар же извернулся в полёте, вцепился зубами в призрачную шею и вырвал кусок плоти, обнажая белые кости, скрытые под мглой. Отскочил, отплёвываясь. — И как тебе? — перекрикивая метель, спросил Хельм. — На вкус как мороженый хаукарль, — отозвался Рагнар, не открывая пасти. Его голос просто раздавался словно бы изнутри огромного волчьего тела. — Такая же дрянь. — А мне нравится, — пожал плечами Хельм. — Оторву тебе кусочек. — Серьёзнее, — окликнул их Йоль. Без строгости или угрозы, в его ровном тоне вообще не слышалось эмоций. Он поднял ладонь, и ветер поменял направление, закрутился около огромной фигуры Стужи, начав клонить её к земле. Хельм же вновь метнул топор, неведомо как вернувшийся ему в руку. На этот раз лезвие глубоко застряло в черепе, прямо между рогов. По телу Стужи разбежались узоры рунических символов, горящих алым огнём. Чудовище раскрыло рот, издав ужасающий звук, похожий одновременно на треск ломающихся костей, и на волчий вой, и на стон ветра, трущего друг о друга ветви столетних деревьев. Рагнар вновь бросился на него. Бой длился и длился, Хейт сбился со счёту сколько раз Рагнар и Хельм бросились в атаку, отгрызая и отрубая всё новые и новые части от чудовища. Йоль же почти не вступал в битву, лишь поддерживал охотников. Хейт тогда подумал, что так же делали его родители, когда учили чему-то. После в голове промелькнуло, что ему хотелось бы стать столь же сильным, чтобы его тренировки заключались в уничтожении таких чудовищ. Небо окончательно почернело. Ночь Йоля длилась и длилась, Хейту казалось, что прошли годы, прежде чем Рагнар наконец ухватил Стужу за рога, пригибая к земле, а Хельм рубанул топором по оголившейся костяной шее. Тогда, стоило Рагнару дёрнуть, как череп отделился от тела. Ликующе взвыв, Рагнар обернулся человеком и вскрикнул огромный череп над головой. Несмотря на измождённый вид и полученные раны, он, да и Хельм тоже, выглядел как радостный щенок. Солнце поднялось из-за горизонта, трогая небо розовой дымкой рассвета так осторожно, словно кошка воду лапкой. Уже в следующее мгновение на Хейта налетели родители. Оказалось, место сражения было отрезано от остального мира силами Йоля, и они всю ночь прождали у барьера, ощущая за ним присутствие Хейта и надеясь, что он жив. Глаза у обоих были заплаканными. Они обнимали его, благодарили Охотников. Хейту же почему-то хотелось разрыдался, он теперь не помнил почему. Но вот то, как потом до самой весны, пока снега не сошли совсем, вскакивал от кошмаров, в которых Воплощение стужи приходило за ним, помнил отлично. Впрочем, тогда все его сны были тяжёлыми и тягостными, не приносящими покоя, и виной тому была уже не Стужа. — А Дикие охотники и сам Йоль — это не какой-то там деревенский паренёк. Они старше и опытнее тебя раз в сто. Они сильнее. Они всю жизнь проводят в охоте на чудовищ. Тебя нечто подобное сожрёт и не заметит, — подытожил Хейт. — Их как минимум было двое, не считая Йоля. — Нас тоже будет двое, — отозвался Ручеёк. — Ты слышал хоть что-то, кроме последней фразы? — Хейт стукнул его по лбу костяшкой пальца. Ручеёк ойкнул, отстраняясь и закрываясь руками. — Быстрее выполнишь условия соглашения, быстрее получишь мою душу. — Могу подождать, когда Воплощение насытится и уйдёт. У меня вагон времени. — У тебя что? Хейт застонал, закрывая глаза ладонью. Он позабыл язык своих предков. — Мы просто умрём, если сунемся к нему вдвоём. Тупо и бесславно. — Разве тебе не лучше, если я быстрее умру? Хейт отнял руку от лица, заглянул в глаза Ручейка, серо-зелёные, глубокие-глубокие. Глубже озёр, морей, океанов, глубже неба, что никак не могло пролиться дождём. Глубже тех чувств, что Хейт когда-либо к кому-либо испытывал. Заглянул и понял, что Ручеёк уже всё для себя решил. Не сейчас, а давным-давно, когда всё это было правдой, а не воспоминанием. Когда не было даже никакого «вдвоём». Когда никто не сказал ему, альтруистичному, жертвенному дураку, как Воплощения опасны. Хейт знал, что Ручеёк уже вышел к нему один на один, встал перед Засухой, перед испепеляющим её жаром. Она дохнула на него и иссушила так же, как и все ручейки в этих выжженных землях.

***

Проснулся Хейт от запаха гари и треска костра. Он не помнил точно, когда уснул. Здешняя жара всё время туманила голову, наваливалась сонной тяжестью. В душном воздухе, как в киселе, сложнее было двигаться, хотелось лежать, пережидая. Так что Хейт прикрыл глаза, сидя на той лавке в тени дома, на которой они с Ручейком говорили. Проснулся на ней же, но лёжа и без Ручейка. Костром пахло отвратительно сильно. Он наверняка уже давно разгорелся, странно, что Хейт не почувствовал его сразу. Сейчас же рванул на запах, надеясь увидеть, как полыхает ближайшая изба, а за ней сухая трава и соседний двор, и так пока всю деревню, весь этот мир не охватит огнём. Пожара не было. Огромный костёр был сложен на перекрёстке, точно между домом Ручейка и Ярины и остальной деревней. Алые языки поднимались к тёмно-бордовому небу, пытаясь опалить край наступавшей ночи. Силуэты людей, пляшущих вокруг сливались с их же тенями, казались изломанными смоляными чудовищами. Ручеёк стоял за забором, прислонившись к нему спиной, и смотрел на это всё с еле заметной тревогой. — А я надеялся, что деревня горит, — хмыкнул Хейт, прижимаясь к доскам рядом. — Нельзя так говорить, — отчитал его Ручеёк скорее рефлекторно, не отводя глаз от толпы. — Чертям только так и можно, — заверил его Хейт. — Я боялся, что они будут дом сжигать, — продолжил Ручеёк. — Что они делают вообще? — Ведьму палят, — бросил он, как нечто само собой разумеющееся. — Купальская ночь же. Хейт пригляделся, принюхался, пытаясь уловить запах горящей плоти. И он так спокойно об этом говорит? Защищать этих людей ещё потом будет? — Заживо? Она внутри? И при чём тут купание? Возможно, ему стоило слушать Ручейка из настоящего внимательнее, когда он трепался про свою драгоценную белорусскую культуру. — Нет, это… не по-настоящему. Ненастоящая ведьма, только костёр так называют. И Купальская, ну, в честь Ивана Купалы. В реке правда купаются, но суть не только в этом. Ещё нечисть разгуливается и ведьмы на шабаши собираются. — Ручеёк из настоящего развёл бы целую лекцию о метафорическом смысле и симпатической магии, этому же явно не хватало терминологии и приходилось мучительно подбирать слова. Возможно, сейчас он выплёскивал их так много, потому что раньше ему вечно недоставало. Ни слов, ни тех, кто мог бы их слушать. — А нас позвали на сходку? — Хейт весело скалился. — Нет. — Ручеёк мотнул головой. — Да и не хочу я. Там, ну… нечисть беснуется, злые чары творятся, стыд всякий, непотребства. — Пока неплохо звучит. — И Рогатого целовать надо. — Ручеёк скривился. — Так нет, — тут же отрезал Хейт. — Никого целовать ты не будешь. Всё остальное ладно, но это уже как-то слишком. Никто не имеет права покушаться на это невинное создание. Хейт за этим очень тщательно проследит. Смотреть на толпу молодёжи он тоже стал более пристально, потому что они стали громче, визгливее, то и дело норовили прижаться друг к другу, прикоснуться. Время от времени парочки отделялись от общей толпы и уходили в сторону леса, а в воздухе запахло каким-то крепким горьким алкоголем. Так что Хейт подозревал — непотребств без всяких шабашей хватает. — Ты так смотришь, потому что хочешь быть с ними? — вопрос вырвал странное неприятное чувство, словно бы оцарапал горло изнутри. Вообще, несмотря на худобу, которая ему скорее шла, чем портила, Ручеёк был красивым. С этими своими мягкими чертами, спутанными русыми волосами, сейчас отливавшими нежным, розоватым. С загорелой кожей, на которой проступали коричневые крапинки веснушек. С большими глазами, цвета вселенской печали. Взгляд замер на его губах. У мавок они тонкие, бледные, обескровленные, из-за того сейчас на контрасте казались полными, насыщенными цветом. Не бойся стольные его магии, в него бы часто влюблялись. Но сами виноваты, жалкие слабаки его и не заслуживали. Хейт почувствовал от этой мысли странное удовольствие. — Я всё ещё боюсь, что они попробуют сжечь дом, — отозвался Ручеёк. — Не люблю Купальскую ночь, мне всегда неспокойно. Внутри будто кровь кипит. «Одна из переломных точек года», — подумал Хейт. Время, когда магическая сила возрастает. Из Ручейка и вовсе должна непроизвольно вырываться. — Ну и в прошлом году они хотели бабушку по деревне гонять, вроде как зачем ряженная ведьма, если есть настоящая. В этом году не дам её беспокоить. Ручеёк не сводил глаз с толпы, настороженный, натянутый, как тетива лука, готовая к выстрелу. В его тёплых зрачках плясали языки пламени и тени. Ночь опускалась такая же чёрная. Хейт хотел спросить, хочет ли Ручеёк, чтобы он разогнал всю эту свору, а получив отказ, сказать, что придётся его простить, потому что он всё равно сделает. Но хор голосов перебил его. — О так ведьма скакала возле коровы на Ивана. Чтобы у ведьмы ноги покрутило! — весело закричала разноголосая толпа. — Да и руки покрутило! — Ручеёк ссутулил плечи, вцепившись в рукава рубахи. — Да глаза выпали! Мы тебя спалили, ты больше не будешь скакать! Хейт решил, что сейчас сам переломает им ноги, руки и выколет глаза. Не желай другому того, чего не хочешь себе, правильно? И ничем, кроме странной искажённости здешних туманных земель, он не мог объяснить того, что не заметил, как какой-то парень подошёл к Ручейку. Он словно бы в одно мгновение оказался рядом и с силой дёрнул его за руку, отталкивая в сторону весёлой и пьяной толпы. — Прогоним ведьму! — крикнул он, и Ручеёк отшатнулся в сторону дома, но тут же в спину ему прилетел удар толстой палки. — Беги, колдун проклятый! — закричала, хохоча та девка, что ударила его. — Беги, нечисть! — заорал на него другой парень, когда Ручеёк метнулся к лесу. Следом по лицу хлестнули ивовые прутья. Хейт пытался вцепиться в этих людей, зубами, когтями, но стал словно призраком, незримым и неосязаемым. — Беги, тварь! — неслось со всех сторон вместе с тычками и ударами, отстранявшими в сторону деревни. — Беги! «Беги, — подумал Хейт, глядя на то, как Ручеёк отступает, закрывая руками лицо и голову, — пожалуйста, беги». Он всё же сорвался с места. Толпа не пустила его ни к лесу, ни к полую, загнала с весёлыми криками на деревенскую дорогу. Ударами и толчками погнала через всё селение, где из каждого двора летело: — Колдун поганый! — Да что б тебе сдохнуть! — Что б тебе в огне сгореть! Толпа гнала его, а их крики и смех сливались в оглушительный лай загонявшей добычу собачьей своры. Они отстали, лишь когда он, пробежав деревню насквозь, оказался под защитой леса, забираясь всё дальше в чащу, потому что проклятия и пожелания смерти вились за ним как змеи. Только в полном лесном мраке, где уже не было слышно ничего, кроме далёких перекличек ночных птиц и стрекота насекомых, он смог остановиться, обессиленно упав в траву, прислоняясь спиной к стволу дерева. И тут же отпрянуть с болезненным шипением. Хейт подумал, что там, судя по тому, сколько было ударов, сплошной синяк. Он опустился рядом с Ручейком на траву, осторожно отвёл его руки. Предплечья были иссечены тонкими порезами от ударов ивовых веток, словно их расцарапала дикая кошка. Бережно дотронувшись кончиками пальцев до подбородка, Хейт приподнял его голову. Лицо от скулы до скулы рассекала ещё одна кровоточащая рана. Ещё чуть выше, и досталось бы глазам. Захотелось кричать. Захотелось пойти и впиться зубами в каждого, кто посмел причинить ему боль. Переломать им ноги. А потом сжечь эту деревню к демонам. — Почему ты не отбился? — спросил Хейт, чувствуя, как злость жжёт его изнутри сильнее костра. — Почему просто позволил им издеваться над тобой?! У тебя же достаточно сил! Одного движения его руки, одного желания хватило бы, чтобы раскидать этих людей в стороны, обратить в бегство. Обратить их дома в пепел, из которого, может, прорастёт что-то лучшее по весне. — Мы дружили, — голос Ручейка надломился, он тяжело сглотнул и продолжил, — в детстве. Вместе играли. Прикрывали друг друга, если вдруг что-то случалось. А теперь… — А теперь они мерзкие твари, желающие тебе смерти! — оборвал его Хейт. — Им страшно. — Мне тоже, — выпалил он раньше, чем успел подумать. — Тебя не тронут, — поспешил успокоить его Ручеёк. — Мне за тебя страшно! — едва ли не прорычал Хейт. И понял, что выразил гложущее его чувство. Глупое. Бессмысленное. Всё же уже случилось. — Хватит уже всех прощать! Разозлись! Отпугни их! — Будет хуже. — Ручеёк тяжело втянул воздух, поднял голову, позволив лунному свету залить лицо. — Я не хочу подпитывать страх. Я хочу, чтобы это остановилось на мне. Я выдержу, правда. — Он зажмурил глаза. — Но мне так больно. Так ужасно больно. Слёзы прочертили щёки двумя кровавыми дорожками.