Острее железа, горячее крови

— Стало прохладнее, — прошептал Ручеёк, выбираясь в душную летнюю ночь. — Ненамного. Ты просто привык, — отозвался Хейт, не видя смысла шептать или ещё хоть как-то скрывать своё присутствие. Он бы завыл, перебудив всю деревню, будь от этого хоть какой-то смысл. Если бы местные удержали Ручейка. Но нет, они бы скорее сами потащили его на заклание. Вчера его отец свалился, поражённый этими их «злыми корчами». Мать Ручейка, красивая рослая женщина со светлой косой до самой земли и звонким именем Злата, пришла сюда и едва ли не за волосы выволокла сына из избы, не слушая протестов собственной матери. — Уже совсем берегов не видите, бесовское племя, на родного отца чертей наслал! — кричала она и тащила несопротивляющегося Ручейка за собой. — Как чувствовала, надо было отдать тебя лешему, среди чужих тварей тебе место. Весь в бабку свою уродился. Хейт бы сказал ей, что она оскорбляет собственных мать и сына, кровь от крови, плоть от плоти. Что среди лесной нежити Ручейку правда было бы лучше, чем с такими людьми. Что в магии вообще нет ничего ужасного. Что от неё самой этой магией веет, только более слабой и подавленной. А лучше бы вообще ничего не говорил, просто вцепился зубами в запястье, прикусывая и вырывая из сустава, чтобы не смела, сука бешеная, трогать того, кто Хейту важен. Но ничего не сказал и не сделал, потому что, как только попробовал, понял, что пропадает. Снова становится невидимым и неосязаемым для других. Его слова не достигают ушей, а зубы — рук. Потому что всё это уже случилось, понимал Хейт, и он может говорить и делать лишь то, что никак не меняет событий. И всё равно он не оставлял попыток отбросить руку Златы от Ручейка в тупой и бессильной злобе. Ручеёк же понуро и покорно позволял тащить себя за волосы через полдеревни, по той же дороге, по которой ночью его гнала толпа, под одобрительные взгляды и шепотки редких встречных. — Не повезло Златке, что младшенький у неё порченный вышел. — Так он вроде у неё седьмой и муж её тоже седьмым был, от такого добра не жди. — Но она-то его крепко держит, с ней не забалуешь, такая хоть самого чёрта за рога оттаскает, не то что мальчишку порченого. — Сами вы порченые! — орал на них Хейт своим призрачным беззвучным голосом. — Гнилые насквозь! Что б вы все сдохли тут! Втащив Ручейка внутрь своей избы, Злата швырнула его на пол рядом с лавкой, на которой корчился мужчина, отдалённо похожий на Ручейка. Хейт с какой-то странной мелочной радостью отметил, что чертами лица тот явно пошёл в бабушку. Её саму, прошедшую весь путь за дочерью и внуком, Злата даже на порог не пустила. Ярине только и осталось, что грустно смотреть, теребя подол заношенной юбки. Хейт вдруг проникся к этой женщине с грустными серыми глазами внезапным сочувствием. Пред ней, как и перед незримым Хейтом, захлопнули дверь. — Ты всю жизнь стыдилась своей силы, убивала магию в себе день ото дня, да не убила, пыталась быть как все, но не смогла, — сказал Хейт, замерев рядом с ней на мгновение. — Ты, наверное, любила её, раз дала такое звучное имя. Качала её в колыбели, не спала ночами, чтобы сейчас получать лишь презрение. Чтобы она не пришла к тебе, когда ты умирала. — Она думает, что так отгородится от дара, — ответила Ярина, всё же услышавшая его слова. — Она выбрала чужое мнение, а не родную мать. Есть родители, которых стоит выменять на медную монету, но ты не из таких. Есть дети, которые не стоят любви. — Жестокие слова, — невесело усмехнулась Ярина. — Самое то для чёрта. — Ты не чёрт на самом деле. — Она качнула головой, глаза посмотрели на него внимательно-внимательно, изучающе, точно смогли разглядеть суть под слоями кожи и плоти. — Оборотень или дух зимы. Хейт вздохнул, провёл рукой по волосам в нервном жесте. — А если ты не чёрт, то и чужая душа тебе не нужна. — Я бы забрал и его душу, и его тело подальше отсюда, — с неожиданной честностью ответил Хейт. — Так забери, пока он не раздал всего себя этим людям, пока они не разодрали его на лоскуты. — Насколько же ты отчаялась, раз готова отпустить любимого внука с первым встречным, — хмыкнул Хейт. — Ты хороший человек, — возразила она, — пусть и нежить. Хейт не нашёлся, что на это ответить. Уж каким-каким, а хорошим его давно не называли. С самого детства, пожалуй. — Иди домой, нечего стоять на солнце. Я верну твоего внука в целости, — бросил он сухо и двинулся в избу. Она была просторнее той, в которой жили Ручеёк с бабушкой, но и людей здесь явно обитало в разы больше. Вроде прибрано и не заставлено мебелью, но Хейт сразу же ощутил столько запахов, сколько чуешь только в общагах и хостелах. Уловил он и другой запах, неприятный, тревожный. Запах совсем свежей смерти. Лавка с главой семейства была сдвинута ближе к двери, видимо, в надежде, что на него будет попадать какой-то свежий воздух. Но улица дышала жаром, как адское пекло. Глава семейства тоже дышал, хотя Хейт подумал, что смертью тянет именно от него. Орал и крутился он, пожалуй, слишком активно для мёртвого. Крыл матом и жену, и сына, наславшего на него бесов. — Да что б вам обоим издохнуть! — орал он, выкручиваясь из крепких рук Златы, прижимавших его к лавке. Глаза его закатывались, а лицо краснело. — Тебе и твоему колдунскому выблядку! — Он такой же мой выблядок, как и твой! — рыкнула на него Злата. — От бесов нагуляла, ведьма проклятая! — То-то он на тебя похожу так же, как и Светкин младший, да? — Она с силой надавила ему на голову, фиксируя. — Так что захлопни пасть и хватит брехать! Если бы Хейт не видел этого собственными глазами, никогда бы не подумал, что это родители Ручейка. Быть может, вся их злость рассредоточилась по другим детям, а на седьмом кончилась, как краска в принтере. Сам же Ручеёк стоял подле отца и матери на коленях с таким спокойным выражением лица, словно вовсе не слышал их слов. Он касался рукой чужой напрягшейся, взмыленной шеи с выпирающими венами. И чужая смерть текла по его пальцам, через иссечённые заживающими порезами предплечья к сердцу, отравляя кровь гнилостным ядом. Руки мелко подрагивали, и Хейт, вздохнув, опустился рядом с ним, беря его ладони в свои. Те оказались ледяными. Весь Ручеёк оказался ледяным, но не как воды, резво бегущие с высоких гор. Ледяным, как мёрзлая земля в бесснежную зиму, как могильные камни, как небо йольской ночью. Хейт обнял его одной рукой, прижавшись грудью к спине, уронив лоб на плечо. Он не понимал, откуда в нём это. Иногда он позволял Сколь тискать себя, в основном когда был кошкой или небольшой собакой, но тут другое. Тут захотелось согреть и утешить, пока явно дорогие Ручейку люди готовы были заклевать его и друг друга. — Мне не больно, — прошептал Ручеёк почти беззвучно, одними губами. — Напомни научить тебя врать, — ответил Хейт, сомневаясь, что хоть кто-то ещё может его слышать. Прижался плотнее, провёл большим пальцем по его занемевшей ладони, нащупал линию жизни, короткую-короткую, не доходящую даже до середины. Ручеёк ведь на самом деле никогда не жаловался. Даже когда было больно, когда ломал руками железо их клетки и оно прожигало ему кожу. Не боялся ни самого Хейта, ни огненного змея, ни Гулльвейг. Вообще ничего не боялся, кроме потери человечности, хотя от людей за жизнь ничего хорошего не видел. Вот же дурак. Хейт отпустил его, только когда Ручеёк поднялся, отняв руки от отцовской шеи. Тело мужчины расслабилось, сам он, выглядя полностью здоровым, забылся мирным сном. Ручеёк излечил его полностью, напитав жизненной силой. Проснувшись, этот человек и не вспомнит, что был болен, но, конечно, не побежит слёзно благодарить сына. Но Ручейку, кажется, это и не нужно было. Он, пошатнувшись, поднялся. Хейт хотел уже увести его из избы, но понял, что запах смерти никуда не исчез. Ручеёк тоже, видимо, почувствовав это, медленным нетвёрдым шагом двинулся к висящей люльке. Отодвинул полог, заглядывая. С минуту стоял так, глядя внутрь пустым, совершенно стеклянным взглядом, потом сказал: — Мам, она ведь не дышит. — Померла? — Злата вскинула голову, перестав вытирать пот со лба мужа. — А то я думаю, замолкла наконец. Хорошо, что имя дать не успела. — Ты только в озеро не выбрасывай, мавкой станет, — сказал Ручеёк бесцветным голосом и задёрнул полог. — Сожгу, — кивнула Злата, а потом махнула на Ручейка полотенцем, — прочь отсюда, пока ещё какой пакости не притащил. Он вышел, тихо затворив за собой дверь. А потом, едва ли рухнув в ближайшие кусты, рыдал у Хейта на груди, задыхаясь и давясь слезами. Хейт знал, что на самом деле он плакал здесь в одиночестве, прижимаясь лбом к выжженной земле и поя её своей болью. После такого Хейт бы ушёл, оставил местных на растерзание Засухе. Пусть умирают. Но в этом они с Ручейком отличались кардинально, именно смерть безымянной сестры убедила его, что нужно призвать дождь во что бы то ни стало. Чтобы не погибали невинные. — Наверное, лучше на перекрёсток идти, — неуверенно сказал Ручек, вглядываясь в душную летнюю ночь. Он решил, что лучше заняться призывом дождя тогда, когда все спят. Да и под палящим солнцем не стоять. — Ты дождь собрался призывать или демонов? — Хейт недовольно покосился на него. — Демон у меня уже есть, — успокоил его Ручеёк так, словно он ревновал. — На перекрёстке просто всегда лучше. Хейт не стал спорить, просто продолжил следовать за ним по дороге вдоль поля, где под тусклым светом луны качались заражённые колосья. Ручеёк не был дураком, так что сам должен был понимать: одним дождём дело тут не исправить. Надо как-то убедить местных не есть отравленную рожь. Заставить их поверить словам мерзкого колдуна, который настаивает — то, что они считали благом, на самом деле яд. Даже если они поверят, где-то надо будет брать другую еду. А скорее, Ручеёк настроился продолжать лечить всех. Хейту же оставалось гадать: что из этого убьёт его? Призыв дождя? Воплощение Засухи? Постоянное поглощение чужой смерти? Даже если бы развязка была неизвестно, догадаться о том, что всё это не может кончиться хорошо — несложно. Будь у Хейта возможность, он схватил бы Ручейка и унёс отсюда. Даже если бы Ручеёк его потом возненавидел, даже если бы не простил никогда. — Вот если ты чёрт или демон, — продолжил Ручеёк говорить с показной беззаботностью, — у тебя же должно быть какое-то демоническое имя. А ведь он действительно не представился. — Меня зовут Хейт. — Ненависть? — Ручеёк даже замер, резко повернувшись к нему. Глаза в темноте горели зелёными болотными огоньками. Хейт хмыкнул. Неведомая магия, дававшая им понять слова друг друга, обычно не переводила имена. Либо остальные просто не удивлялись. — Самое то для демона. — Но не для тебя, — покачал головой Ручеёк, поправил полезшие в лицо высветленные солнцем пряди. — Почему это? — насупился Хейт. — Боли в тебе больше, чем ненависти, но и такое имя тебе бы не подошло. Если в тебе чего-то много — это не значит, что стоит так называться. — Есть ещё Хати. Ручеёк задумался и снова мотнул головой. Хейт, поддавшись странному порыву, сам заправил выбившуюся прядь. Пальцы Ручейка вдруг легли на его запястье, придерживая. — Уже ближе, но это же кто-то другой дал тебе такое имя? В нём тоже много злобы и ещё голода. Оно не описывает тебя, не звучит, как ты. Хейт посмотрел на него с полным непониманием. Не звучит как он. Если бы можно было сложить имя из воя северных ветров и голодных волчьих стай, из глухого злого рычания, из колкого снега и острого льда, из вкуса крови на клыках и пепла на языке, из запаха горящего дома, из белой тишины фьордов, если бы можно было сложить имя на языке тоски и боли — Хейт бы взял его и сделал своим. — И как же должно звучать моё имя? — Он всерьёз спрашивал об этом у деревенского мальчишки, который мало того, что был почти неграмотным, ещё и прожил в сотню раз меньше. И всё-таки хотелось узнать ответ. Ручеёк опустил его руку, не разжимая пальцев, отвернулся вполоборота, задумчиво посмотрел на небо, ловя глазами лунные блики. И показалось, что есть в нём что-то такое, тревожно-неправильное, как если бы сквозь образ мальчишки проглянуло вдруг нечто древнее или же не по годам мудрое. — Твоё имя такое же золотое, как у моей матери, но не такое звонкое. Оно как удар монеты о деревянный стол, и ты всё ходишь рядом с ним, но никак не можешь ухватить правильный звук. — Теперь ты ещё и ясновидением занимаешься, — вздохнул Хейт. — Просто догадка. — Ручеёк улыбнулся, сверкнув глазами. — Мне ещё интересно, почему ты узнал имя у моей бабушки, но не у меня? «Потому что я и так знаю, как тебя зовут», — чуть не ответил Хейт, но понял, что нет, не знает. Имя «Ручеёк» подходило ему так хорошо, звучало как он, что Хейт и забыл — у него должно быть человеческое имя. — И как же?.. — А я теперь не скажу, — перебил его Ручеёк, хитро ухмыляясь, — то есть скажу, но потом, когда будешь душу забирать. Он шагнул вперёд, потянув Хейта за собой, но тот не сдвинулся с места. Стояла глухая безветренная ночь, но колосья всё равно тихо покачивались, словно в такт чьим-то приближающимся тяжёлым шагам. Хотелось вцепиться Ручейку в руку до крови, впиться когтями и пальцами, чтобы точно не смог вырваться и бежать, бежать, бежать, оставляя за собой выжженные поля. — Ты ведь знаешь, что умрёшь? — спросил Хейт, глядя Ручейку в спину. — Все люди умирают, — ответил он, не оборачиваясь. — Ты понял, о чём я. Ручеёк сделал шаг назад, позволяя их натянувшимся рукам опуститься. Посмотрел потом не на Хейта, а на его ладонь, развернув к себе. — Однажды к нам в деревню пришла цыганка, она сбежала из своего табора и плохо говорила на нашем языке, никто не пускал её на ночлег. Но бабушка пустила. Она жила у нас месяц и немного научила меня своим заговорам и тому, как читать линии на ладонях. У тебя вот линия жизни глубокая, ещё несколько дополнительных рядом, значит… как ты там сказал? Времени вагон… жить. — Он вычертил пальцем полукруг линии, мягко-мягко погладил. Наверное, от таких касаний страшные хтонические волки ложатся у ног игровыми щенками. — Про бабушку она так же сказала, а на мою руку посмотрела и сникла. Долго не хотела говорить, боялась, что мы её прогоним. Но потом всё-таки сказала, что у меня будет короткая жизнь и долгая смерть. Так что я уже три года знаю. Долгая смерть страшнее, чем короткая жизнь, но я свыкся и с этим. Как свыкся с чужой ненавистью, с тем, чтобы отдавать, не получая ничего взамен. Как же тупо и бессмысленно! Хейт понял, что всерьёз злится на него. Хотя должно быть всё равно. Какое ему дело до того, как кто-то бездарно тратит свою жизнь и ещё бездарнее принимает смерть? — И я знаю, что ты этого не исправишь. Я вижу, как ты хочешь, но не можешь. Мне приятно, правда. — Ручеёк поднял взгляд, заглянул в глаза Хейту. Болотные огоньки, тенистый лесной полумрак, только пробившаяся сквозь мёрзлую землю весенняя трава. Его, наверное, растили на историях о святых мучениках, которые с достоинством принимают ужасную смерть ради других. Или он с этим родился. С бесконечным внутренним спокойствием. И именно из-за него древняя сила этих земель, бесконечная и кипящая, как сама жизнь, прыгнула кошкой к нему в колыбель и свернулась, урча под боком, укрываясь в его сердце, в хрупком человеческом теле, которое не доживёт даже до двадцати. — Побудешь со мной до конца? — тихо спросил он. И Хейту оставалось лишь кивнуть, позволить переплести их пальцы и повести себя к перекрёстку, словно к кресту, на котором Ручеёк собирался сам себя распять. Он подумал о том, что в реальности никого не было рядом. Ничьей ладони в его руке. Только глухая, удушающе жаркая ночь без единого дуновения прохладного ветра. Он подумал о том, что это несправедливо. Он подумал о том, что хорошие люди не должны умирать в одиночестве. Он подумал, что хорошие люди вообще не должны умирать. Он подумал, крепче, едва ли не до боли сжимая чужую руку: «Живи, пожалуйста, долго-долго, легко-легко, принимай смерть, как принимаешь гостей, а потом отпускай бродить по миру дальше». Ручеёк попробовал отпустить его руку, разжал пальцы, останавливаясь, посмотрел через плечо: — Отойдёшь? Вдруг тебя тоже заденет. Хейт качнул головой. Потому что его уже задело, его пробило насквозь, словно огромными тупыми гвоздями. Изранило чужой жертвенной добродетелью. — Не переоценивай себя, — отозвался Хейт, странно хриплым голосом, словно он много часов подряд кричал, не переставая. — Мне ничего не будет от какого-то там деревенского колдовства. — Хорошо, — улыбнулся ему Ручеёк, хотя не было в этом абсолютно ничего хорошего. Хейт хотел спросить, как именно Ручеёк собирается призывать дождь, насколько он знал, все известные способы они уже перепробовали. На мгновение промелькнула мысль, что Ручеёк проведёт ещё один какой-нибудь ритуал, который, может, и подействовал бы, не ходи здесь Воплощение засухи, смирится и пойдёт домой. А потом Ручеёк позвал дождь. Магию можно было ощущать по-разному, распознать ощущение кожей, цвет, вкус, запах. Некоторые могли всё сразу, Хейт обычно просто видел, реже ощущал покалывание или аромат. Сейчас же впервые почувствовал в полной мере. Магия полилась, точно бурлящая река, ударила в грудь, заставила ещё сильнее, тревожнее прижаться к Ручейку, чтобы не упасть в захлестнувшем сияющем потоке, не пропасть и не захлебнуться в запахе озона, близкой-близкой грозы, сырой земли, ледяной росы, озёрной свежести. Магия звучала, как кулнинг, далеко разносящийся над полями, высокими чистыми нотами, звонкими, как удары дождевых капель. Хейт бы пошёл на него, побежал, как хтонический волк следом за солнцем, пополз бы с перебитыми лапами по высокому снегу, раздирая шкуру об острый наст, как угодно, только бы прийти к источнику этого зова, родниково чистой песни, упасть в чужие тёплые руки и облегчённо затихнуть. Хейт позволил себе закрыть глаза и раствориться в этом, почувствовать, как дождь тоже приходит, робким заблудившимся телёнком со смешным колокольчиком на тонкой шее, безрогим и трепетным. Не открывая глаз, он чувствовал, как облака сгущаются, прижимаются друг к другу бараньими спинами, закрывая луну, делая ночь чёрно-чёрной, слепой. Дождь должен был пролиться, живой, настоящий, чистым счастьем на эти безрадостные земли. Хейт почти чувствовал его вкус на языке, его холодные капли на коже. Он открыл глаза, чтобы увидеть блеск глаз Ручейка, когда он поймёт, что у него получилось. На него в ответ посмотрели пустые глазницы объятого огнём лошадиного черепа. Хейт бы закричал, если бы от нахлынувшей волны жара не перехватило дыхание, мгновенно сдавливая горло удушливой хваткой, опаляя кожу и иссушая глаза до острой рези. Воплощение засухи стояло вплотную к ним, сгибая огромное худое тело пополам, выгибая дугой бесконечно длинный, обтянутый пергаментно тонкой жёлтой кожей позвоночник. Стояло и смотрело, угольно чёрными в обрамлении огня глазницами прямо на Ручейка. Будь Хейт на его месте, он бы с этого места тут же сорвался, потому что есть моменты, когда нужно встать стеной, а есть те, когда — уносить ноги. Сейчас явно был второй, но Ручеёк не шелохнулся, пока Засуха, раскалённое чудовище вчетверо больше него, опаляло его кожу. Хейт рефлекторно попытался вцепиться в его ладонь и броситься бежать, но ничего не вышло. Пальцы прошли насквозь, он больше не мог дотянуться до Ручейка, и он тоже будто не видел его. Смотрел на Засуху спокойным прямым взглядом, точно вовсе не знал, что такое страх. Или пережил уже так много боли, что эта его не пугала. Никто не учил его сражаться, разве что всякую низшую нежить прогонять. Хейт не представлял, как Ручеёк поступит. Но он словно бы знал, что делать, или древняя, бесконечная магия внутри него, знала. Он рассёк ладони одним резким движением, перерубая эти свои короткие линии жизни, вспорол глубоко, до самой кости. Кровь потекла, пылающе-алая, как огонь, в который Ручеёк окунул ладони, словно в тёплую воду. И сжал голову Засухи так бережно, словно она — лошадь, пришедшая после долгой работы в поле. Он распряг бы её, отвёл в стойло, напоил водой, расчесал и заплёл гриву в крупные косы. Огонь побежал по его рукам, охватил всё тело. И магия зашипела, забилась, соприкасаясь с ним. Пламя завихрилось, понеслось по полю, пожирая посевы, ударило в небо, прожигая пылающую дыру раскалённого добела солнца. Облака, уходящие воронкой в бесконечную высоту, обступали его кругом. Небесной лестницей. Может, по такой с небес спускались валькирии, чтобы забрать души павших на поле боя, может, ангелы, чтобы целовать в лоб умирающих. Хейту хотелось, чтобы пришёл хоть кто-то и остановило это. То, как магия Ручейка билась, прокладывала себе путь сквозь океан огня, то, как на его коже вспыхивали ожоги, заживали и разгорались снова. Волосы его трепетали от жара, губы трескались до крови, но глаза оставались спокойными, усталыми, только, тихо печальными. И никто не приходил, ни валькирии, ни ангелы, ни черти. Огонь бушевал, и магия, древняя как подземные воды, упрямая, как горные реки, давала ему отпор. А Ручеёк умирал, медленно-медленно, пока фальшивый, созданный Засухой день сменялся настоящим, он выгорал, как свеча. Сжигал себя заживо. Хейт ничего, совершенно ничего не мог с этим сделать. Только, точно так же, как в доме его матери, прижаться своим несуществующим, призрачным телом и гореть вместе с ним. Он всё ещё не понимал, за что Ручеёк страдает, за что жертвует собой, почему делает это ради людей, ненавидящих его, обращавшихся с ним хуже, чем с дворовой собакой. — Я отучу тебя от этого, — прошептал Хейт, чувствуя, как жар проникает в горло, опаляя его изнутри. Не чувствуя тепла Ручейка за ним и его запаха за смрадом гари. — От того, чтобы ставить других выше себя. — Такая твоя адская наука? — спросил Ручеёк слабым, надтреснутым голосом. — Да, — ответил Хейт, заставляя себя посмотреть в глаза Засухе, заглянуть в их пугающий мрак и огненную ярость. — Запомни и повторяй. — Он проскользил ладонями по рукам Ручейка, укладывая их поверх его, позволяя огню полностью укрыть собственную кожу. — У тебя нет над нами власти. Сдохни в муках, грёбаная тварь! И он с яростной силой впился когтями в череп, пуская по нему крупные трещины, заполняя их колким льдом. Он знал, что в реальности всё было не так, знал, что Ручеёк умирал куда дольше, болезненнее. Но Хейт не собирался смотреть на такое, потому и это знание, и реальность могли идти нахер вместе с Воплощением засухи. Огненный столб взвился до небес, ударившись в солнечный диск, растёкшись от горизонта до горизонта рыже-кровавым. Сжёг облака, как сухую траву. Хейта обдало такой волной жара, что он почувствовал, как кожа сгорает, словно сухая бумага, плоть прожаривается, кровь выпаривается из вен и трескаются кости. По этим трещинам он мог бы прочесть собственное будущее, в котором огненная боль длилась и длилась, растягивая одно мгновение до вечности. Но Хейт продолжал держать руки Ручейка, окутывать их льдом и паром. Заставить его отпустить, можно было лишь перерубив, если бы сталь не сломалась о его глухую ненависть. Воплощение засухи попыталось, раскрыв пасть, вцепиться зубами в Ручейка, но он, собрав последние силы, вдруг ударил её новой волной магии. Она хлынула, как вода из пробитой дамбы, снося дома, деревья, всю чужую привычную жизнь. Она хлынула, как кровь из пробитой грудной клетки, унося последние удары сердца. Холодная и стремительная. Тёплая и тихая. Потекла по рукам Хейта, унимая боль. Она потекла по лошадиному черепу прямо в разомкнутую пасть. Засуха затрещала, как дрова в камине, как падающие под порывами ветра деревья, и распалась. Осыпалась на землю песком, пеплом и костяной пылью. Хейт замер, глядя на это, не понимая и не веря. Было ли так в реальности? Правда ли Ручеёк, это ангельски кроткое существо, в одиночку изгнал древнее чудовище со своих земель. Напоил его собственной жизнью и успокоил, точно строптивую лошадь. Хейт едва понимал, как это возможно. Но осознавал другое: Ручеёк не умер. Если бы он не тратил столько сил на исцеление чужих ран и хорошо питался, бой прошёл бы для него с ещё меньшими потерями. Но даже сейчас он был жив. Измождён, иссушён, и, вероятно, выжег часть своего магического потенциала полностью. Но он был жив. Боги, он был жив. Он упал на колени, бессмысленно глядя в чистое белёсое небо. Всё ещё стояла удушающая жара, но Хейт знал — она скоро кончится. Всё пройдёт. Может, Ручеёк умер не здесь. Может, на самом деле он прожил её сотню лет, просто смерть вернула его в этот возраст. Может, его все достали, и он в конце концов прыгнул в воду сам. Может… Хейт бы схватил его, но руки прошли насквозь. Кто-то бежал к нему через выжженные поля. Ненасытное чудовище пожрало всё ядовитое зерно, не дойдя до деревни, не тронув ни единого дома или дерева в лесу. Лишь одинокая фигура Ручейка белела среди черноты. Его и его матери. Злата пронеслась ураганом, взметая пепел подолом, окрасившимся в чёрный, и замерла напротив сына. На мгновение Хейт подумал, что она поможет ему, а потом увидел выражение её лица. Она пылала яростью. — Что ты сделал, бесовское отродье?! — закричала она. Ручеёк посмотрел на неё огромными глазами, серыми и печальными, как дождливое небо. — Я… — Он с трудом раскрыл пересохшие, потрескавшиеся губы. — Призывал дождь. — Ты сжёг все наши поля, мерзкая тварь! Из-за тебя мы умрём от голода! Гореть тебе в адском огне до конца времён! — В глазах Златы пылала такая ненависть, на какую, как думал Хейт, не способна ни одна мать по отношению к своему ребёнку. — Надо было оставить тебя в лесу после рождения! Ручеёк скривился, как от боли, прижимая руку к прожжённой в нескольких местах рубахе. Хейт подумал, что его мучает боль от изгнания Засухи, но быстро понял: Злата, как бы она того ни отрицала, тоже была ведьмой, и она проклинала его. Каждым своим поганым словом, которое Хейт бы вырвал из её рта вместе с языком и зубами, а потом скормил бы ей же. Она проклинала его, совершенно лишённого сейчас любой магической защиты. — Мама, прости… — начал он. — Я тебе больше не мать! — закричала она, замахнулась и ударила по лицу со всей силы. Не только человеческой, но и магической. Крик застрял у Хейта в горле раскалённым комом, ядовитой яростью, не находящей выхода. Голова Ручейка безвольно мотнулась и с хрустом вывернулась под неестественным для человека углом. Тело его рухнуло в пепел скошенным пшеничным колосом. Злата смотрела на тело сына, лежащее у неё ног, то ли не понимала, умер он или нет, то ли просто не знала, что делать. Постепенно вокруг неё начали собираться другие деревенские жители, вставали полукругом, так же молча ошарашенно смотрели. Последней подошла Ярина. Увидев внука, она вскрикнула и кинулась к нему, но тут отмерла Злата, преграждая ей путь. — Пошла прочь, ведьма! — едва не прорычала она и ударила ей в грудь такой едкой волной магии, что ноги Ярина подкосились. — Держите же её кто-нибудь! — крикнула Злата деревенским. — Я сделала то, что никто из вас не осмеливался, избавила деревню от колдуна. Только вот Ручеёк был жив. Хейт чувствовал, как магия, всё ещё бьющаяся в нём, держит его на грани, не давая переступить через неё. И он чувствует боль в сломанной шее и то, как солнце жжёт кожу, слышит каждое слово. Если бы Хейт мог, он убил бы каждого здесь, в немой безысходной ярости растерзал бы всех. Может, тогда бы стало немного легче. А может, нет, но они заслуживали. Но всё, на что он сейчас был способен — подползти ближе и лечь рядом с Ручейком посреди выжженного поля. Дотянуться рукой до его перерезанных ладоней, на которых написано, что жить ему коротко, а умирать долго. — Отдай его водянику. — Тихий голос Ярины перекрыл ропот толпы. — Вот ещё, — ощерилась Злата, — только воду им пор… — Отдай его водянику, дрянная девка! — крикнула на неё Ярина, заставив отступить. Злата дёрнулась, повела плечами, вернула на лицо гордое и злое выражение. Выдавила через сжатые зубы: — Хорошо. Чёрный пепел пошел кругами, обращаясь чёрной водой, принимая тело в холодные утешающие объятия. — Я отдаю тебе сына, — говорила Злата, стоя на берегу, — и взамен прошу дождь. И вода падала с неба стеной, не потому что она просила, а потому что собранные Ручейком тучи вернулись, словно затем, чтобы оплакать его. Хейт ненавидел. То, что его магия напоит эти пропащие земли, этих пропащих людей. То, что Ручеёк так и не начал их ненавидеть. То, что он сам не мог ничего изменить. И он закричал. Разодрал себе горло безнадёжным болезненным воем, позволяя чёрной воде и чёрной печали заполнить его. Он кричал почти так же отчаянно, как в тот день, когда убивали его родителей. И тонул в чёрной воде так же, как в чёрной ненависти. Он хотел обратиться чудовищным волком и разорвать каждого в этой деревне, каждого обитателя озера. Потому что все они бездействовали. Все они просто позволили Ручейку умереть за них. Все они были виновны. — На самом деле ты не стал бы никого убивать, — голос Ручейка был тихим-тихим, слабым-слабым, пересохшим. Он снова выглядел как мавка: бледная, зеленоватая кожа, заострившиеся черты лица, вьющиеся тёмно-зелёные волосы до худых плеч, до выпирающих тонких ключиц в вороте рубашки. Он лежал, глядя в чёрное, колышущееся небо, на выжженном дочерна поле, где пепел шёл кругами и мелкой рябью. — Ты обо мне слишком хорошего мнения, — отозвался Хейт сорванным голосом, чувствуя щекой тёплый пепел. — Ты о себе слишком плохого. Хейт не знал, что на это ответить. Он никогда не считал свою злость отрицательной чертой. Только благодаря ей он выжил. А вот благодаря своей доброте Ручеёк умер, и кто же из них неправ? — Они заслужили, — возразил он. — Ты умер из-за них! Собственная мать тебя убила! Ручеёк снова нахмурился, как от боли. Прикусил уголок тонкой, бескровной губы. — Их просто научили бояться и ненавидеть таких, как я. Таких, как мы. Они верят, что поступать так правильно, потому что их учили этому годами. И если они заметят, что отличаются, будут скрываться, притворяться нормальными и лишь яростнее нападать, только бы другие не заподозрили, что они тоже ненормальные. — Тогда пусть боятся меня больше, чем себе подобных. — И всё обернётся войной на уничтожение. — Пускай. — Убьём всех, кто на нас нападал, а потом всех, кто захочет за них отомстить, и так по цепочке, пока мир не утонет в крови? Ненависть и насилие лишь умножают друг друга. Хейт потянулся, сжал его пальцы в своих, не касаясь ран на ладонях. — Предлагаешь приносить себя в жертву? — Нет. — Ручеёк бледно улыбнулся. — Я не хотел умирать. По крайней мере, тогда не хотел. А сейчас, что ли, хочет? Хейт не хотел дать ему и шанса думать подобные мысли. — Все условия выполнены, — сказал он, — поля сожжены, поэтому никто больше не заболеет, и дождь пошёл. А значит, ты принадлежишь мне и идёшь со мной. Ручеёк закрыл глаза, спрятал их тоскливую серость под тяжёлыми ресницами. — Я не хочу. Я устал. Это правда была очень долгая смерть, незачем растягивать её дальше. Хейт повернулся набок и нахмурился, глядя на него с полным непониманием. — Это была глупая надежда, — продолжил Ручеёк, — мне не нашлось места в прошлом. Мне нет места в настоящем. Я отголосок себя прошлого. Я никогда не стану человеком снова, мне всегда придётся прятаться где-то на задворках. Теперь ещё и продолжать существовать за счёт чужой крови. Я надеялся, что мир изменится, и люди перестанут ненавидеть тех, кто на них непохож. Мир изменился, а ненависть осталась. Зачем тогда всё это? Первым порывом Хейта было ударить. С размаху так по глупой голове заехать. Но потом вспомнились все эти ну (д/ж)ные разговоры Сколь о депрессии, психологии, прочей херне, которую современные люди придумали, потому что у них стало слишком много свободного времени без постоянной борьбы за выживание. Он сел, встряхнулся, а потом взял Ручейка за плечи и тряхнул уже его со всей силы, заставив испуганно распахнуть глаза. — Ты никогда не будешь человеком. Ты никогда не был нормальным человеком. Для таких, как они, ты всегда будешь чужим. Мерзкой тварью и отбросом. — Ручеёк открыл рот, вероятно, чтобы сказать, что именно поэтому и собирается умереть, но Хейт тряхнул его ещё раз, заставив щёлкнуть зубами. — Но пошли они нахуй. Почему ты пытаешься подстроиться под тех, кто ненавидит тебя? Под тех, кто хочешь тебя убить? Думаешь, они тебя полюбят? Отлично. А нахуя тебе их любовь? Хочешь быть таким же, как твоя мать, и вымещать ненависть к себе на того, кто под руку попадёт? Давай. Думаю, будешь охереть как счастлив жить свою блядскую нормальную жизнь. А умрёшь — просто сделаешь им лучше. Поздравляю, на одно хорошее существо в этом ёбаном мире станет меньше. И знаешь, лучше пусть сдохнут сотни таких, как они, чем один ты. Ручеёк несколько долгих секунд смотрел на него, абсолютно не моргая. Обрабатывал его слова своим затянутым ряской мозгом. — А можно вообще никто не будет умирать? — Нельзя, — отрезал Хейт, — они меня заебали. Краешки губ Ручейка приподнялись в намёке на улыбку. Хейт сжал пальцы на его плечах сильнее. Он казался хрупким, как пепел от бумажного листа. С этими своими распоротыми, кровоточащими ладонями. Хватит одного неверного движения, чтобы потерять его навсегда. — Ты тоже меня заебал на самом деле, — выдохнул Хейт. — Ненавижу тебя. Ненавижу эту твою доброту так сильно, что хочу вырвать из тебя с мясом. Однажды я сожру твоё сердце и сдохну от этого, отравлюсь твоим грёбаным всепрощением. Я так ужасно злюсь, потому что ты всегда поступаешь так, как я бы никогда не поступил. Злюсь, потому что ты заставляешь меня чувствовать что-то, кроме ненависти и злости. Ненавижу тебя за то, что ты ценишь любую грязь под ногами больше себя. Ненавижу тебя за то, что ты абсолютно не понимаешь, что весь этот грёбаный мир должен быть тебе благодарен за то, что ты просто существуешь. Так что продолжай. Продолжай, блядь, быть. Назло всем, кто не понимает, почему должен валяться у тебя в ногах. Ради всех, кто тебя ценит. — Хейт прижал его к себе, зарылся носом в пахнущие пеплом волосы. — Я ненавижу тебя так сильно, что если ты умрёшь, я вытащу твою душу из этого вашего Рая, как бы ты слёзно ни умолял оставить тебя там, потому что нехер. Живи тут и страдай. — Хейт судорожно вздохнул, чувствуя, как гадко и позорно ломается голос. — Пожалуйста. Живи свою несмерть очень долго. Ещё несколько мгновений Ручеёк сидел абсолютно неподвижно, соляным столбом смотрел на горящий Содом. А потом отмер, обнял Хейта за шею. — Мне кажется, ты все свои чувства называешь ненавистью. — Я не умею по-другому. — Умеешь. Просто разучился. — Ручеёк потёрся носом о его висок. — Научить тебя снова? — Лечить мне голову могут только те, кто со мной в одной своре. — А ты хочешь, чтобы я был в твоей своре? — Я хочу, чтобы ты просто был, — ответил Хейт так отвратительно честно, как не говорил с самого детства. Только вот те, кто с ним в одной своре правда могут лечить ему голову. И Сколь лечила, поэтому: — Но важно, что ты хочешь. Так что если хочешь умереть… Хейт сглотнул ком пепла в горле. Мысленно ударил по собственному голосу, словно по торчащей в полу доске. Чтобы не ломался. Но стало только хуже. Голос треснул, как лёд по весне, из него прорвалось: — То перехоти, пожалуйста. Я вытащу тебя из этого приюта, себя и Сколь от проклятой ведьмы. И будет… я не знаю, хорошо, наверное. Ты не тень себя прошлого. Ты вообще не поменялся. Плевать, выглядишь ты человеком или нет. Я вообще понятия не имею, кем был. И уже всё равно на самом деле. Если быть честным, Ручеёк изменился, конечно. Его магия была этим выжженным полем. Была полноводной рекой, от которой остался ручей. Он правда мог быть величайшим магом современности, и никогда уже больше не будет, потому что все силы его ушли на сохранения жизни. Но что-то подсказывало Хейту, что за величием Ручеёк никогда не гнался. А из-под пепла прорастут новые цветы и травы, ручей всё равно напитает их жизнью. Всё будет не так, как могло. Но хотя бы будет. — И вообще, ты мой. Я запрещаю тебе умирать. Он прикусил губу до крови. И всё равно совершенно позорно всхлипнул. — Ну всё-всё, — Ручеёк обнял его крепче, — я правда перехотел умирать. Постараюсь не превратиться в кровожадное чудовище. — Роль кровожадного чудовища уже занята мной, — прорычал Хейт через сжатые зубы. — Конечно. Только не плачь. — Я, блядь, не плачу! — Суровые скандинавы потеют через глаза? — Звучит мерзко. Мне подходит. Хейт снова шмыгнул носом. Он не плакал сколько? Сотни лет? Тысячу? Столько же, сколько не произносил это жалкое «пожалуйста», которое повторял теперь без конца. — Ещё ты должен мне своё имя. Грёбаное настоящее имя, — хрипло сказал Хейт. Потому что ему нужно было привязать Ручейка к себе ещё сильнее. — Кветаслав, — произнёс он, странное своё имя, отдающее разгорающейся весной и ярким летом, золотом лютиков, синевой колокольчиков, нежностью розовых бутонов, пёстрым цветочным ковром, медово-сладким запахом, не выжигающим, а приятно-тёплым солнечным светом. — Его бабушка дала. Не знаю почему. Мама говорила, что я скорее сорная трава. Хейт собрался сказать, какая она сволочь, мать его, а вот имя хорошее. Нежное. Яркое. Живое. Цветущее. Но Ручеёк не дал, продолжив: — Хочешь, твоё имя тоже назову? То, которое правда звучит, как ты. Вздрогнув, Хейт отстранился, теперь пришла его очередь ошарашенно смотреть на Ручейка, не понимая, что он такое несёт. — Ты говорил, что его украли, — продолжил он как ни в чём не бывало. — И явно для того, чтобы присвоить. А если прятать, то нужно на видном месте, чтобы никто и не подумал, что это тайник, понимаешь? И имя как будто невозможно полностью забыть, поэтому ты правда всё время ходишь рядом. Хейт начинал понимать. Это было странное ощущение, словно пепел под его ногами застыл, обращаясь чёрным льдом, идя глубокими трещинами, грозя вот-вот проломиться. Ручеёк произнёс его имя. То самое. Настоящее. И звучание его сдвинуло древние льды, заставляя их находить друг на друга, выступать острыми краями, впиваться Хейту под рёбра. Он вспоминал. Вспоминал всё, что забыл сотни лет назад. Задыхался в этой памяти, как в обжигающе холодном воздухе, сгибался пополам от боли. — Покажешь мне? — тихо спросил Ручеёк. — Ты же обещал, что заберёшь меня на север. Как-то он многовато наговорил. Хейт сморгнул снова выступившие на глазах слёзы, и позволил памяти рухнуть на него лавиной. Он снова стоял, утопая по пояс в снегу и по голову в отчаянии. Горящая крыша дома провалилась внутрь. Его мама лежала со вскрытой грудной клеткой. Кто-то, точно так же, как и отцу, вырезал ей сердце и забрал всю магию. Кто-то, на кого Хейт смотрел слезящимися от ветра глазами. Лица кого он не мог вспомнить. Дом продолжал гореть, отбрасывая на снег алые и чёрные тени. Хейт не смотрел на тела родителей, не мог смотреть, он впивался взглядом в того человека. Перед ним на коленях стоял старейшина деревни и заливался слезами: — Вы говорили, что не тронете нас, вы говорили, что заплатите, если я расскажу, где живут колдуны. Тот человек не удостоил его не то что ответом, даже взглядом. Даже рукой не махнул, а отсечённая голова старейшины упала, скрывшись в глубоком снегу. Тот человек облизал окровавленные пальцы и улыбнулся, глядя на Хейта. Он кинулся вперёд, сгорая от бесконечной ярости, желая только одного — вцепиться в чужое горло и почувствовать, как под клыками переломится позвоночник. Но его схватили за шкирку, как щенка, чужая сила казалась неимоверно огромной, но Хейту не было страшно, он не чувствовал ничего, кроме ненависти. Он ненавидел жителей деревни, которые продали родителей в ту зиму, когда они истратили так много сил, чтобы не дать им умереть от Воплощения стужи. Он ненавидел викингов, которые приплыли к их берегам, чтобы убивать и грабить. Он ненавидел себя за слабость. Но больше всех он ненавидел того человека, что сейчас сжимал его шкуру в руке, не давая клыкам добраться до лица. — Что сделаешь с ним? Тоже сожрёшь? — спросил один из викингов. — Не сейчас, — ответил человек. — Он станет намного сильнее, когда вырастет. Пока отдам его вам. Хейт почувствовал, как его шею обвивает тугая тяжёлая цепь. — Она не даст ему навредить вам и заставит слушаться, — сказал человек викингам, а потом нагнулся к самому уху Хейта, обдавая его запахом крови, и прошептал. — А меня ты забудешь, но будешь помнить, что, как только сможешь порвать цепь, я приду и убью их всех. И Хейт забыл, но где-то внутри него поселилась непоколебимая уверенность, что если порвать цепь, то непременно что-то случится. Он рвался с неё, расшатывал с глухим упрямством годами так же, как вода точит камни. Ему, вечно голодному, вечно недокормленному, неоткуда было черпать силы, кроме собственной ненависти, и Хейт растил её в себе и себя в ней, точно древо, позволяя пускать корни в собственную плоть. И оно давало ядовитые плоды. Викинги приказывали ему нападать на своих врагов, и Хейт разрывал горла других викингов, просто потому что знал, что без тех, кто обогащается за счёт чужой смерти, мир станет лучше. Ему приказывали нападать на деревни, и Хейт поднимал вой, будя спящие дома, терпел побои, питал болью ненависть, поил её своей кровью. Его не решались убивать, раньше Хейт не понимал почему. Сейчас осознал: потому что тот человек приказал. Когда накопленной ненависти наконец оказалось достаточно, цепь порвалась. Хейт истратил на это все силы, едва не сломал себе лапы и хребет и после мог разве что ползать. Валяться в ногах у того человека, что пришёл и спросил: — Хочешь, я убью их? Сил на то, чтобы выдохнуть безжалостное «да» у Хейта хватило. — Я друг твоих родителей, — говорил тот человек, перешагивая через тела викингов с вывернутыми из грудных клеток рёбрами. — Мы с твоей матерью учились у одной наставницы. Я знаю Ингрид с тех пор, как она была девчонкой. Чудо, что мне удалось отыскать её пропавшего ребёнка. Теперь я стану учить тебя. Хейт позволили этому человеку поднять себя с земли, поставить на ноги и увести отсюда. Позволил надеть на свою шею новую цепь, потому что тот человек сказал: — Она наполнена моей магией, как только сможешь разбить её, станешь сильнее. Тот человек учил его. Проклинать, сражаться, убивать, разрушать. Он растил ненависть вместе с Хейтом, не отделяя их друг от друга. Позволял этому ядовитому дереву заменить Хейту позвоночник стволом и рёбра ветвями. Они убивали викингов и чудовищ, между которыми Хейт не видел разницы. Тот человек говорил, что служит Дикой Охоте, и Хейт чувствовал себя почти теми охотниками, которыми восхищался в детстве. Или же просто хотел обманываться, ведь это позволяло кормить его ненависть, утолять жажду уничтожить весь мир. Хейт научился ломать цепи не только силой, но и рунной магией, ритуалами сейда. Тот человек был доволен им, и тем, как рос его магический потенциал. Тот человек заковывал его во всё более прочные цепи, а Хейт позволял это, потому что доверие его было безоговорочно. Хейт ел из его рук и спал подле его ног. Но однажды тот человек приковал его к камню в пещере и сказал: — Ты вспомнишь меня, когда сможешь порвать эту цепь. И ушёл. А Хейт остался один в полной темноте и неведении. Он не понимал, как оказался здесь, всё, что оставалось ему — рваться с цепи. Отчаянно сопротивляться, тратя все силы, проваливаться в сон на годы и десятилетия, чтобы восстановить их. Бесконечно менять обличия, пробовать всё новые и новые способы. Но цепь не поддавалась. Время в этой бесконечной мёрзлой черноте перестало иметь значение, поэтому Хейт не знал, когда этот человек пришёл снова, чтобы сказать: — Я клянусь, что разомкну цепь, если ты отдашь мне своё настоящее имя. Хейт послал его к Хель. Тот человек рассмеялся. — Верну, если потом сможешь самостоятельно сломать такую же цепь. Тогда Хейт согласился. Пусть родители и говорили избегать магических клятв, но он был слишком измучен, слишком хотел просто выйти отсюда и снова увидеть солнце. Тот человек забрал его и повернулся к выходу из пещеры. — Стой! — заорал ему вслед Хейт. — А как же цепь?! — Ну, это же не значит, что я разомкну её сейчас, — развёл руками тот человек. И Хейт продолжил безнадежно рваться на волю, меняя облики, забывая себя, раздирая всё тело в кровь и ломая кости, заживая и ломая себя заново. Бесконечное множество раз и бесчисленное множество лет. А потом пришла она. Проклятая ведьма Гулльвейг и сказала: — Я разомкну цепь, если станешь служить мне. Хейт послал её к Хель. Гулльвейг рассмеялась. — Освободишься, когда вернёшь своё имя. Тогда Хейт согласился. Пусть однажды его уже обманули, но он провёл здесь столько времени, что готов был обменять собственную жизнь на возможность увидеть солнце и тут же умереть. Когда он вышел из пещеры, солнце ослепило его. Долгие дни его глаза перестраивались и излечивались. Вместе с тем он понимал, как сильно поменялся мир. Как сильно поменялся он сам. Лишь его всепоглощающая ненависть осталась прежней, древней и ненасытной. — Или тебе просто так кажется, — сказал Ручеёк, подходя и садясь рядом с ним в обжигающе холодный чёрный снег, на котором плясали алые отсветы горящего дома. — Боли в тебе всегда было больше, чем ненависти, Хейд. Слышать звучание собственного имени тоже было больно. Имени, которое эта ведьма украла и носила, как парадные одежды, представляясь им всем. Гулльвейг-Хейд. Так и не заподозришь. Имя, которое не было сложено на языке боли, а дано с любовью. Имя, которое больше ему не принадлежало. — И так долго эту боль некому было унять. А потом появилась Сколь, пригладила и затупила хотя бы часть его ядовитых иголок. Поэтому теперь Ручеёк мог прижаться к его спине, не боясь израниться. Может, тому чудовищу с крепкими клыками, в которое Хейт вырос, это было не нужно. Может, это было лишь для того ребёнка, что в одночасье лишился родителей, дома и свободы, для того волчонка на мягких нетвёрдых лапах, посаженного на цепь злыми людьми. А может, даже чудовище, назвавшее себя Ненавистью, готово было закутаться в чужие объятья и выть, давясь слезами и болью. Слушать тихое «это пройдёт, любая боль проходит», от того, кто сжёг себя заживо. Прижимать к губам чужие распоротые ладони. Зализывать раны.