Острее железа, горячее крови

Ионел открутил крышку и сунул её в карман толстовки. Посмотрел в тёмное горлышко, словно о чём-то раздумывая, а потом отпил прямо из него, сделав несколько больших глотков. После протянул бутылку Дару. Он взял, но пробовать не решался. Стоило только почувствовать запах алкоголя, он вызвал привычное отторжение, отвращение, вперемешку с тревогой. Алкоголь — это отец, ещё более злой, чем обычно. Это его шумные, мерзкие друзья. Это несколько рюмок водки, влитые в рот против воли, потому что «настоящий мужик должен уметь пить». Это поваливший на пол удар за «а настоящий человек не должен допиваться до такого состояния!» Это до боли сводящая желудок тошнота, потому что алкоголь и антидепрессанты решили утроить внутри локальную войну. — Дару? — Ионел пробороздил кроссовками по песку. — Ты ещё со мной? Они сидели на старых качелях на детской площадке, как самые обычные люди. Только Ионел снова натянул капюшон и старался случайно не коснуться железной перекладины, дотрагиваясь до поручней только через ткань толстовки. Наверное, глупо было соглашаться пить, ещё и в таком месте. Но теперь уже поздно отказываться? — С тобой, — ответил Дару, смотря то на бутылку, то на белые колени Ионела, выглядывающие из прорезей, когда он сгибал ноги. — Если ты переживаешь о том, что я не отдал Раду деньги, то забей, от него не убудет. Его семья реально влиятельная. Ох, кстати об этом. — Он правда из рода Дракулешти? — удивился Дару. — Типа тех самых Дракулешти? — Ага, они реально фиг знает какие потомки Влада Цепеша. И возможно, Раду назвали в честь Раду IV Великого. — Главное, чтобы не в честь Раду Красивого. — Боишься, что его украдёт в гарем какой-нибудь сомнительный мужик постарше? — прыснул Ионел. — Ну, — Дару развёл руками, — мало ли. Раду, которого Дару знал, правда был очень даже хорош собой. — Как и любой древний род, Дракулешти уже давно разделились на множество ветвей, — продолжил Ионел, проезжаясь кроссовками по песку, — но эти ребята одна из сильнейших магических династий в Европе, да и в мире, наверное. Хотя сейчас слабых магов вообще мало. Ты либо силён, либо магия в тебе и вовсе не проявляется, особенно если ты человек. — А остальные ветви этого рода? — А что с ними? — Ионел вскинул голову, посмотрел на ясное небо, сощурился, фыркнул и снова потупился. — Ну, ты сказал, что все рода разделяются на ветви. Про остальные ничего не известно? — Есть ещё одна ветвь, — голос Ионела вдруг сделался странно тяжёлым. Дару попытался заглянуть ему в лицо, но тот склонился ещё ниже, совсем закрывшись капюшоном и волосами. — Они… они не были побочной ветвью, просто в какой-то момент часть семьи повернулась на теме превосходства людей над остальными расами, чистоте крови и прочем. Короче, местные Пожиратели смерти. Та часть Дракулешти, что поадекватнее, в итоге взяла верх. Дальше, ну, типичные семейные посиделки — кого-то убили, кого-то лишили магии и фамилии и изгнали. Правда, они в итоге взяли себе фамилию Дракулеску и вернулись, доставили много проблем Этерно… да не только им… в конце прошлого века и в начале этого. Они ловили магических существ и забирали у них магию, собрали некоторое количество идейных придурков в этот семейный подряд, называли себя продолжателями дела Ордена драконов. Но десять лет назад с ними разобрались окончательно. Туда им и дорога. Ионел зло пнул песок. Дару нервно прикусил губу. — Нахуй. Не хочу о них. Раду нормальный, его семья с закидонами, несколько высокомерная, но в целом тоже ничего. — А что ты сделал для этого Раду? — поспешил переключить тему Дару. Ионел не реагировал несколько долгих секунд, глядя под ноги, а потом встрепенулся, вскинул голову и потянул: — Ну-у-у. — На его лицо мгновенно наползла ностальгическая улыбка, словно он вспоминал что-то очень приятное и довольно весёлое. — Старая история. Лет девять, наверное, прошло. Ионел отобрал у Дару бутылку, сделал пару глотков и тут же вернул. Дару почувствовал себя подставкой для стаканчиков. — Он поспорил с друзьями, что проведёт всю ночь на старом кладбище. Храбрость свою таким образом докажет и бабла срубит, потому что спорили они на деньги. На нормальные по их детским понятиям деньги. И вот он пошёл на кладбище. Слабоумие и отвага во плоти. — Ионел снова сделал глоток и вернул бутылку в руки Дару. — Но, видимо, Раду, прямо как ты, обладает некой альтернативной удачей… «Спасибо, хоть про альтернативные умственные способности промолчал», — подумал Дару. —…Поэтому среди этого вполне себе мирного кладбища он набрёл на могилу мороайки. Уселся на надгробие, ещё и фоточку для отчёта решил сделать. Мороайка спала спокойно добрую сотню лет, но такого вот не потерпела. И явила себя миру. Прямо во время фотосессии. — Ионел усмехнулся. — На редкость фотогеничная леди, жалко фото затереть пришлось. А вот Раду вышел так себе. Ты бы его видел, лицо бледнее моего. Ну он мелкий был совсем, чуть не разрыдался от страха. В том, что можно побледнеть сильнее Ионела, Дару сильно сомневался. Вряд ли такой оттенок белого вообще мог существовать. — Но только испорченными фото мороайка не ограничилась и решила устроить себе ночной перекус. Вот тут и появился я. Как рыцарь на белом коне. — Ионел поднял ноги и несколько раз качнулся туда-сюда. — Только без коня и вампир. — Вампиры тоже могут быть рыцарями, — заверил его Ионел. — Я ведь мог просто наслаждаться зрелищем со стороны. Но я доходчиво объяснил почтенной даме, что тупость заразна и пить всяких идиотов, слоняющихся по кладбищу — прямой путь к деградации. — И она тебя послушала? — Да, примерно так же, как иеле. — Бутылка снова совершила торжественный круг из одних рук в другие и обратно. — На неё ты тоже потом слишком много сил выплеснул? — На неё не сильно меньше, хотя она злющая была. Впрочем, не то, чтобы я её не понимал. Ну в общем, с магией у меня тогда было получше, я был в своём прайме, так что упокоил её, как полагается. Заодно оставил в должниках влиятельную семью. Плюсов, как на кладбище. Дару усмехнулся. — Возможно, у тебя тоже удача альтернативная. — Ага, кому-то везёт на нежных барышень в беде, а мне на вас, придурков, — фыркнул Ионел. — Ты сказал, что всё равно ненавидишь женщин и мужчин одинаково, — напомнил Дару. — А люблю только тебя и «Егерь». Ионел сделал ещё пару глотков. — Что у тебя с магией, если ты сейчас не в «своём прайме»? — теперь Дару смотрел на красные носки кроссовок Ионела, он сводил и разводил их, словно выполняя какое-то упражнение. — Мне кажется, ты очень сильный. У тебя какая-то магическая травма? Она связана с пожаром? Наверно, в его организме была просто не предусмотрена функция спокойного неподвижного сидения на месте. — Сильный, да. Надеюсь, тебе нравится это в мужчинах, — протянул Ионел, носки его кроссовок сходились и расходились в одному ему ведомом ритме. — И да, наверное, это можно назвать травмой. И да, всё связано. Так что не переоценивай меня. Я умею обращаться с магией, на определённом уровне, зачастую на этом и выезжаю. Те, кто орудуют одной только силой — мне не соперники. Но есть ребята, которые раздавят меня и не заметят. — Кто, например? — Дару с любопытством посмотрел ему в лицо. Ионел округлил глаза. — Мы не произносим их имён. Сложно было сказать, правду он говорит или снова придуривается. — И вообще, пей, пожалуйста, а то я себя алкоголиком чувствую. Слово «пожалуйста» из уст Ионела звучало довольно непривычно. Тем не менее пьяным он не выглядел даже близко. Может, алкоголь был некрепким? Дару посмотрел на бутылку. С бутылки на него посмотрел олень. — На собрата своего любуешься? Ионел оскалился. Дару нахмурился. — Глаза у тебя, как у оленя, — объяснил Ионел, задрав голову и смотря в небо. Капюшон съехал вниз, и волосы упали с плеч золотисто-чёрным каскадом. — Такие же большие и добрые. Невозможно просто. Почему Ионелу «невозможно» Дару не знал. Он никогда не задумывался о том, какие у него глаза. Только в детстве, ещё в садике, когда его из-за этого дразнили, называя лупоглазым. Но несильно обижался, потому что толком не понимал значения слова, остальные, скорее всего, тоже. Может, их просто забавляло само звучание. Из горлышка пахло травами. Дару оторвал взгляд от оленя и всё же поднёс бутылку к губам. Сделал глоток. Почему-то первой ассоциацией был сладкий травяной чай. Только холодный и со спиртом. Но холодной жидкость оставалась недолго. Она прокатилась волной жара по горлу. Казалось, что Дару проглотил огненный шар. Вкус неизвестных трав усилился. Язык немного занемел. — Ты умираешь, что ли? — Ионел посмотрел на него с беспокойством. — Это ж всего двадцать шесть градусов. «Всего». Решив, что ничего крепче он не будет пить больше никогда, Дару сделал ещё глоток. Теперь от вкуса и запаха трав у него закружилась голова. Но лучше это, чем гнилая вода и болотная ряска. Намного-намного лучше. — Ну ты уж так-то не отчаивайся. Учись на моих ошибках и помни про алкогольную кому. Ионел накрыл его руки своими, потянул на себя и выпил всё оставшееся в бутылке одним глотком. Тёмно-коричневая, как смола, капля стекла с уголка его губ. Дару высвободил руку и стёр её. Кожа у Ионела была едва заметно, но тёплой. Через кожу ощущался немного выпиравший клык. Губы утратили болезненную синеву и теперь казались просто бледными. Рот Ионела приоткрылся, словно он собирался что-то сказать. — Алкоголики малолетние! — раздалось сбоку так неожиданно, что Дару рефлекторно отдёрнулся. И чуть не ударился о поручень качели. — Не померла ещё, — выдохнул Ионел со странной злой весёлостью. Быстро натянул капюшон и высунулся из-за спины Дару, отклонившись на качели. Одной рукой он держал капюшон, а другой помахал кому-то, прокричав: — И вам доброе утро, доамна Стан! — За полдень уже, — заметил строгий пожилой голос. Дару осторожно скосил глаза. Доамна Стан оказалась невысокой пожилой женщиной в прямой тёмной юбке до пола, белой блузе, с вьющимися седыми волосами, собранными в пучок и со строго поджатыми губами. Она напомнила Дару учительницу из музыкальной школы. Под одним её взглядом хотелось сесть ровно, выпрямив спину и сложив руки на коленях. Но Дару только сильнее сгорбился. Воспоминания из музыкальной школы у него были неприятные. Хорошо, что потом мама стала учить его сама… нет. Не надо сейчас о ней. Женщина остановилась напротив них на асфальтированной дорожке, положив на неё пакеты и явно не собиралась уходить, пока Дару и Ионел не сгорят со стыда. И Дару уже начинал раскаиваться в содеянном. А вот на Ионела её взгляд совершенно не действовал. Он поднял ноги, взметнув волну песка, несколько раз качнулся и легко, даже изящно слетел с качели. Тем же летящим жестом запустил бутылку в урну. Доамна Стан проследила траекторию бутылки. Она попала в цель. Когда взгляд доамны Стан вновь вернулся к Ионелу, он поклонился, нарочито театрально, отведя ногу назад и прочертив ей полукруг на песке. Руку он приложил к груди. — Сердце с другой стороны, Владислав. Аплодисментов не последовало. Только всё тот же холодный взгляд и поджатые губы. — У меня их два, — улыбнулся он, поднимая голову и демонстрируя самую солнечную улыбку из всех, что Дару успел увидеть. А он их перевидел довольно много. — И оба безумно рады видеть вас. — Ври да не завирайся, милый, — хмыкнула дама. Но Ионел, пожалуй, действительно выглядел довольно радостным, подскакивая к доамне Стан и привычным жестом подхватывая её пакеты. Она не возражала. Дару тут же понял — всё это часть некоего повторяющегося из раза в раз представления, почти ритуала. И у него нет другого выхода, кроме как присоединиться. Он встал с качели, забрал из холодных пальцев Ионела один из пакетов и побрёл за ним по крошащемуся асфальту, через который кое-где пробивалась молодая трава. Доамна Стан так и прожигала им затылки взглядом, которому позавидовал бы и василиск. А Ионел щебетал, не затыкаясь. — Вы похорошели с прошлой нашей встречи, никак душу кому-то продали? — Начала принимать ванны из крови девственников, — ответила доамна Стан всё тем же строгим учительским тоном. — Да? Тогда я Дару с вами наедине не оставлю, он мне ещё нужен. Дару подумал, что весь сегодняшний день с самого утра он оказывается в весьма странных ситуациях, за которые ему приходится краснеть. — Раньше хотя бы один пил, а теперь ещё и других спаиваешь, — сказала доамна Стан таким тоном, какими бабушки обычно отчитывают внуков. — Могли бы порадоваться, что я друзей завёл. — Ну если это действительно друг, а не просто собутыльник, то я рада. — Я друг, — отозвался Дару, ощутив, что напряжённое давление немного схлынуло. — Так он всё-таки говорящий, — саркастично хмыкнула доамна Стан, — а то я уже подумала, что ему рот нужен только чтобы к бутылке прикладываться. — Да что вы! — с жаром возразил Ионел. — Вы даже себе не представляете, сколько всего он ртом может де… Договорить он не успел. Кулак Дару раньше въехал ему под рёбра. Благо одна рука от пакета была свободна. — Простите, — зачем-то извинился Дару. Доамна Стан усмехнулась неожиданно тепло. — А собутыльник из него откровенно хреновый, кстати, — со стоном разгибаясь, проговорил Ионел. — Не выражайся. — Простите, капитан, — усмехнулся он. Дом доамны Стан оказался странным. Раньше это явно был чей-то богатый особняк, ухоженный и изящный, с жемчужно-розовыми стенами, белой лепниной и округлыми балкончиками с ажурными перилами. Сейчас же стены выцвели до серости, большая часть лепнины отвалилась, и только балконы, увитые декоративной зеленью, делали этот дом живым. Ещё более странно он смотрелся на контрасте с соседними строениями. Серые панельные многоэтажки обступили его со всех сторон, словно зажав между собой как конвоиры. Вдоль по улице можно было заметить ещё несколько таких же «подконвойных» домов. Изнутри дом был таким же — чем-то средним между прекрасным и пугающим. Почему-то жёлтые стены с облупившейся краской, полы залитые серым бетоном, на котором раньше, видимо, была уложена плитка. Решётка изящная, почти невесомая, с искусно выкованными листьями и цветами скрывала пустующую тёмную шахту лифта. Рядом с ней начиналась узкая каменная винтовая лестница. Дару глянул вверх, в просвет между лестничными пролётами. Под потолком висел массивный крюк для люстры. Сейчас на нём можно было разве что повеситься. — Как поживает Виорика? — спросил Ионел, вспрыгивая на первые ступени тёмной бетонной лестницы. — Прекрасно. Думаю, будет рада тебя увидеть. — Надо было ей чего-нибудь захватить. — Не стоит, она на диете. Дару всё никак не оставляло ощущение, что он оказался в тесном семейном кругу и является здесь третьим лишним. В их семье никогда не было такого странноватого, но определённо тёплого общения, как между этими двумя совершенно чужими друг другу существами. И кто такая эта Виорика? Дару кольнуло странным чувством, которое он не смог толком распознать, но оно однозначно было неприятным. Поднявшись до четвёртого этажа, они замерли напротив двери в ожидании, пока доамна Стан повернёт все ключи в трёх замках. И стоило ей только это сделать, распахнув двери, как Ионел бросился на колени с радостным криком: — Виорика! Виорикой оказалась просто огромная кошка с длинной дымчато-белой шерстью. Она с тихим мяуканьем вспрыгнула Ионелу на руки и заурчала. Судя по выражению лица и фразам вроде «кто тут лучшая девочка?», «кто самая красивая кошка Румынии?» Ионел был полностью потерян для реального мира. Отупляющая магия котов, оказывается, действовала и на вампиров. Дару вздохнул, подхватил забытый Ионелом пакет и понёс его вглубь дома. Прошёл мимо огромного книжного шкафа, растянувшегося во всю длину коридора, боковым зрением заметил рояль в гостиной. Значит, про музыку он не ошибся. Ремонт был старый, но хорошо сохранившийся. Через пластиковые окна, занавешенные лёгким тюлем, лился свет. На столике, приютившемся у стены кухни, лежала белоснежная скатерть, а на ней кружевные салфетки. Может быть, даже самодельные. «Вот так живут действительно нормальные люди, — подумал Дару, — а не те, что только хотят казаться нормальными». Это всё ощущалось таким правильным, таким уютным. Таким, каким никогда не было в его доме. Дару вдруг ощутил нечто странное. Что-то среднее между желанием смеяться как дурак и порывом лечь на пол и разрыдаться. — Спасибо вам, я бы сама не донесла, — улыбка у доамны Стан оказалась тёплой. Как и рука, которой она потрепала Дару по голове. Это странное чувство, рвущее его изнутри, накрыло новой волной. От её прикосновения он чуть не дёрнулся. Он вообще всегда рефлекторно дёргался, если кто-то заносил над ним руку. Так нормальные люди на чужие прикосновения не реагируют. — Да не за что, — пробормотал он, — и простите. Мы больше не будем там пить. Вообще больше пить не будем. Доамна Стан снова усмехнулась. — Ты порядочный юноша, — сказала она. Её светло-серые глаза в окружении тонких морщин были невероятно ясными и добрыми, — а он совсем бедовый, но тоже неплохой. Пригляди за ним, хорошо? — Хорошо, — кивнул Дару. — Ну и славно. А теперь иди, отбери у него мою кошку, пока он её до смерти не заобнимал.

***

Когда они вышли из подъезда, Ионел соскочил с крыльца и потянулся. Спина совсем не болела, и это было чудесно. А ещё Виорика была чудесной. Шелковистый мех, нежные розовые подушечки лап, мелодичное мурчание. Любовь всей его жизни. Но судьба в лице Дару разлучила их. — Ты просто ревнуешь! — сказал Ионел, глядя на Дару, который зачем-то снимал с его толстовки шерсть. — Тебя к кошке? — уточнил тот. — К лучшей кошке на свете. — Кажется, она была лучшей кошкой Румынии. — Румыния слишком мала для её красоты. Дару хмыкнул. Все его манипуляции привели лишь к тому, что в кошачьих волосах были теперь они оба. — Если ты так любишь кошек, то почему не заведёшь свою? — Я бы хотел, но… — Ионел брёл куда-то вперёд, а Дару доверчиво шёл за ним, — но, как ты уже убедился и, надеюсь, запомнил на всю жизнь, потому что от этого напрямую зависит её продолжительность, лес вокруг моего дома не самое безопасное место. Не хочу, чтобы кошка там потерялась, или, знаешь, чтобы кто-то помог ей потеряться. А жить на природе и при этом не выпускать животное из дома — как-то уж совсем жестоко. С собакой тоже самое. Вот и живу один. — Теперь не один, — заметил Дару. — Да, с горя я завел себе человека, — Ионел усмехнулся, — хотя ты как-то сам завёлся. — Я самостоятельный, — пожал плечами Дару. — Иногда даже слишком. Это… мерзко, если я скажу, что мне нравится тебя спасать? — Боги, и зачем он открыл рот? — Но мне не нравится, когда ты в опасности, не подумай! — Ты мне нужен, даже когда я не попадаю в опасности. Ионел споткнулся о собственную ногу и впечатался бы носом в асфальт, но Дару поймал его. Мягко поддержал за талию, поставил ровно. Ионел поднял на него взгляд, изучая вечно задумчивое лицо в обрамлении крупных тëмно-каштановых, отливающих алым на солнце кудрей. И как тот, кто не понимал половины своих эмоций, ухитрялся так хорошо считывать чужие и подбирать слова для него? Может, потому что Ионел всегда ими слишком легко разбрасывался? — Ты… — и вот когда они были так нужны, Ионел понял, что ничего не осталось. Он растратил всë, и теперь, как ни скреби по углам, попадаются одни междометия и предлоги. В основном предлоги оставить Дару рядом с собой навсегда. Слабое «ты мне очень нужен» Ионел задвинул подальше. — Конечно, я тебе нужен, — перебил он сам себя, — без меня твоя жизнь была уныла и невзрачна. — Да, так и было, — кивнул Дару, и глаза его словно стали чуть ярче, сквозь тëмно-карий пробился янтарный цвет. — Ты сделал меня снова живым. Ионел подумал, что это нечестно — так соглашаться с ним, убивать его же орудием. Особенно когда руки Дару обнимали его. — Странно говорить такое мертвецу, — попытался усмехнуться он. — Я ведь знаю, что ты жив, — напомнил Дару. Точно. Вот дьявол. Ионел начинал забывать собственный лор. — Я мëртв внутри. — Как скажешь, — легко улыбнулся Дару и убирал руки, заботливо поправил его капюшон и отстранился. Тут же захотелось снова прижаться к нему, но Ионел остановил себя. Он в последнее время только этим и занимался. — Куда мы идём, кстати? — запоздало поинтересовался Дару, когда они уже вышли из двора. — Понятия не имею. — А где мы? — В Констанце. — А-а-а, — многозначительно протянул Дару. А потом глаза его загорелись, прямо как звёзды между оленьих рогов. — Тут же море, да? Пошли к морю! Он даже ближе придвинулся, так что Ионел чуть с узкого тротуара не соскользнул. — Ну пошли, — удивлённо согласился он. — вот будто моря никогда не видел. — Никогда. Ну если не считать интернет и ТВ. Ионел удивлённо моргнул. Эту привычку он явно от Дару подцепил. — Сколько, говоришь, тебе лет? — Семнадцать. Восемнадцать почти. — И за все эти годы? — Я вообще ни разу за пределы Сигишоары не выезжал. Ионел впал в настолько глубокий ступор, что даже не придумал, что ответить. То есть он-то придумал, но ещё больше расширять запас нецензурной брани у Дару как-то не хотелось. Потому что как так? Ладно он, позорный затворник, избегающий солнца так, словно оно правда может его сжечь. Но Дару, живущий от моря на расстоянии нескольких часов поездки на автобусе без пересадок, никогда его не видел? Бред какой-то. И какой же Ионел эгоистичный идиот, раз не спросил об этом, когда они были в Ирландии. Нужно было показать Дару набегающую на галечный берег Атлантику. Надо показать её через пару дней, когда они оба окончательно придут в норму. — А насколько тебе почти восемнадцать? — спросил Ионел, чтобы отвлечься от этих мыслей. — Через два с половиной месяца будет, — ответил Дару, настроение его заметно улучшилось. — Так значит, ты действительно нежное летнее дитя, — усмехнулся Ионел. — А точная дата? — Двадцать первое июня. «Прямо в солнцестояние, значит», — мысленно отметил Ионел. По мере приближения к морю архитектура города менялась, медленно, постепенно, как время суток или года. Серые и жёлтые многоэтажки пропадали, их место занимали старинные дома, построенные людьми, имеющими некое представление о прекрасном. Большинство из них было неотреставрировано. Здания выцвели, покрывшись пылью. Штукатурка на них трескалась, точно земля в пустыне. Поверх неё кое-где пестрели надписи. Ионел не знал, с чем это связано, но глядя на такие дома, он всегда ощущал странную, почти болезненную нежность. Судя по выражению глаз Дару, можно было подумать, что он чувствовал нечто подобное. Ионел подумал о том, когда у него вообще вошло в привычку по поводу и без заглядывать Дару в глаза? Вскоре они вошли в туристический район, и город окончательно расцвёл. Не брусчатка, красные черепичные крыши и аккуратные домики, не вот это вот всё, что смотрело на туриста с фотографий. Зато раскопанные остовы старого города прямо в центре современного. И усадьбы здесь были почище, отмытые, свежевыкрашенные. Правда, за некоторыми всё ещё маячили серые постройки в стиле унылого конструктивизма, словно напоминание о бесславном коммунистическом прошлом. Туристы от такого мрачно кривились и переводили взгляд на сувенирные лавки. Кстати, о туристах. — Понаехали, — с показательным раздражением проговорил Ионел. — Это ведь ничего, да? — тревожно спросил Дару, глядя на проходящих мимо людей. — Ничего. Я не такой приметный, — усмехнулся Ионел. — А вот ты перестань оглядываться, словно ограбил банк. И Дару перестал. Но среди людей ему, судя по всему, всё же было несколько тревожно. Даже тревожнее, чем самому Ионелу. Но старинная архитектура отвлекала и успокаивала их обоих. Когда они вышли на набережную, Дару поражённо замер перед огромным серовато-белым зданием. Даже несмотря на свою заброшенность, оно всё ещё оставалось прекрасным. Аркады, балконы, лепнина в виде ракушек, в украшениях на массивной крыше угадывались силуэты кораблей. Широкое окно на втором этаже тоже напоминало ракушку и одновременно арку с театральным занавесом. — Это театр? Опера? — Дару внимательно вглядывался в здание, словно решая не поднырнуть ли ему под заградительную ленту и не залезть ли внутрь. — В каком-то смысле, — Ионел улыбнулся. Он любил это старое, заброшенное казино, а стиль арт-нуво удивительно органично красиво старел, даже будто почти не ветшая. Когда они спустились к пляжу, солнце уже клонилось к западу, людей было мало, да и те либо проходили мимо, либо останавливались где-то вдалеке, так же ценя своё одиночество. Чёрное море начиналось у ног Дару. Он снял кроссовки, так что теперь оно касалось его пальцев, набегая на берег слабыми волнами. — Не простудись только, я не умею лечить людей, — сказал Ионел, и Дару кивнул. Может быть, даже услышал. Хотя в этом Ионел сильно сомневался. Даже ему было довольно сложно тягаться с Чёрным морем. Впрочем, сейчас он и не пытался, отдал внимание Дару без боя. Потому что пока он смотрел на море, Ионел мог смотреть на него. В свете заходящего солнца глаза Дару казались жёлто-оранжевыми, как ягоды облепихи или янтарь. Грусть из них исчезла, осталась только тихая меланхолия. Его волосы перебирал ветер, и Ионел с трудом подавил желание снова зарыться в них пальцами. Он натянул рукава толстовки и вцепился в них изнутри. А потом скрестил руки. Ну так, на всякий случай. Дару смотрел на Чёрное море так, будто средь тихих волн ему вдруг явился Авалон. Это была любовь с первого взгляда. Дару смотрел на Чёрное море. Ионел смотрел на Дару и думал, что, кажется, это всё. Так не должно было случиться. Впрочем, Ионелу все говорили, что он плохо кончит. Вот и оно. Теперь ему не спастись. — Здесь найден рай, изобретена любовь, но сердце моё не переживёт этот штиль, — прошептал он, едва слышно. — Что? — Дару обернулся и посмотрел на него глазами человека, вернувшегося из глубокого транса. — Говорю, что ненавижу Стокгольмский синдром, — сказал Ионел, падая на песок, — он как-то неправильно работает. Я на такое не подписывался. — А при чём тут Стокгольмский синдром? — Дару внимательно посмотрел на него сверху вниз. Кажется, Ионел только что выиграл поединок с Чёрным морем. От одной этой мысли он почему-то почувствовал себя абсолютно счастливым. — Ну как при чём? Я запер тебя в страшном старом доме в тёмном волшебном лесу. Ты же неминуемо должен был в меня влюбиться. Эти ваши людские механизмы психологической защиты должны были сделать всё за меня! Что пошло не так? — Наверно, у моей психики просто не осталось сил на защиту. Она слаба, как карточный домик. Ионел побоялся, что в глаза Дару вернётся грусть, но нет, меланхолия и спокойствие. Прямо как в этом море. Во всём этом вечере. — Давай тогда лечить твою психику, ну чтобы у неё снова появились силы на защиту. И чтобы ты точно в меня влюбился. — А тебе это, собственно, зачем? — Дару подозрительно сощурился. — Разве не очевидно? Я питаюсь сердцами тех, кто в меня влюблён. — И живёшь в ходячем замке, да. — Ну фактически в телепортирующемся особняке, но суть ты уловил. — Тогда ладно, — легко согласился Дару, — лечи мне голову. Только давай ещё немного здесь посидим. — Да сколько угодно, — махнул рукой Ионел. — Только не замёрзни. Я собрался тебе голову лечить, а не простуду. И Дару снова забрало Чёрное море. Так что вроде как один-один. «Но потом он всё равно мой, — подумал Ионел, глядя в небо и улыбаясь ему как дурак, — ещё на немного. Ещё совсем на чуть-чуть». А потом он его отпустит. В кои-то веки поступит правильно. Честно. Но потом. Не сейчас. Ионела, как волной, накрыло странным чувством. Будто всё действительно вот-вот кончится. Может быть, прямо сейчас. В следующую минуту. Растает как морская пена. Полный бред. Но ему стало так страшно. Он был не готов. Ему мучительно нужно было задержаться здесь, рядом с Дару ещё ненадолго. Вселенная не могла отобрать у него ещё и это. Не имела права. — Ты чего? — голос Дару был таким искренне обеспокоенным, что стало только хуже. — Песок в глаза попал. — Ионел яростно и с показательным раздражением тёр глаза рукавом толстовки, закрывая их от Дару. — Так не лежи на нём. — Где хочу, там и лежу, не указывай мне, — голос дрожал то ли от слёз, то ли от смеха. Его разбирало и то и другое. — Я старше, умнее, опытнее… — Ты плачешь, — заметил Дару, без осуждения или чего-то такого. Так обычно говорят «дождь идёт». — И что теперь? — Ионел так и лежал, закрыв глаза рукой. Слёзы стекали ему в уши, а с губ всё не сходила улыбка. — Ничего. Просто, может, тебе тоже голову полечить. — Может, — согласился Ионел. Только такое уже не лечится. Может быть, оно даже смертельно. Плохо, если нет. — Пошли, — сказал Дару минут через пять, аккуратно тронув его за колено. — Домой? — Ионел совершенно позорно шмыгнул носом. Со слезами вроде удалось справиться, но теперь болела голова. — Нет, туда. Чтобы понять куда «туда», пришлось убрать руку от глаз. Хорошо, что они и так всё время красные, особой разницы, наверное, нет. Дару всё ещё смотрел на море. — Топиться? Дару отрицательно покачал головой. Ну и ладно. Двойные самоубийства никогда не казались Ионелу особенно романтичными. — Не полезу я в воду, она же холодная… Эй! Отцепись от моих кроссовок! Дару его не послушал. Будто он вообще хоть когда-то его по-настоящему слушал! Вот и верь этим пай-мальчикам после такого. Он схватил Ионела за ногу и легко стащил с неё кроссовку. Сначала Ионел так удивился, что даже не сопротивлялся, на второй начал брыкаться, но не помогло. Вскоре его разули. А потом схватили за руку и потянули вверх. — Знакомить тебя с морем было ошибкой, — обречённо вздохнул Ионел, когда его подняли на ноги. — Возможно, всё, что связано со мной было ошибкой, но… — Дару зашёл в воду так легко, будто она была тёплой, как в ванне, — но ты не жалеешь. Ионел подавился воздухом. Холод обжёг ему кожу. — Я не жалею, — повторил он, как зачарованный идя за Дару всё дальше. Сейчас он правда мог утянуть Ионела с собой на дно. Он не пожалел бы и об этом. Вода доходила ему до колен. Тёмно-бордовая, как вино. Холодная, как горные ручьи. Ещё немного и Ионела начнёт бить дрожь. Мокрые джинсы неприятно липли к ногам, а камешки на дне впивались в ноги. Но ему было наплевать. Дару шёл спиной вперёд, держа его за руки. Его кожа была такой тёплой, что об неё можно было греть пальцы. При каждом шаге он немного покачивался из-за волн, так что сложно было сказать, кто кого держит. Ионел понял, что цепляется за Дару так крепко, будто они стояли посреди шторма. Он не знал, куда деть глаза. Потому что просто не мог смотреть на их сцепленные руки, на растрёпанные ветром волосы Дару, подсвеченные оранжево-золотым ореолом закатного света, на тонкие ключицы в вороте толстовки. Но главное не смотреть Дару в глаза. Куда угодно, но не в них. Потому что глаза у Дару цвета крепкого виски, и один взгляд дурманит не хуже целой бутылки Дабл Блэк. А от такого Ионел может натворить лишнего. Настолько лишнего, что уже никогда себе этого не простит. Совершенно некстати вспомнилось, что они целовались. Уже дважды. О таком вообще не вспоминается кстати. Только когда лежишь в кровати, и образ вдруг вспыхивает перед глазами, заставляя сердце колотиться. Или вот сейчас. Чтобы выбить из пустой головы Ионела остатки разума. Это было для передачи энергии. А после Ионел — трус, трус, трус — ни разу не заговорил об этом. Значило ли оно хоть что-нибудь? Наверняка да. Дару вообще из тех, кто всё наделяет значением. Но каким? — Если упадёшь, я не буду тебя вылавливать, — сказал Ионел, упрямо глядя им под ноги. — Да тут же неглубоко. — Ты просто не видишь, что у тебя за спиной обрыв. — У меня за спиной что?.. Дару резко обернулся, выпустил ладони Ионела, оступился, споткнувшись о какой-то камень. Сделал ещё несколько судорожных шагов назад. И точно бы упал в обрыв. Если бы он существовал, конечно. Если бы Ионел в принципе позволил ему упасть. Сомкнув руки на спине Дару, Ионел потянул его на себя. Несколько шагов назад, как в каком-то дурацком танце, и они снова стояли ровно. — Сказал же, что не будешь, — напомнил Дару. — Не буду вылавливать, а не ловить. Ионел всё ещё цеплялся руками за чужую толстовку и никак не мог заставить себя разжать пальцы. Он прижимался так сильно, что чувствовал, как бьётся сердце Дару. Чуть чаще обычного, но не слишком быстро. Уткнувшись носом ему в шею, Ионел никак не мог заставить себя отступить. Он его не обнимал. Нет. Просто держал. Возможно, он хотел бы также держать его всю оставшуюся вечность. Но это неважно. «Оттолкни меня, — Ионелу хотелось кричать, — сейчас же оттолкни меня». Но вместо этого этот придурок только сильнее прижал его к себе. — Я тоже не жалею, — сказал Дару. Своим этим тихим мягким голосом в самое ухо. — О том, что затащил нас в холодную воду? — Ионел пытался звучать недовольно. — Вообще ни о чём. Они стояли, больше чем по колено в Чёрном море, на холодном ветру, единственные на всём пляже, кому пришло это в голову. Ионел едва держался, чтобы не дрожать. Вообще-то, он не так уж хорошо переносил холод. Но ради возможности прижимать к себе Дару так крепко, он готов был терпеть. Час. Два. Три. Сколько Дару захочется. Наверное, с пляжа на них смотрели. Наверно, думали, что они придурки. Возможно, влюблённые придурки. Что ж, Ионел был влюблён так сильно, что едва мог дышать. А Дару был придурком, который затащил их сюда. Так что всё сходилось. — Спасибо. — За что? — удивился Дару. — За то, что ты такой придурок. — Пожалуйста, — рассеянно ответил Дару. — И за то, что я могу любить тебя, — добавил Ионел так тихо, что слова потонули в шуме накатывающихся волн.