Острее железа, горячее крови

У Ионела проблемы. У него большие проблемы. У него fucking serious problems. У него не хватает словарного запаса, чтобы выразить, какой это всё звездец. Это целые Звездецовые войны. Это люди на «Последнем дне Помпеев» смотрят на него с полотна и сочувственно кивают, потому что «да, Нел, ты серьёзно влип, мы-то хотя бы умрём, а тебе с этим жить». Ему с этим жить. Он, кстати, тоже в каком-то смысле на последнем дне. На полнейшем днище он. Ему жить с этим поганым ощущением в груди. Оно скребёт ему рёбра изнутри, жалобно, как наказанная собака, выгнанная под дождь, «ну хозяин, я больше не буду грызть твой диван, ну прости, ну пусти». Оно скребётся требовательно, как кошка, прогнанная с кухни, «а ну, человек, открой немедленно и отдай мне тот кусок мяса, который я не доела». Вот с этим самым чувством Ионелу жить. И он уверен, что это То Самое Чувство. Уверен, что это не грёбаная аритмия двух его сердец, одно из которых не существует, а второе вот-вот перестанет существовать. Уверен, что это не паршивая асфиксия, когда ему вдруг становится трудно дышать, когда он забывает, как вообще работают лёгкие. В драматичном фанфике он бы начал кашлять цветами и кровью. Но Ионел уверен, что не начнёт. Хотя он не против. Чтобы уже сдохнуть хоть от надрывно-драматичного ханахаки, хоть от более реального туберкулёза, как завещали герои Ремарка. Так вот «поганое ощущение в груди», «грёбаная аритмия», «паршивая асфиксия» и остальное — это явно то самое «всё, что любовью названо людьми». Но, честно говоря, нафиг людей. Нафиг всех людей, кроме одного-единственного человека. Человека, который из-за своей раздолбанной психики вряд ли может до конца осмыслить концепцию этого «всего, что любовью названо». Хотя оно, конечно, «и без того тебе принадлежало». Но раздолбанная психика Дару — это мирные развалины. Его психика как те самые Помпеи. Их замуровало в пепле, запечатало во времени великое бедствие. Его психика — это полуразваленный замок Поенарь. Чёртова горная крепость, полторы тысячи ступеней вверх, уединение, подземный туннель для эвакуации. И самое опасное, что там можно встретить — призрак Дракулы, который эти стены никак не могут из себя изгнать. С Ионелом всё совсем не так. С ним всегда всё не так. Ионел тоже не то чтобы прямо может до конца осмыслить концепцию любви. Он может «вот, это неразборчивый кусок эмоций, на, держи, только осторожно, оно, возможно, взрывается». Нет. «Оно точно взрывается». «Оно е-ба-нёт». Потому что его раздолбанная психика — это Чернобыльская АЭС (неправильно эксплуатировалась и радиоактивна). Он сам весь как Чернобыль, только застрял не в восемьдесят шестом, а в эмо-фазе. И этот период в его жизни, он как период полураспада урана, приблизительно четыре с половиной миллиарда лет. Плюс-минус год-другой. Он закрытый город. Без дозиметра не входить, да и с дозиметром лучше ходить осторожно лучше всего мимо. Хотя у Ионела перед глазами был пример любви. Нормальной немножко долбанутой любви. Его родители были «все в искусстве». Его родители — сами грёбаное искусство. Они могли на месяц разойтись по разным комнатам, чтобы работать, а потом встретиться в гостиной и бросится друг на друга чуть ли не со слезами. Абсолютная гармония. Ни одного скандала. Они даже были — господи, прости — гетеросексуальной парой. В этой графе у Ионела галочка, звёздочка. Звезда Давида. Прямая пентаграмма у него там. Зато вот в графе социализация у него не просто ноль, там душераздирающая космическая пустота. Как, видимо, и у Дару. Они как вояджер-1 и вояджер-2, вышли за пределы гелиосферы — потому что люди всё ещё идут нафиг, — бороздят просторы открытого космоса. Летят без цели сквозь мрак и холод, подгоняемые звёздным ветром. Летят друг за другом, но никогда — огромное космическое никогда, бездна миллионов световых лет — не встретятся. И вот поэтому у Ионела проблемы. И вот поэтому они fucking serious. Потому что он не может просто подойти к Дару и сказать «я тебя люблю». Потому что это звучит как-то странно, неестественно, слишком прямо. Ионел не может даже «ai shiteru», потому что Дару тоже чёртов анимешник и поймёт. Он не может даже: «Как тот актер, который, оробев, Теряет нить давно знакомой роли, Как тот безумец, что, впадая в гнев, В избытке сил теряет силу воли, — Так я молчу, не зная, что сказать, Не оттого, что сердце охладело. Нет, на мои уста кладет печать Моя любовь, которой нет предела». Потому что: «Что можно выразить стихом, Коль сердце онемело? Но это сердце вновь и вновь Твой образ призывает, Лелеет тайную любовь И по тебе страдает». Но нет, Шекспир и Байрон для Ионела — это слишком. Это слишком возвышенно, слишком прекрасно, потому что его чувства — это скорее: «Я как на приступ рвусь к тебе, бессильный, Ползу, как клуб червей, почуя труп могильный». Вот Бодлер его понимал. Этот мужик явно что-то знал ещё в этом своём девятнадцатом веке и в познании своём преисполнился. Ну, прежде чем умер от сифилиса. Но если отбросить весь лишний пафос, то выйдет что-то вроде: «If I could save time in a bottle The first thing that I'd like to do Is to save every day till eternity passes away Just to spend them with you». Его дом — это как раз что-то вроде той самой бутылки, наполненной застывшим временем и… пожалуйста, проведи его со мной? Да, вот как-то так на его древне-мёртво-эльфийском будет звучать «я люблю тебя». И вот это всё Ионел думал долго и упорно. Всю ночь потратил на это и на бессмысленное залипание в потолок. Если учесть, что после недавнего выплеска магии его до сих пор рубило — он готов упасть как дерево — не спать всю ночь — охеренно фиговая идея. Но Ионел чемпион мира по охеренно фиговым идеям. Он сам своего рода ожившая идея. Эйдос. То есть конкретное воплощение охрененно фиговой идеи. Поэтому Ионел даже решил вывалить всё это на Дару. Всё это только без метафор про развалины и вояджеры, без стихов и песен. Или нет, лучше всё-таки выдать полный комплекс. Чтобы Дару заранее офигел. Чтобы конечный итог всех этих размышлений уже не был настолько шокирующим. Чтобы Дару просто сдался без боя под гнётом информации, связанной друг с другом только ассоциативным мышлением Ионела. Всё это будет типа как троянский конь. Пока Дару будет пытаться понять, как связаны Шекспир, Чернобыль и вояджеры, Ионел незаметно признается ему в любви. Отличный план. Надёжный, как швейцарские часы. На кухню Ионел вошёл уверенный в быстрой победе. Почти как ахейцы, подплывающие к Трое. Чтобы застрять под её стенами на десяток лет. Потому что когда Ионел зашёл на кухню, Дару уже был там. Встрёпанный, бледный, с покрасневшими глазами и носом. С мутным взглядом человека, находящегося то ли на грани сна, то ли обморока. — Ты всё-таки простыл, — заключил Ионел. — Ну давай, — выдохнул Дару с прямо-таки древнегреческой обречённостью. Потому что это было предначертано ему. Потому что мойры соткали нити их судеб так, чтобы Ионел сейчас торжественно произнёс: — А я говорил. — А ты говорил, — согласился Дару. Сдался без боя. Отлично. Восхитительно. Великолепно. Троя пала, только Елены там уже нет. А у Ионела нет лекарства от простуды. Ну кроме Егерьмастера.

***

— Не буду я пить, — сказал Дару, отворачиваясь. — Да ладно, вчера же пил. — Ионел посмотрел на бутылку Егерьмастера так, будто пытался найти отличия между этой и вчерашней. — И хватит мне. — Дару отодвинул стакан, который перед ним поставили. Полный, что б его, стакан Егерьмастера. Чуть не с горочкой. Рядом с этим стаканом сидел Ионел, тоже на столе, и Дару переводил взгляд с него на стакан и обратно. — Ты правда веришь, что я способен столько выпить? — Это ради здоровья. Не викодин же это в конце концов. Егерь, считай, микстура от кашля на травах. — И сколько в ней градусов? Тридцать шесть? — В тебе сейчас явно больше. Охладишься. Это не так работает. Это точно не так работает. Но объяснять это Ионелу бесполезно, да? — О, — на губах Ионела загорелась улыбка. Та самая, увидев которую, Дару мгновенно понимал, что пора сваливать. — Или ты хочешь, чтобы я поил тебя рот в рот? — То есть отхлебнул сам, а потом влил это мне в рот вместе с собственной слюной, параллельно нахватавшись моих микробов? — уточнил Дару, Ионел оживлённо закивал, у него разве что звёздочки в глазах не загорелись. — Звучит мерзко. — Отвратительно просто, — согласился Ионел, — давай сделаем. Нет. Просто нет. Никогда. Не в этой жизни. И не в следующей. Дару не настолько плохо. Ему вообще не то чтобы прямо плохо. Ему криво плохо. Немного слабость, немного голова болит и кружится, немного жар, наверное, дышать трудновато, горло как наждачной скребёт при каждом сглатывании. Ну так. Немного. Дару вздохнул и, нагнувшись, потому что побоялся брать стакан в нетвёрдые руки, отпил. Немного. Всего один небольшой глоток. Уже знакомое тепло пробежало по горлу, и язык немного занемел. Но стало получше. По крайней мере, царапающая боль утихла, а в груди поселилось тепло. Зато голова стала тяжелее. Ни одно, так другое. Побочные эффекты. — А теперь пошли обратно в кровать. Зачем вообще встал? Дару поднялся на автомате и позволил Ионелу мягко вести себя в нужную сторону, держа за плечи. И только на выходе из кухни вспомнил, что не стоит никого обременять заботой о себе. — Я чай хотел сделать, — ответил Дару, — и не надо обо мне волноваться, со мной всё нормально. — С тобой всегда всё нормально, Дару. Всегда всё хорошо, в порядке, в пределах математической погрешности. Думаю, если тебе грудь арматурой пробьёт, ты скажешь, что это небольшая временная трудность. — Вряд ли я тогда смогу говорить. — Ты как минимум попробуешь. И на надгробии твоём будет написано: «С этим парнем всё нормально». Дару усмехнулся. Это была короткая, неожиданная даже для него самого улыбка. Пальцы Ионела на рукавах его толстовки почему-то сжались чуть крепче. Дару позволил себе расслабиться и привалиться спиной к тёплому плечу Ионела. — Ну вот, ты уже смеёшься над моими шутками про смерть. — Чужое дыхание коснулось кожи на виске. — Ещё чуть-чуть и ты в меня влюбишься, тогда я смогу съесть твоё сердце. А мне нужно здоровое, живое сердце, так что будем тебя лечить. — Как скажешь, — согласился Дару. — Вот и умница. Может, его сердце не такое уж здоровое, если так сжимается, когда Дару называют «умницей». Когда Ионел его так называет. Ему удалось довести Дару до комнаты без особых происшествий. Если не считать происшествием то, что пришли они в комнату Ионела. А комната Ионела — это нечто. Это какое-то новое слово в постмодернистстком искусстве. Если бы весь Дом, как Вселенная, появился из большого взрыва, то комната Ионела была бы эпицентром. Точкой сингулярности. Абсолютно любой вещи, абсолютно любому явлению здесь Дару не удивится. Они прошли мимо шкафа с десятком изданий «Сумерек», китайских новелл, манги и романов на разных языках, фигурками и стендами с персонажами HSR, Genshin Impact и ещё кучей ребят, которых Дару нужно было рассматривать чуть дольше, чтобы опознать, бутылками из-под алкоголя, вороньим черепом на одной из полок. Кажется, настоящим. Какими-то, возможно, музыкальными, дисками. Маской чумного доктора, повешенной сбоку. Стена же рядом со стеллажом пестрела множеством открыток с разными фэндомами, перемежающимися с полароидными фотографиями морских берегов, древних замков и зелёных лугов. Рядом на полу в прозрачной коробке стояла просто огромная фигурка Дань Хэна в форме Пожирателя Луны с обвивающимся вокруг драконом. Они проигнорировали кресло-мешок, в котором почему-то лежал шар для гадания. Или не для гадания. Просто мутно-фиолетовый шар на подставке в виде скрюченных лап. И джойстик для консоли (сама консоль не просматривалась). И, кажется, это называется лайтстик, некая светящаяся штука, похожая на жезл девочки-волшебницы. Над всем этим наверху кресла лежал череп уже человеческий. Дару очень надеялся, что ненастоящий. Они миновали башню из энергетиков, которая стояла, накренившись, но не падала. Дару бы сказал, что это метафора его психологического состояния, но он был худшего мнения о своём психологическом состоянии. Так что, вероятно, как и всё современное искусство, оно было метафорой капитализма. Ионел дотолкал Дару до кровати. И тут они замерли, потому что Дару, возможно, впервые в жизни, ощутил нестерпимое желание закатить глаза. Ведь мало того, что кровать была занавешена тяжёлым алым балдахином, так ещё и имела форму, ну конечно же, гроба. — Вампиры должны спать в гробу, — пояснил Ионел, — я очень хороший правильный вампир. И вообще, гробы — это романтично, поверь мудрым китайским писательницам! С этими словами он откинул перед Дару балдахин. И оказалось, что кровать уже занята. — Это не то, о чём ты подумал! — с выражением картинного удивления воскликнул Ионел. — Я тебе с ним не изменяю, я просто с ним сплю! Большая дакимакура с Дань Хэном выглядела очень обнимательно. Ясно, кто тут любимчик. — Думал, тебе нравятся более хаотичные и энергичные персонажи, — сказал Дару. — Нравится, — неожиданно серьёзно ответил Ионел, — но от него очень приятные успокаивающие вайбы, и при этом он не душнила. Жалко, что сам Дару источал лишь вайбы бесконтрольной тревожности и неловкости. Ему бы тоже хотелось давать Ионелу ощущение спокойствия. Чтобы Ионел мог на него положиться. Хотелось быть в состоянии защитить его. Пока Дару думал об этом, Ионел ухитрился откинуть одеяло, усадить Дару на кровать, стащить с него толстовку и кеды, а после уронить его, закинуть ноги на простыни и укрыть всё это одеялом. Даже краешки подоткнуть. — Попробуй ещё поспать, я пока подумаю, как тебя лечить, — сказал Ионел, направляясь в сторону компьютера. — И давай опустим ту часть, в которой ты говоришь, что тебя не надо лечить, а я с тобой не соглашаюсь, а ты снова отпираешься. Вот это вот всё. Потому что я всё равно выиграю, а ты связки побереги. Дару нахмурился и натянул одеяло повыше, но ничего не сказал. Потому что да, Ионел всё равно выиграет, а боль в горле уже начала возвращаться. Да и спать правда хотелось. Кто бы мог подумать, что кровать в форме гроба окажется настолько удобной? И что в комнате Ионела — скопление хаотичных частиц, сжатых до предела, из которых вот-вот родится вселенная — будет настолько уютно? Что во всём этом доме, будто сошедшем со страниц готического романа, будет настолько уютно? Безопасно? Спокойно? — Не помешает же? — спросил Ионел. Процессор компьютера он так и не включил. Упал в кресло-мешок вместе с ноутбуком, предварительно убрав оттуда шар. Потому что ноутбук тише, а мониторы компьютера бы светили Дару в глаза. Дару покачал головой. — Да если бы я даже стену над твоей головой начал сверлить, ты бы сказал, что не помешает, — усмехнулся Ионел. Но спросил ведь. Ему, кажется, правда не всё равно. Это всё немного слишком. Немного слишком хорошо. Много слишком хорошо. У Дару была совершенно ужасная особенность организма, как только он начинал чувствовать себя спокойно, тут же заболевал. Как только отец уезжал в командировку. Как только они с мамой отправлялись гостить в бабушке. Его тут же скашивали в лучшем случае простуда, в худшем — ангина или грипп. Будто организм резко расслаблялся, выдыхал и разом сбрасывал и без того хлипкую защиту. Дару не болел последние несколько лет, потому что не чувствовал себя в безопасности ни единой минуты. Сейчас же организм будто решил отыграться. За каждый выход из дома холодной осенью без перчаток, шапки и шарфа. Они у Дару вообще есть? Он не помнил. За каждый поход до магазина зимой в лёгкой куртке вместо пуховика. У Дару такой был? Он не уверен. За каждую ночь промозглой ранней весной, когда Дару засыпал, не закрыв окно. Хотя если и закрыть — створка отходит от рамы, в щель сквозит. Меняли ли эти окна хоть раз после постройки дома в середине пятидесятых? История умалчивает. Зато вот окна красноречиво об этом скрипят. За всё вот это вот, а ещё за недостаток витамина D (и кучи других витаминов), за отсутствие свежего воздуха (щель в окнах не спасает), за дисбалансированное питание (поесть один раз в день — уже подвиг) и много за что ещё организм сейчас решил отыграться. Сейчас, когда решил, что Дару в безопасности, о нём есть кому позаботиться, и он точно не умрёт. Если подумать, у его организма феноменальная способность к выживанию. Дару не знает, откуда в нём это взялось и зачем. — Знаешь, моя бабушка думала, что я маленьким умру, потому что я часто и тяжело болел, — сказал Дару, когда Ионел осторожно разбудил его, чтобы напоить таблетками. Их так быстро доставили, или Дару так долго спал? — Бабушка со стороны отца, да? — уточнил Ионел, кидая шипучую таблетку в стакан с водой и покачивая его из стороны в сторону, чтобы быстрее растворилась. — Ага. — Бинго. — Инел улыбнулся, протягивая Дару стакан. — Смотри, я уже почти знаю твою семью. Но знакомство пока отложим. «На столь длительный срок, на какой это вообще возможно», — подумал Дару, потому что в голову не приходил никто, с кем Ионела стоило бы знакомить. Бабушку с отцовской стороны от такого и удар хватить может. Бабушка со стороны матери никогда не проявляла к ним интереса, ведь мама была ребёнком от другой женщины, которая в их жизни никогда не появлялась. Дед со стороны отца был арестован, как пособник режима Чаушеску, и умер в тюрьме. Дед со стороны матери, которого едва удавалось вспомнить, умер восемь лет назад. По вине Дару. Но в семье предпочитали не упоминать об этом. Про отца и говорить не стоило. Дару надеялся, что они с Ионелом никогда не пересекутся. Мама… Ионел бы ей понравился. Очень сильно. Они бы точно нашли общий язык. Был ещё дядя с маминой стороны, у них вроде как были нормальные отношения, но… Дару задумался на пару мгновений. Если вспомнить, он никогда не поддерживал ни его, ни маму. Да, он мог остановить отца, даже припугнуть, но в то же время всегда говорил, что жена должна быть при муже и слушаться его, а сын — почитать и уважать отца. И они слушались его. Всегда. Беспрекословно. Каждый раз «плохие дни» у мамы, когда она была испуганной, подавленной и молчаливой, случались после разговора с дядей. Именно он говорил Дару, что любая магия — богомерзкое занятие и утащит душу в Ад. А ещё… однажды Дару рассказал, что ему нравится один мальчик в классе. Он имел в виду, что просто хочет дружить, но, видимо, выбрал неверное слово. Дядя тогда так страшно посмотрел на него и сказал, что ему должны нравиться только девочки, потому что, если мальчикам нравятся мальчики — это страшный грех, за который его душа вечно будет страдать, а кроме того это попросту противоестественная мерзость. Дару правда верил в это. Читая или смотря про героев, устраивающих свои счастливые квир-отношения, он думал, что это мерзко, неправильно, противоестественно. И так отчаянно завидовал им. Дару выпил лекарство, сладковато-кислый немного химический лимонный вкус. Потом проглотил ещё одну таблетку. И запил всё это сиропом от боли в горле, хотя Ионел сказал, что всё же считает Егерьмастер более эффективным, но его не стоит сочетать с другими лекарствами. — А этой твоей бабушке ты просто не нравился, или она была фанаткой Диккенса? — Скорее второе. Во взрослом возрасте с бабушкой они общались нечасто. Отец не любил, когда она приезжала, Дару к ней не отпускал, а с мессенджерами и смартфонами она разбиралась кое-как, да и сеть в деревне ловила плохо. Вместо воспоминаний о детстве же у Дару одно сплошное размытое пятно с некоторым вспышками просветлений. Просветления эти связаны в основном с мамой. Вот о ней он помнил абсолютно всё, каждую секунду. А бабушка — была человеком приходящим, очень тихим, забитым даже и тревожным. Однажды во время одного из таких визитов она сказала: — Такая чистая душа. Точно маленький ангелочек. Боюсь, он долго не проживёт. Господь заберёт его к себе. У Дару тогда была ангина и температура под сорок, и голос бабушки плыл по комнате, растекался в воздухе, как маслянистая плёнка по луже. Бабушка, кажется, действительно читала многовато английской классики, но не делала поправку на время и потому верила, что все кроткие дети должны умереть от чахотки или кори для создания драматического эффекта. — Кто сказал, что я его отдам? — голос мамы, как всегда в такие моменты, был решительным и уверенным. Она обтирала Дару чем-то холодным, в ожидании приезда скорой, ему казалось, что мама разгоняла холод по его телу одними лишь магическими движениями рук. — Ты что собралась идти против воли Господа? — удивилась бабушка. — Я собралась противопоставить свою волю всему, что решится отнять у меня ребёнка. — Не богохульствуй. — Не говорите так, будто знаете больше других. Голос мамы казался светло-серебристым, чистым и прохладным, как вода в роднике. Дару хотелось окунуться в него с головой. Он проснулся, всё ещё слыша его в ушах, хотя не помнил, как заснул. Судя по ощущениям, температура снизилась до приемлемых +37. В остальном же всё ещё было немного… Ладно, было фигово. Заметив, что Дару проснулся, Ионел поставил ноутбук на пол и, подойдя к кровати, сел на её край. Взгляд у него был внимательный и обеспокоенный. Ионел в последнее время часто так на него смотрел, и от этого в груди становилось приятно тепло. Хотя на самом деле заставлять его волноваться совсем не хотелось. — Ты из-за меня ещё и на лекарства потратился, — сказал Дару, мгновенно почувствовав укол вины. — Твои похороны обошлись бы мне дороже, так что я на тебе сэкономил. Ионел улыбнулся и погладил Дару по волосам, а потом приложил ладонь к его лбу. Восхитительно прохладную ладонь. И под его рукой даже чувство вины уменьшилось, почти растворилось. Потому что очень сложно всерьёз чувствовать себя виноватым, когда тебе вдруг становится настолько хорошо. Это «хорошо» надо как-то осмыслить, и на остальное оперативной памяти мозга уже не хватает. Нет, не надо было это осмыслять. Потому что после секунды раздумий Дару понял– он готов проваляться с температурой ещё день, два, три, неделю, месяц, только бы Ионел дальше гладил его голове и прикладывал холодную ладонь к разгорячённому лбу. В этой мысли есть что-то нездоровое. Всё в ней откровенно больное. Дару больной. Во всех смыслах. Но он не хочет выздоравливать. Не сейчас. — Может, поешь что-нибудь? — руку Ионел так и не убрал, хотя Дару не сказал, что ему нравится. Неужели по нему всё так легко читается? — Не хочу. — Не хочешь есть или утруждать меня тем, чтобы принести тебе еды? — И то и другое. — Знаешь, а ведь еду тоже можно рот в рот передавать. Уже разжёванную. Господи, нет. — Это звучит ещё более мерзко, — сморщился Дару. — Именно. Так что я уже загорелся идеей. Дару от одной мысли об этом начало мутить. Или мутило его всё-таки от таблеток на голодный желудок. Но аппетита не было, ведь ему всё ещё плохо. Но пока Ионел не убирает ладонь, Дару от этого так хорошо. Так невероятно, запредельно хорошо, как он не помнит, было ли вообще хоть когда-то.

***

Спустя час Ионел снова валялся в кресле-мешке, растекался в нём, потому что он теперь немножко жидкость, немножко тот самый стакан Егерьмастера, который не удалось влить в Дару, поэтому Ионел влил его в себя. Для профилактики продезинфицировался изнутри. Не пропадать же. Не пропадать. Не надо. Но Ионел немного пропадал. Он растекался в кресле-мешке и смотрел на потолок, с потолка на него смотрели застывшие росписи с созвездиями. Ближе к ночи они проснутся и придут в ленивое движение, озаряя комнату тусклым светом. Они с Дару, кстати, могли бы лежать рядом и романтично смотреть на них. Правда, Ионел не знает ни единого созвездия. Для него всё это просто скопления точек. Может, где-то между ними в холоде и одиночестве даже летят вояджеры. Вот про них Ионел бы мог рассказать. Ассоциативная цепочка, составленная вчерашней ночью, начинает раскручиваться заново. — О чём ты думаешь? — спросил Дару. Он сидел на кровати, скрестив ноги, полузавёрнуый в плед, и ел. Одни боги ведают, каких усилий Ионелу стоило: а) уговорить Дару поесть; б) уговорить его поесть здесь, а не тащиться на кухню; в) здесь то есть прямо на кровати, да, не парься ты так, боже, просто ешь, я тебе журнальный столик подтащу. Поэтому Дару сидел на кровати в пледе, ел рамен с курицей — это почти как куриный бульон, только ещё и с имбирём, двойная польза! — и спрашивал, о чём Ионел думает. Ужас состоял в том, что когда Дару что-то спрашивает, ему правда интересно. Ему настолько интересно, что он пренебрегает своей гипервежливостью, гиперскромностью, гипернежеланием затруднить кого-то ответом на его вопрос. Мысли Ионела несомненно не стоили таких жертв. Но из-за этих самых жертв радиоактивные трупные черви его любви снова закопошились в груди. Так о чём там Ионел думал? Ну кроме червей. — Думаю о том, что общего между древними развалинами, вояджерами, Чернобыльской АЭС и Байроном. Или там сначала был Шекспир? Бодлер? О, не суть. Всё равно звучало как бред. То есть так, как и должно звучать. Но Дару правда об этом задумался. Замер, приложив палочки к губам, и сосредоточенно нахмурился. «Боги, — подумал Ионел, — боги, у человека температура тридцать семь с половиной, голова наверняка болит, а он думает о том, что общего между древними развалинами, вояджерами, Чернобыльской АЭС и Байроном». Ионел готов выйти за него. Хоть замуж, хоть в окно, в зависимости от желания Дару. — От них ото всех веет одиночеством, — сказал Дару, немного подумав. То есть правда немного. Ему вряд ли даже минута потребовалась, чтобы найти ту логическую связь, которую сам Ионел потерял. Возможно, эта ассоциативная цепочка — она как тест Роршаха. Возможно, по их ответам можно что-то сказать о них самих. Но Ионел не психолог, поэтому он сказал только: — Ты прав, — а потом добавил: — Сто баллов Рейвенкло. — Думал, ты отправишь меня в Хаффлпаф. — Не-е-е, — протянул Ионел и слово, и ноги (не в переносном смысле, в прямом). — Ты ботаник, по тебе видно. — В точку, — усмехнулся Дару. И это был один из самых приятных звуков, из тех, что существовали в обеих частях этого суетного мира. — А ещё анемо стихия, потому что мне кажется, что ты рождён для того, чтобы бежать быстрее ветра. И из-за музыки. И трагичной предыстории. Стихия воздуха, потому что ты был буддийским монахом в прошлой жизни. Путь Гармонии, потому что каким-то образом от тебя очень спокойное ощущение и ты приводишь всё в порядок одним своим присутствием. И снова из-за музыки. Сыграешь мне как-нибудь на пианино? — А можно? — тут же переспросил Дару, ухитрившийся не потеряться в потоке его слов. Но тут же понял абсурдность своего вопроса, только Ионел не дал ему исправиться. — Нельзя, конечно. Я хочу, чтобы ты нарушил мой запрет ради моего желания. Я жажду запретных удовольствий, понимаешь? — Тогда сыграю, когда выздоровею, — пообещал Дару, отпивая чай. Он ненадолго задумался и сказал: — Если бы ты попал в Хогвартс, то умолял бы Шляпу отправить тебя в Слизерин, потому что хотел бы жить в подвале. — Не подвал, а элитное подземелье! — Электро-элементы, потому что ты, ну знаешь, странненький, — продолжил Дару, Ионел с важным видом покивал. — Но стихия огня… — Потому что я способен развязать войну? — Потому что это про баланс между созиданием и разрушением. Очень хрупкий баланс. Ионел не придумал шутку для защиты. Пожар внутри него лизнул рёбра. — И путь Радости. — Потому что я клоун, — с довольным видом подытожил Ионел. — Потому что в тебе её много. Ему снова нужна была защитная шутка, клоунская маска, за которой можно было бы спрятаться, но улыбка Дару абсолютно его обезоружила. При этом сам он благословлён тем, что большую часть (кажется, всё-таки) подкатов Ионела попросту не понимает. Дару ставит непробиваемые щиты своего непонимания. Дару уходит в инвул. Дару реально становится неуязвим. Любые атаки Ионела пролетают мимо. Игра проиграна, не стоило и начинать. — А сейчас о чём думаешь? — снова спросил Дару, потому что Ионел завис, кажется, на несколько минут. И потому что вау, ему снова интересно. Радиоактивные черви ликуют. — О тебе, — честно ответил Ионел, садясь в кресле хоть более-менее нормально. — Не стоит, — качнул головой Дару, — мне уже лучше. Ну вот это Ионел и имел в виду. Инвиз. Абсолютная неуязвимость. Это даже не «не волнуйся» или «не переживай» — это «не стоит обо мне думать». Но Ионел ведь правда не переживает. Он всего этого не переживает. Он вымирает, как динозавры, прямо сейчас. Потому что Дару стоит всех богатств мира. — Тогда буду думать о том, что тебе лучше, — упрямо сказал Ионел, — буду об этом думать и радоваться за тебя. Потому что мне на тебя не наплевать. Это тяжёлая артиллерия. Это осадные башни, подогнанные к воротам крепости. Это ульта. Ионел говорит о своих чувствах словами через рот. Смертельный номер. Только в нашем долбанном цирке без коней и без тормозов во имя Эона Радости. Дару удивлённо моргнул, будто не веря, что Ионел ещё и вот так умеет. А потом ответил: — Прости. Ну нет. Ну только не снова. Ионел был готов завыть, а он ведь даже не оборотень. — Ты извиняешься за то, что мне на тебя не плевать? Просто уточняю. Потом он просто ударится пару раз головой о стену, всё нормально, не обращай внимания. — Ну. Наверно, — Дару отвёл взгляд, но скорее задумчиво, чем смущённо. — Просто не знаю, что ответить. А наверное, надо что-то ответить. То есть я вроде как хочу что-то ответить… Понятно. Дару — NPC и в любых ситуациях, выходящих за рамки понимания его программного кода, он выдаёт дефолтную фразу. — Так сказал бы, — уверенно начал Ионел, но замолк, — ну… А что надо было сказать? «Спасибо»? Но тогда выходит, будто Дару должен быть благодарным за то, что Ионелу на него не наплевать. А он не должен. Ничего и никому. «Ладно»? Но тогда звучит, будто ему самому плевать. Информация воспринята и усвоена? Для NPC пойдёт, но Дару всё-таки не NPC. Ионел будто сам себя в угол загнал. Надо было дальше херню нести и не выпендриваться. Куда он полез? Говорить нормальными словами — это не его. Все мёртвые поэты в его голове осуждающе качают головами, уровень радиации в комнате растёт. Эн Радости хохочет. — Мне тоже на тебя не наплевать, — ответил Дару. — Ты мне нравишься, и ты мне дорог. «О», — подумал Ионел, и это было то самое, совершенно тупое «о», как «Чёрный квадрат» был нулём цвета, так это «о» было нулём мысли. Абсолютным. «О, это тот самый момент из романтической манги. Сейчас розы по бокам фрейма должны появиться. И блёстки эти дурацкие. И лепестки сакуры начать падать». Но падать начал только сам Ионел. Сначала он подумал, что это в фигуральном смысле. Сердце совершает путь от грудной клетки и проваливается под землю ко всем чертям. Но потом понял, что падает вполне буквально. Он так опасно накренился вбок во время раздумий, что ухитрился свалиться даже с кресла-мешка. Он боком повалился на пол, приложившись головой о паркет. Но Ионелу не было больно. Потому что: «Боги, мальчик, который мне нравится, сказал, что я тоже ему нравлюсь. Авторы сёдзё и сёнен-ай манги были правы. Бесконечно правы». Ионел почти видел дурацкие блёстки. Но это, скорее всего, от падения. — Нел, ты?.. — лицо у Дару было очень взволнованное. Наверно, из-за того, что Ионел валялся на полу с блаженной улыбкой. «И он назвал меня «Нел». Боги, это так мило!» — Всё хорошо со мной. Я просто сражён любовью. Меня догрызают радиоактивные черви. Мне в кайф. Наслаждайся своей победой. — А мы во что-то играли? — удивился Дару. — Ага, в ассоциации. В ассоциации любви с червями. Их отношений с вояджерами. Но сейчас Ионелу кажется, что не всё так плохо. Что, может, однажды вояджер-2 всё-таки сможет нагнать вояджер-1, а до этого они будут слать друг другу сигналы. Что-нибудь вроде: — Смотри, — Ионел перевернулся на спину и, подняв руку, указал на потолок, обводя неопределённую область, — это созвездие Андромеды, — на самом деле он без понятия, может быть, это Водолей или Медведица, не суть, — давай, как она и Персей жить долго и счастливо, вопреки всякой мифологической хероте, происходящей вокруг, согласен? — Да, — ответил Дару. «Отлично. Можешь не обмениваться со мной кольцами. Просто поцелуй меня. Пожалуйста».