Острее железа, горячее крови

— Солнце, у тебя точно чувство самосохранения отсутствует как таковое, — проговорил Ионел странным, почти благоговейным тоном. Так сразу и непонятно, осуждает он или пребывает в восторге от того, что встретил столь странное существо, которое ещё каким-то образом дожило до своих лет. Ионел сидел на столе, держал навесу израненную руку Дару и тщательно смазывал раны спиртом. Точнее, той странной настойкой из целебных трав, спирта и магии, которую Ионел лил на всех без разбора, как в ту ночь, когда на Дару напал нелапси. Прошло меньше месяца вроде бы, ощущение времени Дару подводило, потому что казалось — не меньше шести лет минуло с момента, как он переступил порог Дома. Вот бы это было и правда так. Вот бы все, кто знал его в прошлой жизни, сочли его мёртвым и перестали искать. Вот бы Дару никогда не пришлось раскрывать перед Ионелом всех тёмных секретов своей семьи. Он даже почти не чувствовал за это угрызений совести. В его голове вообще в последнее время стало значительно легче, будто с простудной тяжестью ушло и что-то ещё. Дару только сейчас осознал, какой неподъёмно тяжёлой была его голова, словно в неё камней напихали, а теперь вытряхнули. Он сказал об этом Ионелу позавчера, когда они романтично (по мерками вампирских романов и китайских новелл) лежали в одном «гробу», смотрели на звёзды, и Дару некоторое время убеждал Ионела показать, что он там делает в своём компьютере, предварительно отгородившись так, словно изучает данные межмировой разведки. Вот тогда Ионел сказал: — Ты поменялся. И прежде чем Ионел успел добавить ещё хоть что-то, явно собираясь судорожно заверить Дару, что в лучшую сторону, он сам сказал: — Да. Мне тоже нравится. В голове будто легче стало. И светлее. Жаль, что Биле Исинг не вылечил меня раньше. — Не от всего, — хмыкнул Ионел. — Ты менялся ещё до встречи с ним. С того момента, как понял, что тебя не будут бить за любое проявление свободы воли. Биле Исинг просто вытащил какую-то дрянь, которая тебя тормозила, но ты справился бы и сам. Может, не сразу, но справился. Дару задумался. — Пожалуй. — Видишь! — Ионел вскинул руку, словно пытаясь ухватить плывущие по потолку звёзды. — Ещё месяц назад ты бы сказал, что не справишься даже с тем, чтобы с дивана встать. — Месяц назад так и было, — улыбнулся Дару, поворачивая голову. Волосы Ионела устилали подушку между ними — рыжеватое золото, уходящее в ночную черноту. Глаза немного сияли в полумраке, Дару когда-то увидел и почему-то запомнил — этот насыщенный, ярко-голубой называется цветом морозного неба. — Но благодаря тебе мне лучше. — Стрессовый фактор, — покивал Ионел. — Сталкиваясь со мной, либо ломаешься, либо становишься сильнее. Дару вздохнул. А потом потянулся и ущипнул его за предплечье. — Ай! — Ионел посмотрел на него расширенными от удивления и негодования глазами. — Ты хороший, — улыбнулся ему Дару. — И за это меня надо щипать? — обиженным тоном спросил Ионел, прижимая руку к груди. — Не за это, а за то, что ты отрицаешь свою хорошесть и не показываешь мне, что делаешь. Ионел потом ещё долго доказывал, что он плохой, он ужасный, он хуже всех героев drake romance. Не доказал. Сейчас же Ионел говорил: — Ну я же просил тебя аккуратно и очень медленно. Ты вообще знаешь значение этих слов? И ещё «не дёргайся, я сейчас всё уберу»? Ничего не говорит, нет? — ворчал Ионел, сидя на столе и водя проспиртованной ваткой по ране. Сам Дару сидел на стуле около стола и наблюдал за сосредоточенным лицом Ионела. Казалось, что он как минимум операцию на сердце ему делает. Ватка довольно быстро становилась красной, а Дару морщился. Раны были хоть неглубокие, но длинные. — Ты же сам хотел проверить, как твой новый капкан на людей работает. Вот и проверили, — возразил Дару. — Это не капкан на людей! — Ну не знаю, меня оба раза хорошо поймал. — Есть в тебе что-то от оленя, видимо. Вообще, Ионел вспомнил, что забыл обновить ту самую магическую формулу, в которую попал Дару в свой первый день здесь. Людей она должна была отпугивать, а вот опасную нежить ловить. Но Нел, очевидно, что-то напутал, и выходило наоборот. — Я тебя просил рядом, понимаешь, рядом с ним рукой провести. Не пихать её внутрь атакующей формулы. — Глаза Ионела сузились, пару мгновений он сверлил Дару сердитым взглядом, а потом снова вернулся к его руке. — Ты перед капканом тоже табличку повесишь «ходите рядом, аккуратно и медленно, не пихайте ноги, руки и другие конечности в атакующую формулу»? Ионел надавил на рану сильнее. Дару зашипел. — Напомни, когда ты стал таким злым и язвительным? — фыркнул Ионел. — От тебя заразился, — пожал плечами Дару. — Воздушно-капельным путём? — Перорально. Дару произнёс это быстрее, чем успел подумать. Ионел замер на несколько секунд. Дару тоже. Остановился на мысли: «Мы целовались. Дважды». «Или это не считалось за поцелуи?» По спине всë равно пробежали мурашки. Ионел кашлянул. А потом зашипел на Дару, чтобы не дёргался. Не шевелился. Лучше вообще не дышал. В то же время Ионел не переставая качал свисающей со стола ногой. Как всегда — двойные стандарты. Впрочем, возможно, если Ионел просидит абсолютно неподвижно дольше десяти минут, вокруг него начнётся что-то вроде магнитной бури. — Слушай, — сказал Дару, когда Ионел отбросил уже второй клочок ваты, пропитанный его кровью, — а тебе вообще нормально, ну… так близко контактировать с человеческой кровью? Ионел, смачивающий в настойке очередной кусок ваты, так и замер. Медленно перевёл взгляд на Дару. Взгляд этот был довольно странный. Непонятно, сколько бы он ещё так молча смотрел, но настойка просочилась сквозь ватку и потекла по его пальцам. Ионел тихо выругался, поставил банку, отёр руку о джинсы и снова принялся стирать кровь с руки Дару. — Ты за кого меня вообще принимаешь? — сказал он совсем тихо. — Ты же, вот, например, когда видишь шоколад, на него не набрасываешься. — Когда как, — признался Дару. — Ну и самоконтроль у тебя, конечно. — И всё равно — это разные вещи, — продолжил Дару. — Ты же сам говорил, это как концентрат энергии. Значит, он должен быть довольно… притягателен? — Если ты думаешь, что я сдерживаюсь из последних сил, то подумай ещё раз, может, со второго раза получится. Дару протестующе пихнул его коленкой. Он действительно не выглядел, как существо хоть сколько-то заинтересованное в человеческой крови. На чашку кофе, чая или энергетик с утра Ионел смотрел с куда большим вожделением. — А какая человеческая кровь на вкус? Ну, для вампиров. Ионел картинно закатил глаза. — У тебя что, гиперфиксация? — Просто интересно. — Я пробовал её один грёбаный раз. Давно. Я даже толком не помню, — судя по голосу и размашистости движений Ионел начинал всерьёз раздражаться. Но Дару уже какое-то время назад понял, что находит некое странное удовольствие в том, чтобы время от времени выводить Ионела из себя. Недалеко и ненадолго, но всё-таки. — Не думал, что такое можно забыть. Это должно быть весьма важное событие в жизни вампира. — Да ты достал! Ионел дёрнул руку Дару вверх и, высунув язык, наклонился. Сначала кожи коснулось его дыхание, а затем — Дару едва не вздрогнул — влажный язык. Кончик дотронулся до начала самой длинной раны около запястья. Ионел придвинулся ближе, вжимаясь в руку носом, проводя всей поверхностью языка вверх до самого локтя нарочито медленным движением. После отстранился и облизнул бледные губы, замерев с задумчивым лицом. В смысле совсем замер, даже ногой перестал качать. Подобное состояние было для Ионела настолько противоестественно, что ко второй минуте Дару всерьёз начал переживать за его жизнь. То есть «не смерть». Или как там правильно? — Ну как? — осторожно спросил он. Ионел мгновенно вернулся в реальность, несколько раз быстро моргнул, тряхнул головой. — Как кровь. Солёная, железом отдаёт, а железо я не люблю. Ещё и со спиртом и травами. Егерь до сих пор вкуснее. — И всё? — разочарования в голосе Дару даже не пытался скрыть. — Я тебе руку облизал, а ты говоришь «и всё»?! — Ионел соскочил со стола, вид у него был неподдельно возмущённый. — Чего ты вообще ожидал? Что я скажу: «Ах, она такая маняще сладкая, пьянит сильнее вина»? Или что выдам твою группу и резус фактор? Все наследственные заболевания и генетический состав? Что? — Да ничего я от тебя не ждал, не заводись ты так. — Дару на всякий случай отодвинулся от него подальше. Мало ли. — Хоть бы смутился ради приличия! — Ионел ходил по кухне и размахивал руками. Возможно, в таком состоянии он мог неосознанно сотворить пару-тройку новых атакующих формул. — Тоже мне домашний мальчик, ты ему руку облизываешь, а он воспринимает это как должное, будто такое с ним каждый день случается! На самом деле, месяц назад от такого Дару умер бы на месте. А сейчас… ну бывает. От Ионела любого можно было ожидать. В целом ему даже понравилось. — Да что ты привязался к этой руке? — спросил Дару. — Облизал и облизал, успокойся. — Успокойся? Да это в конце концов не гигиенично! — Она ж в спирте вся, считай, стерильная. Ничего с тобой не будет. — Я же не про себя… Ионел снова закатил глаза и картинно приложил руку ко лбу. — Знаешь, что? — Он сгрёб со стола бинты и кинул их Дару. — Дальше сам. И пошёл к выходу из кухни. — Мне же неудобно! — прокричал ему вслед Дару. Почему-то его разбирал идиотский смех. — Нел! Нел, вернись! Я в следующий раз обязательно смущусь. Оскорблюсь даже! Ионел высунулся из арочного проёма. Лицо у него было обиженного. — Иди нахер, Дару, — сказал он, показал ему средний палец с острым чëрным ногтем и исчез. А Дару остался один на кухне с незабинтованной рукой. Хотя кровоточить она вроде перестала. Может, и так сойдёт?

***

Ионел заставил себя пройти спокойно несколько мучительных метров, а потом, надеясь, что Дару не услышит, сорвался на бег и, завалившись в первую попавшуюся комнату, захлопнул за собой дверь. Едва не рухнул прямо за ней, но протащил себя до кресла, чтобы обессилено упасть в него. Сердце колотилось так бешено, будто их в груди правда два. Виски сжимало с каждым ударом всё сильнее. Весь рот будто горел от вкуса человеческой крови. Самого ненавистного вкуса на свете. Обычно от последствий необдуманных решений Ионела страдали другие, но иногда он ухитрялся походя навредить сам себе. Чего он хотел этим добиться? Спрашивал Ионел, глядя в деревянные панели потолка. Это же Дару. Если бы Ионел всерьёз попросил, он бы отстал. Больше никогда не спрашивал о крови. Но нет, Ионел решил вывести его, но вместо этого вывел себя, выкинул пинком в пространство грёбанной травмы, нашёл триггер, спусковой крючок, и выстрелил себе в голову. Он готов был сделать это снова. Только бы не думать. Не вспоминать о том дне. Дне, пропитанном кровью. Пропахшем едкой горечью гари, ядовитым дымом пожарища. Удушливом, болезненном, обжигающем. Огонь бежал по стенам, пожирая обои, перескакивал на тонкие ветви яблони, окутывал их, заменяя собой яркую зелень. Рот наполнялся кровью. Собственной и человеческой. Ионел резко согнулся, утыкаясь лбом в колени, плотно прижимая ладони к губам. Он не хотел вспоминать. Ему было больно вспоминать. От памяти нет толку, если все виновные уже понесли наказание… или?.. Ионел зажмурился. Он не будет сопоставлять. Не будет ничего понимать. Он продолжит жить в неведении. Он не очень-то умный на самом деле, так почему бы сейчас не стать совсем уж великим слепым? Это даже не ложь, просто недоговаривание. «Не думай об этом, — сказал сам себе Ионел. — Думай о том, что он назвал тебя «Нел» — это куда важнее». Потому что краткие формы имени — это важный этап сближения. Это важнее, чем цветы и подарки. Это почти то же самое, что совместный отпуск или домашнее животное. Люди сделали глупость, когда решили обмениваться кольцами в знак верности, на самом деле они должны обмениваться прозвищами и сокращениями. Жаль, что имя Дару уже особенно некуда сокращать. Будет «Дар» лично Ионелу свыше, видимо. Моральная компенсация. Пожалуй, несколько большая, чем он заслуживал. Поэтому Дару не должен узнать, что произошло в тот день. Иначе всё изменится безвозвратно. Всё, что только-только починилось, рухнет. А этого нельзя было допустить.

***

Дару прошёл в комнату осторожно, боясь разбудить Ионела. Для его бодрого состояния из-за двери раздавалось слишком мало звуков. Тем не менее он то ли не спал, то ли сразу же проснулся. Растянувшись в кресле, он лишь слегка повернул запрокинутую голову, приоткрыв один глаз. — У тебя шея не затечёт? — спросил Дару, подходя ближе. — Втечёт обратно, — безразлично отозвался Ионел. — Такие мелочи важны лишь для хрупких людишек, моему немёртвому телу такое не помеха. Дару огляделся. Комната оказалась библиотекой: резные высокие шкафы из светлого дерева с тонкой резьбой и приставными лестницами, медово-золотистые панели закрывали потолок, мягкий бежевый ковёр — паркет. Только камин из светлого камня не горел, что создавало странное ощущение покинутости. От Ионела тоже почему-то исходило такое ощущение. За тот час, что Дару дал ему, чтобы остыть, а себе — чтобы обработать руку, он будто только сильнее устал. — Как твоё немёртвое тело себя чувствует? — А ты заинтересован в моём теле? — Ионел многозначительно улыбнулся. — В его всяческом благополучии, — кивнул Дару. — Ты плохо себя чувствуешь? — Меня от заживляющей настойки, кажется, мутит немного. — Ионел потёр глаза пальцами. — Как рука? — Зажила почти, — ответил Дару, посмотрев на своё предплечье. — Быстро так. — Это потому что у тебя энергии значительно прибавилось. Может, поэтому формула на тебя среагировала? — пробормотал Ионел, рассуждая вслух. — Хотя должна была только на неживых и немёртвых. — А я тогда какой, если не то не другое? — не понял Дару. Он медленно обходил кругом библиотеку, рассматривая корешки. Все книги были на английском и французском. — Ты, несмотря на все твои старания, — это было сказано с явным осуждением, — живой. — Неживые и немëртвые — это только про нелюдей? — уточнил Дару. — Ага. Всех, кто не умирал, на самом деле можно назвать живыми, но как-то так повелось, что рождённых нелюдьми называют немёртвыми. Может, они сами хотели показать, что их существование отличается от банальной и унылой человековой жизни. — Ты родился стригоем, значит, немёртвый, — проговорил Дару, — а если бы восстал как вампир, был бы неживым. — С каких пор мы говорим обо мне? — интонация у Ионела была странной, насмешливой, но за ней будто пряталось что-то. — Можем говорить о вампирах в целом, — предложил Дару, наугад доставая с полки книгу, — я хочу до конца понять, как всё устроено. Надпись на обложке гласила: «Les Fleurs du mal». — Всё ещё хочешь узнать, высший я или низший? — Я думал, ты хочешь на практике показать. Дару пролистал страницы, а потом ощутил тяжесть давящей на него тишины. И только тогда в полной мере осознал, что сказал. Он чуть не выронил книгу из рук. — Стой-стой-стой. — Ионел распрямился в кресле, вскидывая руку. — Не говори ничего, я прекрасно понял, что это не призыв к действию. Чаще всего хорошая шутка — это просто хорошая шутка. Не порть. Дару выдохнул и опустил взгляд на случайно открытую страницу, но ожидаемо не понял ничего, кроме того, что это был сборник стихов. — Если мы, оковы разбив, тебя освободим, ведь поцелуем ты своим труп воскресишь вампира снова. Обернувшись, Дару наткнулся взглядом на клыкастую улыбку. — Цветы зла, — пояснил Ионел. Ещё одна грань его личности — он может цитировать Бодлера. Дару затруднялся сказать, хорошо это или плохо. Он закрыл книгу, возвращая её на полку. — Итак, вампиры, — требовательно сказал он. — Ну, в случае со мной, — Ионел потянулся с нарочитой небрежностью, — мои родители, они как бы реально родители. Почти как у людей. Можно сказать, что мама создала меня по образу и подобию своему и отца, взяв что-то от себя, что-то от него. Я их совместный творческий проект. В тонкости я особо не вникал, а с тебя тем более и этого хватит. В принципе, в понимании Дару всё было примерно, как у людей. Только сам процесс и его контролируемость различались. И очевидно больше Ионел про родителей говорить не хотел. Как бы Дару ни было интересно, он решил не лезть. — В вампира действительно можно обратить или обратиться самому, но такие ребята будут несколько отличаться от нас, и на самом деле существует куча способов. Глобально есть два… кхм, пути. — Ионел поднял указательный палец с заострённым чёрным ногтем. — Первый — восстать самостоятельно. Например, того нелапси, который напал на тебя, скорее всего, никто не поднимал. Он восстал из-за сильной ненависти или ещё чего-то такого. Или из-за того, что в его теле и после смерти осталось очень много злой магии. Чтобы поддерживать иллюзию жизни, нужна энергия, а кровь — её концентрат. — А второй путь — обратиться, — предположил Дару, Ионел кивнул. — Ты точно видел миллиард вариаций обращения в вампира в массовой культуре. Они серьёзно все рабочие. Я копал эту тему несколько лет и нашёл больше сотни ритуалов. — Ионел заметно оживился, как и каждый раз, когда рассказывал о чём-то, что его интересовало. — Некоторые поднимают уже мёртвого. В ходе каких-то ты умираешь и возрождаешься. Некоторые оставляют тебя живым, но, получив новые силы, ты вынужден подпитывать их энергией извне. Побочки тоже от них разные, как и способности. Кто-то правда сгорает на солнце. Кому-то на нём относительно нормально. Кто-то учится превращаться в летучих мышей и гипнотизировать людей. Кто-то нет. А у кого-то в ритуал вшита ещё и формула подчинения для обращаемого. — Отсюда высшие и низшие вампиры, — понял Дару. Ионел снова покивал. — И опять же, иногда обращающий специально делает обращаемого слабее, выстраивая иерархию. Иногда нет. Всё зависит от заскоков того, кто запустил цепочку. Потому что некоторые «вампирские» магические формулы начали распространяться как вирус. В какой-то момент вампиры действительно стали активно создавать кланы, и всё начало выходить из-под контроля. — Вампирская эстетика правдива? — Есть ощущение, что сначала её придумали обычные люди, а потом эти же самые люди, но обращённые в вампиров, решили, что реально хотят себе гарем доноров и особняк разврата. — Ионел развёл руками. — История умалчивает. — Но сейчас вампиры под контролем? — А тут начинается так себе история. — Ионел скрестил ноги, забираясь с ними на кресло. — Кто-то называет это войной Этерно с вампирскими кланами, а кто-то, ну, — Ионел рассеянным жестом поправил волосы, — геноцидом. Вампиров стало так много, что они начали представлять серьёзную опасность для людей и для сохранения секрета существования Той стороны. У нас есть официальная версия согласно которой Этерно пыталось решить всё мирно, но это происходило в позапрошлом веке, так что знаю с чужих слов. Подозреваю, что кто-то правда пытался договориться до последнего. А кто-то радостно побежал убивать вампиров. С другой же стороны кто-то пошёл на сотрудничество. А кто-то решил воевать. — Бросив в бой своих обращённых, вне зависимости от их мнения, — закончил Дару. — В результате этого количество вампиров сократилось в десять раз. Сейчас каждый разумный вампир на учёте, но многие так и не простили Эретно случившегося. Обращать новых вампиров настоятельно не рекомендуется, особенно без согласования с Этерно. За такое не убьют, но по голове настучат сильно. Но мало кто рвётся, раньше просто это был популярный способ продления жизни, сейчас другой предпочитают. — Подожди, — удивился Дару, — какой? — Обучение магии. — Но это же для магов. — А обучение рисованию для художников. — Ионел снова откинулся на спинку кресла. — Это другое. — Это то же самое. Каждый человек может в той или иной степени научиться, нужно достаточно терпения и в идеале хороший учитель. Главная сложность в том, чтобы пробиться через сопротивление Этой, немагической, стороны мира. Сама реальность будет брыкаться. Поэтому таких начинающих магов зачастую уводят на Ту сторону. Но в целом истории о всяких там китайских заклинателях не с потолка взялись. Правда, особенно активно учить обычных людей тоже нельзя, иначе баланс нарушится, Граница исчезнет, а дальше пробуждение хтонических чудовищ, ну ты знаешь. Ионел отмахнулся и зевнул, просто полный хаос, ничего интересного. Тут Дару вспомнил о вопросе, волновавшем его уже давно: — Ты же энергетический вампир. — Угу-м. — Тогда зачем тебе клыки? Чтобы энергию потреблять, они не нужны. — Чтобы в розетку ими втыкаться и потреблять энергию оттуда. На самом деле, если бы Ионел сейчас сказал, что пробовал, Дару бы ему поверил. — Но если серьёзно, — продолжил он, опережая вопрос, — я сказал, что своей энергии нам обычно хватает. Но не всегда. В крайних случаях мы тоже можем пить кровь. — Ты когда-нибудь пробовал? Кроме моей сейчас, — вроде ничего такого страшного в этом вопросе не было. В конце концов Ионел изначально не тянул на кровожадное чудовище. Но Дару почувствовал странный трепет. Ему захотелось, чтобы Ионел сказал «нет». — Ну, — Ионел уставился на свои кроссовки, — ну было один раз. Но… в общем, так вышло. — С тем человеком всё нормально? — спросил Дару, сам не понимая зачем. Это же Нел. Конечно, всё нормально. Может, это очередная дурацкая история о том, как он кого-то спас и заставил платить своей кровью. Дару бы даже послушал её. Только вот Ионел не отвечал. Дару показалось, что в комнате стало холоднее. По крайней мере кончики пальцев у него точно замёрзли. — Выхода не было, — продолжал Ионел сбивчивым голосом, он опустил ноги на пол, продолжая смотреть только на них, будто искать какую-то опору, — И… и не смотри на меня так! Он резко вздёрнул голову, его глаза ярко и остро блеснули, точно битое стекло под солнцем. Дару отвёл взгляд. — Я не смотрю. Ему действительно сейчас было легче сверлить взглядом стену. Читать французские названия. Разглядывать потолок. Что угодно, только бы не смотреть на Ионела. В голове билось сразу так много мыслей. Почему он не отвечает? Тот человек пострадал? Но несмертельно же? Не мог же Ионел его убить? Нет. Точно не мог. — Да. — Дару всё ещё не смотрел, но почти видел эту грустную усмешку на бледных губах Ионела, кривую, болезненную. — Ты не смотришь. Это, оказывается, ещё хуже. Последнюю фразу он произнёс едва слышно, так что Дару не сразу понял смысл слов, а когда понял, Ионел уже вышел из комнаты.

***

Дару понял, что невероятно ошибся. Он словно шёл по льду, будучи уверенным, что тот крепкий, зима в самом разгаре, морозы сильны, но вдруг услышал хруст и, не поняв толком, что случилось, рухнул в обжигающе холодную воду. А теперь его уносило течением всё дальше, и он понятия не имел, как всплыть. Ошибка казалась столь огромной и непоправимой, что её можно было сдать в палату мер и весов, установить ей памятник и водрузить на могилу Дару, которую он сам себе выкопает, потому что подобное ничтожное существо недостойно жизни. Захотелось как можно скорее уйти из дома Ионела, а лучше вообще устранить себя из пределов обитаемой вселенной: неважно населённой живыми, неживыми или немёртвыми. В этих мыслях он варился около часа. Но либо листание ленты в тиктоке правда имеет некоторый терапевтический эффект, либо его мозгу просто нужно было время, чтобы свернуть с привычного способа мышления, неизменно приводящего к одному и тому же результату, на неизведанные тропы без опаски повстречать там драконов. Сквозь дебри самоненависти в голову прокралась мысль: а если он сейчас уйдёт, что подумает Ионел? Дару привык исходить из мысли, что если в чём-то можно обвинить его, даже будь это глобальное потепление, его и обвинят. Но Ионел другой. Он решит, что Дару сбежал, потому что считает его убийцей и боится. И тогда они расстанутся навсегда, потому что Ионел ни за что не станет его искать, считая себя недостойным. От одной этой мысли всё в груди Дару заледенело, а удушливая волна паники подползла так близко, что пришлось экстренно полистать ещё красивых эдитов, послушать подборку фактов о египетской мифологии и залипнуть на один из вирусных танцев. Полегчало. В принципе оказалось, что, когда в твоей голове лишь твой собственный, пусть и не особенно уверенный в себе голос, это куда лучше, чем когда там живёт кто-то ещё и говорит, как ты всем мешаешь. Поэтому Дару преисполнился. Возможно, этому несколько способствовал увиденный косплей под песню из EPIC. Вселенная говорила ему: «Fight, little wolf, fight!» Он постучал в дверь комнаты Ионела, заклеенную оградительной лентой с надписью «токсично» и амулетами, с помощью которых в аниме и новеллах запечатывали демонов. Входить не стал. Прижался лбом к одному из талисманов и сказал: — Я не знаю, что произошло, но подозреваю, что это одна большая печальная история, связанная с твоими родителями и тем, почему их сейчас здесь нет. Я не собираюсь ни в чём тебя обвинять или начинать вдруг тебя бояться. Не знаю, как долго ты позволишь мне жить здесь, но… — Дару нервно заправил мешающую прядь за ухо, — я не хочу уходить. И молчать обо всём этом тоже не хочу. Моё отношение к тебе вряд ли изменится, потому что ты ни разу не показал себя злым и жестоким. Я просто хочу знать, отчего тебе плохо и не хочу, чтобы ты оставался с этим один на один. Ответом была тишина, но напряжённая. Дару буквально ощущал тяжесть взгляда Ионела сквозь дверь. Он вообще куда лучше его чувствовал, улавливал перемены в настроении, знал, в какой комнате этого огромного дома он находится. — Через час, — ответил Ионел после долгого молчания. Голос его был хриплым и очень усталым. Дару безумно захотелось открыть дверь и обнять его, но вместо этого он сказал: — Если что, я могу и дольше подождать. — Десять лет? — Я умру от тоски по тебе. Дару обдало волной жара. Он правда это сказал. Ровно то, что и хотел. — Теперь мне точно хватит часа, — интонации Ионела стали не такими убитыми. Дару провёл этот час в музыкальном зале. Ноги сами привели его туда, словно он проделывал этот путь так часто, как стоило бы любому, кто когда-то хотел поступить в консерваторию. В этот раз сквозь высокие арочные окна лился тёплый персиковый закатный свет, падающий на пол из синего с золотыми прожилками мрамора. Лепнина из нежно-синего плюща вилась по белым стенам, оплетала окна, словно гипсовые листья тянулись к свету. Дару тоже подставил руку, будто мог набрать солнце в ладони и напиться им. Он отбросил все мысли о том, имеет ли право играть на инструменте матери Ионела, вспомнил, что он сам просил как-нибудь сыграть. Потом подумал, что, наверное, растерял все навыки и выйдет плохо. Затем решил, что… ну и ладно. Попрактикуется и сыграет хорошо. Так всегда говорила мама. В свои хорошие дни она отбрасывала неудачи походя, как камушки, что попадают в ботинок. «Каждая неудача приближает к моменту, когда у тебя обязательно получится», — Дару почти услышал эти слова, сказанные её голосом. И сел за чёрный рояль, касаясь точно вырезанных из кости белых клавиш. Инструмент за несколько лет простоя не расстроился. Дару тоже, когда последовательно налажал первые несколько раз. Потом, когда пальцы вспомнили, как двигаться правильно, а мысли полностью переключились на воображаемый нотный стан в голове, пошло лучше. И музыка потекла. Приятная, спокойная, иногда спотыкающаяся, как вода ручейка, находящая на камни, огибающая их и бегущая дальше. Ионел пришёл, когда Дару прокручивал одну и ту же песню в третий раз, добившись если не идеального, то полностью удовлетворившего его звучания. Шаги были тихими, словно Ионел боялся вспугнуть Дару любым лишним звуком. Дару же не мог обернуться, поэтому лишь представлял, как Ионел пересекает дорожки тусклого света и тени. Как последние лучи солнца делают серебро креста на его ухе алым. Как потом голубые глаза сияют чуть ярче в синеватой тени. — I want to hide the truth, I want to shelter you, — не пропел, но проговорил Ионел, угадывая мелодию, — But with the beast inside, there’s nowhere we can hide. Он замолчал, подойдя совсем близко, так что Дару мог почувствовать его тепло. Опустился на пол, прислоняясь спиной к банкетке, но не касаясь спины Дару, пропуская куплет за куплетом. Дару же позволил рукам просто двигаться, разливая по залу чистую, как капель, музыку. Свет мерк. В голове же проносились строки, озвученные голосом Ионела. Пока наконец он сам не произнёс: — Don’t want to let you down, but I am hell bound. — Он уложил голову на сидение, закрывая глаза. — Though this is all for you. Don’t want to hide the truth. Дару потребовался один куплет, чтобы немного собраться с мыслями и сказать: — When you feel my heart, look into my eyes. It’s where my demons hide. — Don’t get too close. It’s dark inside, — ответил ему Ионел. — It’s where my demons hide. Дару доиграл последние ноты, позволяя им раствориться в наступающем полумраке. — Почему именно эта песня? — голос Ионела всё ещё был немного хриплым, он открыл глаза с покрасневшими веками и посмотрел на Дару снизу вверх. — Уважаю классику. — Мог бы «Лакримозу» мне сыграть. Полон слёз тот день, и всё такое. — Не нагоняй мрачноты. — Дару захотелось погладить Ионела по волосам, но он сдержался. — Тебе лучше? — По твоим меркам я в порядке. — Ну спасибо. — Дару коротко усмехнулся. — Мама любила играть на нём что-то из ужасных древностей, типа Листа или Эркеля. Не знаю, либо она любила венгров, либо Ференцев. Потом переходила на, как она говорила, «песни моей далёкой родины». Но музыку фэйри она чаще исполняла на арфе или лире, подходит больше. А потом без всякого перехода могла начать играть что-то услышанное вчера в музыкальных чартах. — Где она сейчас? — Далеко, очень далеко. Там, где нет смерти и старости, где с серебряных ветвей свисают хрустальные яблоки. Рояль звучал чисто, так будто его регулярно настраивали, так будто он до сих пор хранил тепло рук прошлой хозяйки. На секунду Дару показалось, что он чувствует его через клавиши. Дару без особого смысла начал подбирать простую мелодию, просто чтобы не позволять тишине сбить их нужного настроя. — Она до сих пор… немертва? — И да, и нет, — голос Ионела стал почти таким же протяжным и печальным, как эта мелодия, которую Дару сочинял на ходу. — Кое-что случилось с нашей семьёй, кое-что очень плохое. Из-за этого мама потратила почти все свои силы, и теперь спит уже восьмой год, и я не знаю, сколько ещё будет спать и проснётся ли вообще. А если проснётся, будет ли собой. Или уже кем-то другим. Дару решил, что вернётся к главному вопросу, но будет подходить к нему постепенно, осторожно. Мелодия закольцевалась в странное рондо. Дару не был уверен, что правильно повторяет рефрен, но это не играло особой роли. — Кто она твоя мама? — Ланнан-ши. Ну конечно. Это вдруг показалось Дару таким очевидным. Кем ещё мог оказаться Ионел, как не сыном ланнан-ши. Белая, почти серебристая кожа, тонка как бумага, светлые золотисто-рыжие волосы и светло-голубые глаза, холодные, полупрозрачные, как осенний лёд на озёрах. Кем он ещё мог быть, как ни сыном призрачной девы, по поверьям являвшейся к поэтам и музыкантам то ли наяву, то ли во сне, чтобы пить их любовь и жизнь вместе с кровью. — А твой отец он?.. — Художник. Скульптор. Архитектор. Акционист. Стригой многих талантов, короче говоря. Старший брат Ираиды. — Поэтому у тебя румынское имя, а твоя комната выглядит как выставка современного искусства? — Имя, наверное, да. Хотя понятия не имею, как меня можно было назвать «божественным даром», но это не на моей совести. А комната — нет, это потому что я презираю уборку и люблю накапливать хлам. Во мне ни капли талантов родителей. — Врёшь, — качнул головой Дару, и музыка тоже качнулась, мягкая, как тёплая морская волна. — Сейчас это будто бы правда так, но… — Ионел рассеянно запустил руку в волосы, — кажется, всё начало возвращаться к тому, как было раньше. — Расскажешь мне, что случилось? Ионел помолчал, глядя своими невозможно голубыми глазами в потолок. А после вдохнул и открыл рот, чтобы заговорить. — Только правду, Нел, — перебил его Дару. — Я ещё ничего не сказал. — Он бросил на Дару обиженный взгляд. — Ты как-то по-особенному едва заметно прищуриваешься, когда собираешься врать. Я бы не заметил, но ты слишком часто жестоко меня обманывал, пришлось искать средство защиты. — Сам выкопал себе яму. — Усмешка Ионела нервно дрогнула. — Похороню себя в ней. — Я же сказал, что моё отношение к тебе вряд ли изменится, — напомнил Дару. — Я не только этого боюсь. — Мне бы правда хотелось, чтобы ты делился со мной и своими страхами тоже. — Типа в горе и в радости? — Ну да. — Мы оба пожалеем об этом, — предупредил Ионел. Его запрокинутая голова всё ещё лежала на банкетке. И последний луч солнца падал на подставленную шею лезвием гильотины. — Но я расскажу тебе страшную сказку о ребёнке, зашедшем слишком далеко в тёмный лес.