Острее железа, горячее крови

А на третий день толпа замкнула кольцо.

Всё плотнее людской любви ослеплённый круг.

И она отворачивала лицо

В час, когда он кормил их золотом с рук.

Мельница, Борис Гребенщиков «Чёрный дрозд»

Глава 21 «Настоящая девочка»

Сколь бежала. Она всегда была хорошей девочкой и прилежной ученицей. Даже оказавшись в местном то ли интернате, то ли приюте, то ли изоляторе для полукровок, она продолжала быть прилежной. Гулльвейг сказала, что им будет полезно походить на местные уроки, потому что теория у них хромает. Хейт лишь фыркнула, потому что она «преподавала там, где эти придурки малолетние учатся», к современному языку и интернету она привыкла пугающе быстро. Хейт правда знала много, её учили родители, и пусть знания её были древними, но в случае с магией это неплохо. К более же современным формулам и построениям она относилась со смесью скепсиса и интереса. Всё же ходила со Сколь на занятия, сидела, закинув ноги на парту и изредка вставляя комментарии, потому что ей необходимо всем своим видом выражать презрение, даже когда она слушает. А вот Сколь правда училась. На её счету был всего один магический трюк — управление тенями. Это уже много, но не всегда достаточно. Преобразовать энергию в магию выходило у неё откровенно плохо, это Сколь заметила ещё когда Гулльвейг от скуки пробовала заниматься с ней. Но быстро раздражалась, называла бездарностью и прогоняла. Хейт тоже еë учила, объясняла ей основы древней северной магии, но никогда не посвящала в таинства сейда, говоря «не надо оно тебе». Здешние учителя только качали головами. Сколь никогда не была талантливой, но всегда — прилежной. Поэтому она идеально повторяла магические формулы, но ничего не могла сделать с тем, что её энергия просто не хочет течь в них. «Попробуй чужую», — сказал ей однажды Роз, понаблюдав краем глаза за её попытками. «Разве чужая энергия подчинится мне лучше, чем своя?» — удивилась Сколь. «Смотря чья, — хмыкнул Роз. — Эй, е-бой, иди сюда». «Ка ты меня назвал?!» — вскинулся Хейт. Сколь показалось, что у него даже волосы слегка вздыбились, точно волчья шерсть, а глаза налились алым. «Это не ругательство!» — тут же поспешил на защиту Роза, которому грозили отгрызть голову, Ручеёк. А Сколь оставалось лишь удивляться, как быстро приспосабливаются ко всему те, кто родился до открытия электричества. Её бабушка вот даже интернет не осилила, хотя была, кажется, лет на сто младше Ручейка и тем более Хейта. «Побудь донором для сестры», — сказал Роз, начисто игнорируя все злые взгляды Хейта. Поняв, что дело касается неё, он тут же присмирел. Энергия у Хейта была злая, пробирающая холодом до костей, сводящая всё тело. Сколь помнила это по первым дням общения. Видела, как кривится от неё даже Гулльвейг, когда забирает насильно. Хейт вообще ничего своего не отдаёт без боя и без боли. Никому, кроме неё. Поэтому когда Сколь брала его энергию, она растекалась по телу приятной прохладой горного ручья в жаркий летний день. Бежала в формулу легко и охотно. Тогда у Сколь всё получилось. А со своей снова не вышло. «Почему так?» — спросила она и заметила, что Хейт смотрит на Роза не менее выжидающе и внимательно, словно он тут преподаватель. Впрочем, он правда был хорош, что в теории, что в объяснении, что в практике. Сколь предполагала, что забрали в Свору его вовсе не из-за случайного нахождения Щегла. Не путали ли они вообще причину и следствие? «Ты искажённое существо, — ответил Роз, — и твоя энергия такая же искажённая, поэтому ты не можешь контролировать её так точно, как другие, заставлять принимать нужные формы». «У Роза то же самое», — написал Щегол, вальяжно опираясь о плечо Роза и разворачивая экран смартфона к Сколь. «Ну да, давай ещё покричи об этом», — шикнул на него Роз, хмуря светлые брови. Сколь нисколько не стеснялась того, что подглядела в смартфоне: «Я не могу кричать, радость моя». «Массовую рассылку сделаешь». «А у вас есть общий чат? Почему ты не добавил меня?» К счастью, у них не было общего чата, потому что и без него всем имеющим глаза было видно, что Роз и Щегол влюблены. Это читалось в их взглядах, случайных и будто бы случайных прикосновениях, в том, как менялись взгляд, тон и выражение лица Роза, когда дело касалось Щегла. Когда он сам касался Щегла. Но Сколь наблюдала не за ними, про них ей всё было понятно ещё до того, как они признали, что влюблены. Сколь следила за реакцией остальных. Кого-то это забавляло, по доброму веселило или же казалось глупостью. А кто-то, обычно те, в ком больше человеческого, смотрели с пренебрежением, отвращением и злостью. Больше всего Сколь настораживал тяжёлый взгляд девушки с чëрными, как угли, глазами, в котором читалась ядовитая зависть. Неясно, нравился ли ей кто-то из них, или она завидовала самому факту того, что кто-то может быть любим, но Сколь знала — нет ничего хуже злости, выращенной на зависти. Поэтому она наблюдала. И перехватив её взгляд, смотрела в ответ самой тёмной, самой хищной своей чернотой. Сколь бежала по лесу. В местном интернате заставляли заучивать правила безопасности. Главное из них — не ходить на зов. Особенно в тёмный лес. Хищные твари хорошо имитируют голоса. Они могут прикинуться заблудившимся путником, выкликающим людей, могут заплакать, как потерявшийся ребёнок, могут позвать тебя голосом друга или любимого. Сколь прекрасно знала правила и следовала им, тогда как Гулльвейг и Хейт в своём пренебрежении к ним были единодушны. Делай, что хочешь, иди, куда хочешь, говорили они, просто будь сильнее. Сожри то, что пытается сожрать тебя, выпотроши и развесь на ветвях, чтобы другие боялись. Ей никогда не нравился такой подход. Сколь бежала по тёмному лесу. Мать никогда не любила её, всегда смотрела с отвращением или же проскальзывала взглядом, как по пустому месту. Сколь и была пустотой, обретшей форму: она не завела себе увлечение, даже хобби, интересов, домашних животных, друзей. Каждое утро она просыпалась, чтобы пойти в школу, отсиживала уроки в частном лицее, чтобы после пойти домой и дожидаться там репетиторов по тем предметам, которые не преподавали (французский, немецкий, китайский и экономика), или же сделать остановку в секции художественной гимнастики или музыкальной школе в зависимости от дня недели. После же выполнить бесконечные домашние задания и лечь спать в девять вечера, ведь это полезно для красоты и здоровья. Она училась не затем, чтобы быть умной и образованной, а затем, чтобы быть лучшей. Она выигрывала олимпиады, чтобы выигрывать. Она учила языки не для того, чтобы понимать людей, а на случай, если у отца всё же не появится наследника и придётся передать бизнес ей. За тем же она учила экономику. Она занималась художественной гимнастикой, не потому что хотела стать спортсменкой или любила это, а потому что должна была следить за собой. В её игре на пианино не было творчества, лишь механическое повторение, потому что это хороший навык для будущей жены уважаемого человека. Она ложилась спать рано не потому что была жаворонком, а потому что нужно беречь красоту смолоду, ведь женщина должна быть красивой, чтобы радовать мужчин. Её мать вот радовала. Сияла безжизненной неестественной красотой, улыбалась жемчужными зубами, рассыпала фальшивое золото смеха на светских приёмах, которые Сколь считала пережитком прошлого. А потом безликой неприкаянной тенью шаталась по дому. Просаживала деньги на вещи, которые никогда потом не надевала, на бьюти-процедуры, делавшие её все меньше похожей на себя. Отец охотно оплачивал все её «милые капризы». Она закрывала глаза на его любовниц. Сколь бы вовсе зашила себе веки, чтобы никогда ничего не видеть. Залила бы глаза чернотой. Сколь бежала по тёмному лесу на зов. Они с матерью не говорили. Вообще. Никогда. Разве что при посторонних мать могла обронить пару фраз, обращённых к ней. Сколь не могла спросить напрямую, чем заслужила такую холодную ненависть, но она умела слушать и сопоставлять факты. Так она поняла, что мать из бедной семьи и раньше пыталась зарабатывать на жизнь пением, хотела стать артисткой. Сколь же появилась у неё очень-очень рано, и, судя по датам, замуж мать выходила уже беременной. За отца, который был старше неё и чей бизнес как раз шёл в гору. Несложно понять, что Сколь была нежеланным ребёнком, от которого не разрешили избавиться. Ребёнком, уничтожившим все надежды на карьеру певицы. Ребёнком, запершим её в доме. Сколь надеялась, что её мать хотя бы не брали силой. В любом случае, Сколь бы тоже ненавидела такого ребëнка. Сколь бежала по тёмному лесу на зов голоса. Проживая день за днём, она видела в этом всё меньше смысла. Наследника у отца так и не появлялось, поэтому после школы он отправил её постигать науку ведения бизнеса в университет, хотя он сам «выучился всему в школе жизни, но у девчонки так не выйдет». Сколь не возражала, хоть и не хотела заниматься бизнесом. Но она в принципе ничего не хотела. Знаний, одежды, косметики, украшений, хорошего жениха, места в престижном университете. Вся её жизнь походила на один бесконечный серый день, всё её существование было лишено хотя бы намёка на смысл. И вот однажды, выйдя на университетское крыльцо, она осознала, что вся её жизнь пройдёт так же. Она сменит учёбу на работу, будет просыпаться ради неё каждое утро и чувствовать себя усталой, несмотря на то, что ложится спать в девять вечера, чтобы ещё несколько часов смотреть в пустоту, не замечая разницы между ней и собой. Всё будет длиться и длиться: ещё десять лет, двадцать, тридцать… Она досчитала до восьмидесяти. И побежала. Она неслась, не разбирая дороги, врезалась в прохожих, едва слышала их недовольные голоса. Она неслась так быстро, словно за ней гналась стая волков. Так, словно она сама была огромным волком, бегущем по небу за луной, чтобы схватить его клыками и обрушить мир в вечную тьму. Она бежала, пока не поняла, что человеческие дома остались далеко позади, весь человеческий мир тоже, сама реальность начала крошиться под её ногами, сходить точно слои серой краски. Она остановилась только посреди тёмного-тёмного леса, который никак не мог быть настоящим. Сколь встряхнулась, сбрасывая с себя слои обыденности, как старую кожу. И впервые в жизни засмеялась. Сколь бежала по тёмному лесу на зов голоса, который звучал в точности как её собственный. Она бежала, и деревья словно бы расступались перед ней, не царапали ветвями, не цеплялись за одежду, не били в глаза, не подставляли под ноги корни. Она знала, что это не к добру. Чёрный силуэт впереди, почему-то всё равно выделявшийся на фоне окружающей тьмы, едва разбавленной лунным светом, летел, как выпущенная стрела, но Сколь всё равно неумолимо нагоняла его. Голос продолжал звать её, уводить всё дальше. Сколь знала, что и это дурной знак. Она знала правила, она была прилежной ученицей, но сейчас решила следовать единственному — делай, что хочешь, просто будь сильнее. И она стала. Волком, гонящим добычу, чующим её запах. Волком, бегущим за Луной. Она сделала особенно мощный рывок и вцепилась в чужие плечи. Вцепилась в настоящую девочку, заменой которой так и не стала. Настоящая девочка посмотрела на неё удивлённым взглядом точно таких же серых, как у самой Сколь, глаз, стоило только развернуть её и заглянуть в копию её лица. Настоящая девочка и иномирный подменыш несколько долгих секунд смотрели друг на друга, замершие точно отражения в зеркале, а потом Сколь закричала: — Забери свою жизнь, умоляю! Верни мне меня! Потому что она не выдержит человеческий мир. Она не сможет. Что угодно, только не это. Настоящая девочка ещё несколько секунд смотрела на неё. А потом оскалилась.

***

Нет ничего более жалкого, чем пресмыкаться перед мужчиной — вот о чём думала Гулльвейг-Хейд, глядя на одну из иеле, которая именно этим и занималась. Александру Дракулеску, господарь Председатель Совета, сидел в кожаном кресле напротив камина. Огонь едва разгонял полумрак и неприятную влажную прохладу, слишком осеннюю для поздней весны. Иеле, измученная и заплаканная, стояла перед ним на коленях, как собака. В больших глазах её горело такое же собачье обожание. Гулльвейг от подобного тошнило. Поэтому она смотрела не на жалкое подобие женщины, а на Александру. Его лицо всегда радовало глаз. Породистое, с высоким лбом и большими тёмными задумчивыми глазами, обрамлённое тяжёлыми смоляными кудрями. Высокая фигура, уверенный разворот широких плеч. Румыния казалась ей крохотной страной на задворках Европы, и всё же кровь древнего правящего рода всегда придаёт людям особый шарм. Так что отчасти она даже понимала иеле, которые принимали его за Александра Македонского, но вот такую странную обсессию — нет. Мужчины созданы не для того, чтобы перед ними преклоняться. Они рождены для того, чтобы покорять их, а потом ломать и сводить с ума. И Гулльвейг любила Александру за то, что он не покоряется ей слишком быстро. — Господин мой, — вновь залепетала иела, — мы так старались, мы уводили его как можно дальше отсюда и от его земель, но он не терял нашего следа. Мы разделились, и я смогла ускользнуть, чтобы попросить помощи. Гулльвейг опустилась в соседнее кресло, повела рукой, материализуя в ней бокал бузинного вина. Разговор предстоял быть интересным. — Может, уже расскажешь, от кого бегут твои шавки и почему ты больше месяца не выпускаешь никого из приюта? — насмешливо поинтересовалась она. — Скажи ей, — бросил Александру. Иеле не обернулась к Гулльвейг, их нелюбовь была взаимной. — За нами гонится июньский принц. На несколько секунд повисла тишина, которая разбилась смехом Гулльвейг. — Ты находишь это весёлым? — тон Александру был холоднее льда, но подобные трюки мальчишек Гулльвейг давно не тревожили. — Конечно! Разве не смешно, что эти идиотки ухитрились привлечь к себе внимание Ясеня? Биле Исинг один из сильнейших принцев и принцесс фэйри. И определённо самый быстроногий из них. Так что единственная причина, почему он ещё не нагнал иеле — он хочет заставить их прибежать к хозяину. Хочет найти к нему дорогу. — Ещё смешнее то, что твоя шавка прибежала к тебе, просить защиты и помощи. Как скоро нам ждать монаршего визита? — продолжила потешаться Гулльвейг. — Мы разделились, бросившись в разные стороны, так что он не найдёт путь сюда! — с жаром воскликнула иеле, заставив Гулльвейг расхохотаться громче. — У них в головах ветер и тина? — спросила она сквозь смех, а потом всё же обратилась к иеле: — Ты правда думаешь, что Ясеню не хватит сил отыскать все ваши следы? Июльский принц, Ясень, Биле Исинг — чем больше имён, тем обычно сильнее тот, кто их носит. Не самый приятный противник. Хорошо, что не она, а Александру перешёл ему дорогу. Иеле ничего не ответила, потупившись. — Позволь узнать, — теперь она говорила с Александру, — что же такого сделали твои восторженные почитательницы, что принц-Ясень решил побегать за ними? Александру молчал, глядя в огонь. Языки пламени плясали в его тёмно-карих радужках, ложились алыми отсветами на более смуглую, чем у неё самой, кожу. Гулльвейг могла бы долго этим любоваться, несмотря на то, что к ним вот-вот вломится один из сильнейших фэйри. Впрочем, он бы понял её в любви к семейству Дракулеску. Отдельным его представителям. — Они должны были привести мальчишку, — всё же ответил Александру. И он правда считает, что это несмешно? — Ты хотел оленёнка, а получил целого оленя! — Гулльвейг торжествующе вскинула бокал. Александру наградил её мрачным взглядом. — Неужели ты боишься? Ты ведь уже одолел его однажды. Александру тяжело вздохнул. Она просто обожала делать это — заставлять мальчишек признаваться в их слабостях. — Не одолел, а скорее смог задурить ему голову, — сказал Александру. — И тогда у меня был заложник. — Ну, теперь у тебя он тоже есть. — Гулльвейг отпила вина. — Только чтобы Ясень понял, почему этот заложник важен, придётся снять с него чары, вот незадача. — Я не понимаю, почему он вступился за мальчика. Чары не рушились, он не должен помнить, — проговорил Александру. Блуждающий взгляд его наткнулся на иеле. — Иди в Рябиновый дом и не смей покидать его. — Но, господин! — взмолилась она, подползая к нему на коленях. Такая отвратительно жалкая, что хотелось раздавить её голову ногой. — Мои сёстры! — Быстро. — Вот на неё этот стальной тон действовал безотказно. Иеле согнулась, достав лбом до пола, и исчезла. — То, что он не помнит, уже плюс. — Гулльвейг поболтала вино в бокале. — Значит, он гонится за иеле из чистого любопытства. Развлекающийся принц-фэйри — это проблема. Принц-фэйри, настроенный серьёзно, — катастрофа. Не суть важно, что привело его к мальчишке, может, просто случайность. Важно, что его защищают два сильных существа. Но в этом снова есть плюсы. Он ухитрился так очаровать Хозяина Дома, что он сделал его Проводником. Иронично, что представителей вашего славного, веками убивающего нелюдей семейства к фэйри так и тянет. — Это отвратительно. — Александру скривился. — Я выбью из него этот вздор. Гулльвейг милостиво не стала напоминать, что одни его чары мальчишка уже порвал. Как быстро справится со вторыми и какую опасность начнёт представлять тогда — вот вопрос. — Глупенький, — улыбнулась она, — это прекрасно, как ты не понимаешь? Александру посмотрел на неё так, точно собирался отправить на костёр за ересь. Что ж. Она там уже бывала. Вышло занятно, расскажет ему на досуге. — Они молоды и влюблены. — На последнем слове его брови нахмурились ещё сильнее. — Получишь одного — получишь обоих и Дом в придачу. Немного подумав, поборовшись с отвращением, Александру кивнул. По стёклам окна забарабанил дождь, настала очередь Гулльвейг кривиться. Приют находился между двух миров, поэтому погода здесь варьировалась от умерено мерзкой до абсолютно невыносимой. Даже её, выросшую на обледенелом куске земли, это вгоняло в уныние. — Ты слишком бессердечна для женщины. Ей снова захотелось рассмеяться. Иногда Александру был так очаровательно наивен. — Мир сделал меня такой. — Она напустила на себя удручённый вид. — Я говорю так, лишь потому что меня саму однажды уничтожили так же. Я хотела бы быть любящей женой и матерью, но мой муж предал меня и бросил, а сына отняли. — И ты не хотела бы его найти? — Ну вот, он уже интересуется ей. — Ты правда считаешь меня настолько бессердечной? — Гулльвейг горько усмехнулась и отпила вино, представляя, что пьёт чистый уксус, чтобы ничем не выдать себя. — Я нашла его. Я присматривала за ним издали и однажды заберу назад, — и вот это была чистейшая правда. — Матери должны заботиться о своих детях, — сказал он с укором. «Именно поэтому ты разлучил свою сестру с сыном», — мысленно усмехнулась Гулльвейг. А родители того мальчика, Розалия? Гулльвейг не верила, что всё так удачно сложилось без наводок и тонких подсказок Александру. Очевидно, только достойные родители заслуживали быть рядом с детьми. И ещё более очевидно, самым достойным родителем Александру считал себя. Впрочем, собственного сына она бы легко отдала ему на воспитание. Ей хватало двоих невесть куда запропастившихся неблагодарных нахлебников. — Но хватит обо мне. — Допив вино, Гулльвейг заставила бокал раствориться в воздухе. — Тебе стоит подумать о том, как победить июльского принца в его же пору. Лето неотвратимо наступало во внешнем мире, а вместе с ним Ясень набирал силу. — Сперва мне стоит подумать, как обезопасить приют, — вздохнул Александру. Запасы магической энергии, что они выкачали из попадавшихся под руки нелюдей, были велики, но должны были пойти не на это. Как хорошо, что у Гулльвейг уже нашла решение. — Не забивай свою голову подобным, я уже обо всём позаботилась. — Разве он не сказал, что поддержит нас только в войне? — Теперь Александру смотрел на неё с любопытством, и Гулльвейг позволила себе улыбку. — Это было до того, как я нашла способ исполнить его маленькое эгоистичное желание. Так что можешь просто наслаждаться зрелищем. — А ещё она позволила себе триумф в голосе. Она давно припасла этот козырь, но ей нужно было выложить его тогда, когда Александру окажется загнанным в угол. Как же чудно Ясень ей помог. Она поцелует его при встрече. Но сначала она встретится с другим принцем. Что ж, она понимала семью Дракулеску в их слабости к волшебному народу. Ей стоило лишь достаточно настойчиво произнести его имя мысленно, чтобы он откликнулся. В комнате стало ощутимо холоднее, тьма сгустилась, тени стали чернее и чётче, хотя свет потускнел. Длинная тень поползла от её кресла к камину, пошла рябью, как поверхность озера. Фигура медленно поднялась из неё, распрямилась. Тьма стекла с лица, с плеч, обняла торс и скатилась с ног, замерев подле них. Гулльвейг окинула его взглядом. Он был очень высок, выше Александру, но тоньше, изящнее. Пепельная с синеватым отливом кожа сейчас казалась темнее, чем была на тусклом свету иномирного солнца, но тёмно-синий, словно сотканный из ночного неба, мундир всё же оттенял её. Высокие сапоги, украшенные цепочками, подчёркивали стройность и длину ног. За ними нетерпеливо покачивался тонкий хвост с заострённым кончиком. Серебристые волосы стекали водопадом ниже талии, обтекали витые рога, охваченные серебряными обручами и наконечниками, не закрывали длинных острых ушей, украшенных серебряными серьгами. Раньше Гулльвейг любила перебирать их. Потом наскучило. Разделённая надвое чёлка открывала середину лба, из которого смотрел расположенный вертикально глаз с серебристой радужкой и чёрным белком. На уровне же переносицы лицо закрывала широкая белая лента. Гулльвейг знала, что под ней ничего нет, даже глазниц, лишь такая же пепельная кожа. Россыпь очаровательных белых и чёрных, похожих на веснушки, точек по щекам, скулам и носу. Такое милое чудовище. Нынешний предводитель армии фоморов, века назад изгнанных туатами за пределы этого мира, обеих его сторон. Несколько раз она бывала в том мире, где они теперь обитали, откуда они однажды пришли — пустоши песчаные, каменные и ледяные, лишённые настоящих тепла и света, омываемые бескрайним невыносимо солёным и вечно штормящим морем. Жизнь там, как по ней, была хуже смерти. Поэтому когда-то давно они пошли в этот мир. Они захватили Ирландию. А после были изгнаны оттуда туатами. И вернулись к серому солнцу, что озаряло бесплодные земли мёртвым светом. И всё же они любили его. Его и своего господина. Они звали его Бели Брендис или Бели Хёль, так тепло, словно память о солнце Ирландии. — Зачем ты звала меня, ведьма? — спросил он. Голос его всегда был тих и печален, как нежный прибой. Впрочем, никто никогда не смел его перебивать. «А когда-то ты звал меня любимой», — злорадно подумала она. — Я хочу, чтобы ты защитил это место своей силой, — ответил вместо неё Александру. Гулльвейг это не понравилось, но она сдержала недовольство. — И какой мне от этого толк? Если вы не способны защитить себя, союзников из нас не выйдет. — Его единственный глаз обратился на Александру. Хёль смотрел сверху вниз, но Гулльвейг решила, что Александру с гордо поднятой головой излучает куда больше величия, чем принц-фомор со склонённой. — Я могу исполнить твоё желание, — улыбнулась Гулльвейг. Хёль обернулся слишком резко, поэтому чуть пошатнулся. Она посмотрела на это несчастное хрупкое существо. Подчёркнутая расшитым серебром мундиром поджарая фигура, длинный отрез ткани, словно плащ, спускающийся с одного плеча. С правого, где у мундира не было рукава, ведь зачем он, если нет руки? Раньше, во времена древних богов, этот мир отторгал их, как захватчиков. Они не могли проявиться в нём полностью, потому являлись однорукими, одноногими, одноглазыми. В своём же мире они выглядели иначе, были не менее прекрасны, чем туаты. Но мир их умирал, магия его истощалась, и теперь он сам изувечивал их, все они рождались калеками. Прекрасными и уродливыми одновременно. Хёль родился уже после изгнания, это нежное чудовище мечтало увидеть благословенные зелёные берега, о которых слушал от предков. Он мечтал вернуть своему народу солнце и весну. И ради этого готов был вступить в войну, но древнее проклятье туатов не давало никому из фоморов полностью воплотиться в этом мире. Он мог продержаться максимум полчаса, страдая от боли. Гулльвейг бы ему посочувствовала. Но ей всегда казалось, что утончённые юноши особенно прекрасны в страдании. — Я нашла способ позволить тебе закрепиться в этом мире, — сказала она. Приют стоял на границе их мира и мира фоморов, оттуда и столь прекрасный климат, поэтому было вполне в его власти защитить их. На этих топких почвах её чудовище, пожалуй, будет, по крайней мере, сравнимо по силе с Ясенем. — И сначала защита, а затем я покажу тебе солнце, — пообещала Гулльвейг, чувствуя, как затягивает аркан на его шее. — Я покажу тебе весну. Она знала, что он в её власти, потому что на прекрасном и пугающем, древнем и юном его лице отразилась надежда.

***

Сколь всегда оставалась прилежной ученицей, даже когда учителя оказывались откровенно плохи. Гулльвейг была ужасной наставницей. Она не объясняла, но требовала схватывать на лету. Иногда буквально пока ты летишь в пропасть, куда она тебя столкнула. Она говорила: «Нет учителя лучше опыта, и я дам тебе опыт». Он прилетал стремительными ударами магии, вышибавшими из Сколь весь воздух и слёзы, ломавшими ей кости. Не плакать и не кричать она научилась куда раньше, чем держать удар. Потому что Хейт сказал — если не даёшь ей реакции, она отстаёт от тебя быстрее. Гелльвейг действительно не столько учила, сколько насыщала свою кровожадность, упивалась чужими слезами и крикам. Если не давать ей этого — наскучишь скорее. Она посмотрит с отвращением и уйдёт, бросив тебя, как сломанную игрушку. Всему, что Сколь знала и умела, научил её Хейт. Они с Гулльвейг были полными противоположностями. Гулльвейг не снимала с лица улыбки, казалась спокойной и уравновешенной, но била как взбешённое животное. Хейт же, целиком состоявший из острых углов, шипов, клыков и когтей, был на удивление терпеливым учителем. Когда Гулльвейг называла её никчёмной идиоткой, говорила, что она годна лишь на то, чтобы кормить собой чудовищ, Хейт на любые её неудачи лишь пожимал плечами, говорил «здесь неправильно, а вот тут хорошо» и «просто попробуй ещё раз». Иногда он беззлобно смеялся над её ошибками, и Сколь чувствовала, что терпеть неудачу — это не страшно, это весело. Когда формула, что должна была сделать себя невидимым, вместо этого перекрасила тебе кожу в зелёный — это весело. А когда телепортационные чары, никуда не перенесли, но оставили несколько глубоких ран — это больно, но «ну поплачь, может, легче станет, в следующий раз защиту наложишь и точно лучше выйдет». Драться Сколь тоже учил Хейт. Не просто бил, а объяснял, как понять, что противник собирается ударить и куда он метит. Как лучше защищаться от разного типа атак. И Сколь была очень-очень прилежной ученицей. Поэтому, когда настоящая девочка вдруг оскалилась и дёрнулась вперёд, метя зубами в шею, Сколь оттолкнула её раньше, чем получила рану. Инстинкты говорили ей тут же рубануть тенью, но это, вероятно, стало бы смертельным для человека. А Сколь вовсе не собиралась её убивать. — Я просто хочу поменяться обратно! Что ж, возможно, это было не лучшим предложением. Сколь вдруг с пугающей ясностью осознала, что с большей радостью вернётся к Гулльвейг, чем к человеческой семье. Рядом с ведьмой ходили злые и жестокие, но всё же чудеса, и казалось вырваться из её плена куда реальнее, чем из серой, убивающей, точно яд, обыденности. Не удивительно, что настоящая девочка продолжила скалиться. — Я заберу тебя отсюда и приведу в безопасное место! — попробовала Сколь ещё раз. Она могла отвести девочку в приют. Он тоже не был идеальным местом, но подходил для таких, как она. Там ей могли бы помочь заново адаптироваться к человеческому миру после стольких лет на Той стороне. А потом Сколь бы вытащила её, они бы сбежали вместе: она, Хейт, Ручеёк, Щегол и Роз. Сколь ещё могла всё исправить. Ничто не было сломано безвозвратно. Девочка рванулась так быстро, что Сколь едва успела отреагировать. Рука с кривыми отросшими ногтями чуть не полоснула по лицу. Сколь оттолкнула её снова. — Я правда не враг тебе, просто послушай! Но слушать её не собирались. Девочка продолжала нападать без устали, бросалась и бросалась на неё, метя ногтями и зубами. Сколь продолжала парировать атаки, стараясь не навредить хрупкому человеческому телу, кидавшемуся на неё со слишком оголтелой яростью. Параллельно она продолжала следить за окружением. Дикие земли магической стороны — не то место, где можно расслабиться хоть на секунду. Хейт говорил ей: «Та сторона всегда враждебна, как враждебны дикие леса. Всё, что может тебя сожрать — попробует сделать это. Но есть места, находящиеся под чьим-то покровительством, нужно уметь чувствовать, когда заступаешь на чужую территорию. Тогда, если попросишь защиты, будешь в безопасности». «Ты же никогда ничего не просишь», — улыбнулась тогда Сколь. «Так я тебя учу». И Сколь правда научилась распознавать чужое присутствие, покровительство. Реагировать даже на малейшее шевеление. Поэтому ей хватило лишь шороха в ветвях, лишь очертаний, замеченных краем глаза, чтобы молниеносно ударить тенью. И даже попасть. — Неплохо для человеческого выкормыша, — раздался сверху знакомый голос. Сколь в очередной раз попробовала поймать девочку в сети теней, но та мастерски вывернулась. Закрадывалось подозрение, что одной человеческой силой тут не обходилось. Закрывшись тенями, как куполом, Сколь посмотрела на говорившую. Тени полностью скрыли её, но не мешали смотреть самой. Но стоило только обернуться, как яркая вспышка резанула по глазам, заставив закрыться руками и поближе подтянуть обожжённые тени. Девочка снова бросилась на неё и чуть не проломила барьер. На поляне за ним теперь стало значительно светлее. В лучах исходившего от неё мягкого сияния стояла женщина. Её медово-золотые косы со вплетёнными в них перьями и бусинами доставали до земли, как и подол свободного расшитого узорами платья. Лицо, которое не портила даже некая хищная острота черт, смотрело на Сколь надменным взглядом синих глаз. За горделиво развёрнутыми плечами возвышались два огромных крыла, таких же золотистых, как и волосы. — Зачем ты натравливаешь её на меня?! — крикнула Сколь, отталкивая человеческое тело подальше. — Зачем ты меня сюда позвала? Женщина, вила, поняла Сколь, по-птичьи наклонила голову, оглядывая её. — Отпусти эту девушку! — Сколь попробовала достать её тенью, но вила махнула крылом, подняв такой мощный поток ветра, что Сколь едва от земли не оторвало. Тень развеялась туманом. Сколь сжалась, прижимая руку к груди. Резанула ногтем по коже. — Видишь ли, я не держу её, — ответила вила. — Бедняжка просто так измучилась и настрадалась, пока скиталась по здешним лесам, что прибилась ко мне, ища защиты. — Она нужна мне, — сказал Сколь. Очередной поток ветра ударил её наотмашь. Ноготь снова взрезал кожу. — Зачем же? Думаешь, если вернёшь её в человеческий мир, починишь свою искажённую сущность? Именно так Сколь и думала. Не понимала до конца, но ей казалось — пока настоящая девочка не на своём месте, ей тоже не обрести себя. — Откуда ты знаешь? Вила усмехнулась. Черты её лица, голос, даже эта усмешка — всё ощущалось таким знакомым. — Это довольно длинная история о твоём отце. — Жажду её услышать в таком случае, — выплюнула Сколь. Знала ли эта вила её настоящих родителей? Тех, которые выкинули её в человеческий мир. Вила усмехнулась и вновь хлестнула её потоком ветра, нисколько не заботясь о том, что может попасть по настоящей девочке. — Что ж, — протянула она, явно забавляясь бессилием Сколь, — это история о человеческом мужчине, который однажды увидел чудо. Сколь умела слушать. Она была так невероятно хороша в этом, что даже Хейт в конце концов рассказал ей свою историю. Так хороша, что запоминала всё сказанное Гулльвейг, даже когда та избивала её. Поэтому и сейчас, отражая удар за ударом, Сколь продолжала слушать. Эта история была о мужчине, что, как в сказке, поехал на охоту и заблудился в лесу. Только вот вместо лука со стрелой, что приведёт его к невесте, у него за спиной была охотничья двустволка. Он долго бродил по лесу и уже отчаялся, когда вдруг набрёл на озеро. Около которого и увидел чудо. Сначала он не поверил своим глазам, ведь к озеру вышла девушка, красивее которой он ещё не встречал, а за спиной её были крылья из чистого золота. Девушка распустила тяжёлые косы, а после сняла и крылья со своей спины. Тогда человек, верно, вспомнил старые сказки, о вилах, девах-птицах, что могут сбрасывать свои крылья, точно плащи. Он следил за тем, как девушка снимает одежды, он пожирал её тело взглядом. Вспомнил он, и что следует делать, если ты достаточно жалок, чтобы желать заполучить вилу себе. Он дождался, пока девушка отплывёт далеко, выбежал из укрытия и схватил её крылья. Девушка умоляла вернуть их, обещала даровать ему золото и удачу в делах, но человек не соглашался. Он наставил на неё ружьё и приказал идти с ним. Так он забрал девушку в человеческий мир, а крылья отдал своему подручному, приказав спрятать. Человек обещал девушке, что, если она сделает его предприятие успешным, он отпустит её. Она верила и старалась, тратя крохи магии, чтобы привлечь к нему удачу. Но человеку было мало. Тогда вила потеряла надежду. Она стала оказывать подручному человека всё больше знаков внимания. Обольстить его было несложно, но он оказался не так глуп, он не рассказывал виле, где её крылья. Тогда она уговорила его привести себя в его дом. Позволила обнимать и целовать себя, позволила уложить на кровать, где он обычно спал со своей женой. А когда он уснул, она вошла в комнату его сына и приставила к его горлу нож. Подручный человека оказался достаточно хорошим отцом, чтобы в обмен на жизнь сына отвести её к месту в лесу, где закопал её крылья в железном сейфе. Когда подручный открыл сейф, вила убила его и сбросила в яму, в которой лежали её крылья. Ребёнка его она бросила в лесу. Но на этом месть её только началась. Она бы убила человека, пленившего её, тысячей способов. Но он был достаточно умён, чтобы купить у ведьмы сильный оберег. Вила не смогла бы сквозь него пробиться. Не сразу, по крайней мере. Поэтому она становилась сильнее и ждала, когда же он или кто-то из его новой семьи оступится. И вот однажды его новая жена, почти такая же пленница, какой была сама вила, в сердцах крикнула на плачущую дочь: «Да иди ты к чёрту!» Она сняла с дочери благословение и материнскую защиту. — Тогда ты подменила ребёнка, — закончила за неё Сколь, заслоняясь от очередной атаки. — Но чем тебе навредили дети, почему ты отомстила его дочери? И причём здесь вообще я?! Мсти ему! — Я мщу, — отмахнулась вила, и Сколь сбило с ног порывом ветра. — Защита его всё слабее, а я сильнее. Я воздействую на него через его дочь, кровная магия. Он сам ещё не знает, что в теле его зреет болезнь, которая будет убивать его медленно и мучительно. Он будет страдать больше, чем страдала я. — Вот и успокойся! — крикнула на неё Сколь. Она понимала, что эта история ужасна, что вила достойна сочувствия, но сложно сочувствовать той, кто избивает тебя. — Верни девушку домой, а мне меня! — Я верну её, — кивнула вила. — Пусть посмотрит на свою дочь, сломленную и безумную. Эта сторона изломала её так, как меня ломала человеческая. А что касается тебя, я ответила на твой вопрос самого начала. Сколь замерла. «История о твоём отце», — сказала она. Сколь подумала, что она просто назвала его так, потому что долгое время Сколь считала его таковым. Но что, если вила просто назвала вещи своими именами. Ведь у человека и вилы вполне могла родиться дочь. Которую было бы куда легче замаскировать под человеческого ребёнка. — Ты подменила одну дочь на другую, — выдохнула Сколь поражённо. — Вернула ему его, — бросила вила брезгливо. Сколь вдруг поняла, чего же так отчаянно, так мучительно ей не хватало всю жизнь. — Где мои крылья?! — закричала она. — Почему ты отняла их у меня? Чем я виновата?! Вилья скривилась так, словно все эти крики, этот навязчивый шум неимоверно раздражал её. — Ты виновата тем, что ты его дочь, идиотка. Я уничтожу любое его отродье. Не дам его роду и шанса укрепиться на этой земле, — прошипела она с нескрываемой злобой. — Я не придушила тебя сразу после рождения лишь потому, что ждала, пока в тебе окрепнет сила, которую я смогу забрать. Ты очень удачно попала под покровительство мерзкой ведьмы, но здесь она тебя не защитит. Сколь подумала, что Гулльвейг и так не стала бы её защищать. Единственный, кто мог бы вступиться за неё — Хейт, но он был далеко, так далеко, что Сколь почти его не ощущала. Она была одна. Совсем одна. Но она была одна большую часть жизни. Она сама спасла себя от рутины, значит, и сейчас справится. Сколь набрала в грудь побольше воздуха и, припав к земле, оттолкнулась от неё. Вила не ожидала лобовой атаки, потому махнула крылом слишком резко, порыв ветра вышел слишком слабый. Сколь дёрнула за руку настоящую девочку, закрывшись ей, как щитом, а потом толкнула на вилу. «Прости, прости, прости», — билось в голове. Сколь всё исправит. Вылечит её. Вернёт человеческий облик. Ветка чуть не хлестнула её по лицу, метя в глаза. Ну наконец-то окружение стало играть против неё, а то когда тёмный лес не пытается тебя убить, всё кажется каким-то неправильным. Ждать опасности ещё более выматывающе, чем столкнуться с ней. Сколь нырнула под ветку. Собиралась ударить вилу тенью, но вспышка света выжгла ей глаза. И тут же удар мощного крыла подбросил её и оттолкнул, заставив прокатиться по земле, больно врезаясь в корни. Сколь сплюнула попавшую в рот листву и грязь. Во рту ощущался металлический привкус крови, но Гулльвейг била сильнее, а Хейт научил защищать тенями жизненно важные органы. А ещё не лежать, когда тебя уронили. Катиться, ползти, вскакивать. Что угодно, только не оставаться на месте. Так что, когда настоящая девочка выхватила из-за пояса зазубренный железный нож и вонзила его, то попала лишь в землю, на которой Сколь лежала мгновение назад. Хейт говорил ей: «Если хочешь жить, а ты хочешь жить, сестрёнка, придётся учиться думать на бегу. Придётся определить, с каким противником ты имеешь дело и выбрать подходящую тактику. Дальний бой или ближний? Стоит он или перемещается? Быстрый или медленный? Чем сильнее атака, тем больше времени нужно на подготовку и тем ниже подвижность. Но слабые атаки берут количеством и непредсказуемыми траекториями». Вилья явно предпочитала дальний бой, почти не двигалась, но это не мешало ей атаковать так часто, что подобраться к ней было почти невозможно. К несчастью, Сколь сражалась абсолютно так же. Обычно они с Хейтом работали в паре. Дополняли друг друга. Хейт брал на себя ближний бой, она же атаковала издали, закрывала его, била с неожиданных сторон. Оба они полагались больше на скорость, чем на силу. Сейчас же у вилы была настоящая девочка для поддержки в ближнем бою. Сколь отшатнулась от удара ножом, задевшего щёку. У неё же не было никого. Она со всей силы ударила настоящую девочку в живот (прости-прости-прости) и, оттолкнув её к дереву, приковала к нему тенями. Поток ветра тут же сбил её с ног. Сколь перекатилась по земле, ещё раз резанув по коже ногтями и ударившись о выпирающий корень затылком. Новый поток ветра полетел в неё. Сколь вскочила, но не успела уйти полностью. Ударив по ноге, порыв заставил её упасть, пропахав носом землю. Но Сколь упрямо толкнула себя вперёд, впиваясь в землю пальцами и ломая ногти. От следующего удара она скрылась за деревом, к которому приковала настоящую девочку (прости-прости-прости). Сколь быстро вытащила нож у неё из руки. Одна ветка всё же успела рассечь ей щёку. Нога ужасно болела. Нос тоже. Преплечье жгло. Сколь быстро рассекла его ещё несколькими порезами. Она подумает о боли позже. Например, тогда, когда останется живой. В глазах темнело. И в сочетании с окружающей темнотой это становилось серьёзной проблемой. Но когда яркая вспышка света снова заволокла всё белым, Сколь была готова. Всё же виле не стоило говорить с ней. Надо было попытаться убить её молча. Но вила хотела, чтобы Сколь знала, в чём виновата, знала, за что умирает. Чтобы прониклась тем, насколько она мерзкое существо. Возможно, захотела бы умереть сама. Но Сколь подумает об этом позже. А сейчас, когда вспыхнул свет, она дорезала руны на собственном предплечье. Она позволила крови течь, заполняя ладонь. Она позволила энергии струиться вместе с ней, обращаясь магией. Она наконец поняла, кто она такая. И это было так хорошо. Поэтому, когда вспыхнул свет, сжигая тени и освобождая из них настоящую девочку, Сколь была готова. Руки настоящей девочки схватили лишь пустоту. Сколь нырнула в очертившуюся особенно ярко тень от дерева, рухнула в неё, как в полынью. Чернота обняла её убивающим холодом, но Сколь оттолкнулась от неё, как от озёрного дна и вынырнула на поверхность из тени вилы у неё за спиной. И всадила окровавленный железный нож точно между крыльев. О том, как бесчестно бить в спину, Сколь подумает позже. Тогда же, когда о боли и собственной природе. Руны коротко вспыхнули на её ладони. Вила, круто развернувшись, ударила её крылом. Сколь получила лишь скользящий удар. — Что ты сделала?! — закричала на неё вила, безуспешно пытаясь достать нож. — Отравила тебя, — ответила Сколь, — северной магией и железом. Вила использовала настоящую девочку, чтобы дать ей железо, которого боится вся нежить, но не учла, что будет ранена своим же оружием. Железо должно было жечь её огнём и ослаблять, а руны, что Сколь напитала собственной кровью, усилили эффект. — Скажи мне, где мои крылья, освободи девушку, поклянись не вредить нам, и я тебя отпущу. Как вила будет мстить своему мучителю, Сколь не волновало. Он заслужил худшей кары из возможных. — А не много ли хочешь?! — Вила снова ударила ветром, Сколь закрылась от него и от удара настоящей девочки. Та попробовала вытащить нож, но лишь причинила виле дополнительную боль. — Я убью тебя, и магия развеется! Сколь подтянула к себе лесную тьму, чувствуя, как та становится податливее, понимая, на чьей теперь стороне перевес. «Делай что хочешь, просто будь сильнее». Сколь ненавидела это правило. Но она могла быть умнее. — Попробуй, — ответила она, полностью уверенная, что вила ослабнет раньше, чем сможет нанести ей хоть какую-то серьёзную рану. Сколь уже видела, как будет разворачиваться дальнейший бой. Она продолжит отражать выпады настоящей девочки, которая значительно ослабела без поддержки вилы, и закрываться от ветряных потоков, что больше не могли сбить её с ног. Да, Сколь будет видеть всё хуже, но здешние тени уже признали за ней право сильного, потому нестрашно временно потерять зрение. Сколь знала, как всё будет. Только вот не учла, что не она одна решит воспользоваться правом сильного. Настоящая девочка споткнулась, сделав рывок, потому что нога её не двинулась. По инерции её потянуло вперёд, и она упала, увязнув в ставшей вдруг топкой земле ещё и руками. Вила тоже забилась, ноги её разом ушли под землю по щиколотки, как и маховые перья. «Коготок увяз…» — вдруг вспомнила Сколь фразу, которую любил повторять её отец. Сколь почувствовала беду до того, как она пришла. Ощутила импульсы магии, рассёкшие воздух. Она направила тени вперёд, но не была достаточно быстрой. Настоящая девочка подняла к ней лицо и посмотрела тоскливым взглядом мутно-серых глаз. «…всей птичке пропасть». Голова настоящей девочки мотнулась в сторону, и всё тело завалилось набок. Сколь упала рядом с ней, когда девочка уже лежала на ставшей снова твёрдой земле. Вспышка магии была короткой, словно тонкая-тонкая алая нить расчертила воздух. На виске темнело небольшое чёрное пятно ожога. Рана не выглядела смертельной, но глаза девочки остекленели, а тело обмякло. Было так странно смотреть на собственное, но при этом совершенно мёртвое лицо. Сколь отвела взгляд. Тело вилы тоже упало. Её лицо было не менее мёртвым. Лицо её матери. Но Сколь ничего не почувствовала. Только мысль «она так и не сказала, где мои крылья» коротко ударилась в голове. И затихла. Сбоку послышались шаги, и Сколь вскинулась, едва ли не прорычала: — Что ты сделал?! Юноша, вышедший из леса, посмотрел сначала на неё, затем на девочку в её руках, потом на вилу и вернулся к ней. Вертикальные зрачки в золотых глазах расширились. — Что ты, мать твою, сделал, Роз?!