Острее железа, горячее крови

Сильвиана заботилась о ком-то, сколько себя помнила. Нет. Не так. Заботиться она научилась гораздо позже. Сколько себя помнила, то есть лет с трёх, наверное, она несла за кого-то ответственность, всегда тяжёлую, как гранитная плита, сначала навязанную, потом добровольную. Она упала в кресло, вытягивая ноги, спать не хотелось, но двигаться в окружающем пространстве становилось всё сложнее, будто воздух густел, как болотная вода. Тело болело неприятно, не словно после тренировки или долгого бега, а как после утомительной работы на огороде. Сильвиана помнила эту тупую усталость, после дня, проведённого за вскапыванием земли, прополкой, поливом. Их с братом отправляли в деревню к бабушке с дедушкой на долгие полгода с середины весны по середину осени, иногда ещё и зимой, если выпадало много снега. Даже в школы приходилось ходить две разных. Сильвиане никогда не нравилась сельская жизнь, но любая возможность быть подальше от отца — хороша. Пусть бабушка и дед тоже смотрели на неё, как на щенка, которого стоило утопить ещё в детстве. Пусть приходилось дорабатывать за братом его задания. Он старался, правда старался, но был слишком слабым, а ей помогала сила приколича. Сильвиана закрыла глаза, потёрла веки, снова открыла, не желая видеть под ними его лицо. Тогда она не любила никого, кроме него. Сейчас не могла заставить себя разлюбить. Встала, осторожно проверила у мирно спавшей Сколь температуру, она спадала. Сильвиана рухнула обратно в кресло. Она до сих пор не верила, что сделала это, обошла приказ, рассказала Сколь их историю. То есть не их, конечно, просто сказку о мальчике и его сестре, однажды увидевших чудо. У неё всегда была хорошая память, поэтому она могла воспроизвести тот день поминутно. Стоял октябрь, их уже должны были скоро забрать в город, она сгребла в охапки пожелтевшие листья, которым, казалось, не было конца. Сильвиана выпустила брата из поля зрения всего на мгновение, и он исчез. Теперь, после всего, ей кажется, что любую беду можно было бы предотвратить, если бы она следила за ним лучше, никогда не оставляла одного своего маленького хрупкого брата. Ни на минуту. Но тогда, когда она обернулась, его не было под деревом, лишь лес, начинающийся за участком, шумел облетающими кронами как-то особенно музыкально. Сильвиана тогда правда услышала музыку, разлитую в воздухе точно мёд или жидкое золото. И пошла на неё, чтобы увидеть чудо. Оно, светлое, пёстрокрылое и приветливое, словно ждало их с братом, купаясь в меди осеннего солнца, и каждый вздох его был музыкой, каждое лёгкое движение заставляло замирать в трепете. Наверное, ещё тогда Сильвиана должна была остановить его, заметить тот странный трепет, с которым её брат тянулся к чуду, словно желал спрятать его ото всех, оставить лишь своим. Но она была слишком обеспокоена тем, чтобы не дать фэйри причинить хоть какой-то вред брату. Именно она взяла с того, кого брат чуть позже назовёт Щеглом, клятву, запрещающую причинять любой вред, зачаровывать, уводить. Тогда ещё не зная, что нужно было делать всё наоборот, ждать опасности не от Щегла. Впрочем, она не ожидала тогда увидеть его ещё хоть когда-нибудь. Как всерьёз решить, что принц-фэйри заинтересуется судьбами двух детей из бедной страны на задворках Европы? И всё же он, живший в радости, почему-то чутко отзывался на любое их горе. Так что вскоре Сильвиана поняла, что всерьёз привязалась к нему. А поэтому захотела рассказать всю правду об их семье. Пока они были маленькими, отец скрывал, чем занимается, не посвящал их в дела Ордена дракона, только кормил рассказами о величии их рода, о том, что они потомки Влада Цепеша. Впрочем, Сильвиана не видела повода гордиться подобным родством. Только вот, чем старше они становились, тем больше отец напирал на то, что любые нелюди противны Богу, что они — болезнь, которую нужно искоренить. Ни она, ни брат в это не верили, конечно, ведь у них был Щегол, их трепетное шестикрылое чудо. Потом от рассказов отец перешёл к демонстрации. Он начал заставлять Сильвиану волчьим чутьём выслеживать нелюдей, говорил, что так она будет спасать людей от хищных чудовищ и искупит грех своего рождения. Сильвиана никогда не была заинтересована в том, чтобы искупать грех, совершённый не ей, а ещё питала к чудовищам куда больше сочувствия, чем к членам Ордена дракона, поэтому справлялась с работой откровенно плохо. Отец бил её за это, но побои было выдержать легче, чем осознание того, что стала причиной чьей-то смерти. Щегол помогал ей залечивать раны. Предлагал забрать их с братом на Ту Сторону. Она отказывалась. Дура. Страх перед магической частью мира, внушённый отцом, всё же не отпускал. Она боялась, что там нечто хищное и страшное найдёт их, и ни она, ни Щегол, не смогут помочь. Она так боялась, что нечто заберёт у неё брата. И ещё того, что отец пойдёт по их следам и они сами приведут его в магическое королевство, которое он так хотел уничтожить. Глупо было думать, что у него хватит сил, но ей не было ещё и семнадцати, так что Сильвиана верила во всемогущество отца, ведь он самим своим присутствием подавлял любую магию, поэтому был таким хорошим охотником. Поэтому Сильвиана ничего не могла ему сделать. И думала, что нужно предостеречь от него Щегла. «Нет! — звонкий испуганный крик брата до сих пор стоял у неё в ушах. — Не говори ему, тогда он бросит нас, никогда больше не придёт!» «А если отец поймает его и убьёт?» — спрашивала она. «Этого не случится, — пообещал брат, — я сделаю всё, чтобы они никогда не встретились. Пожалуйста, Сильв, у меня нет друзей, кроме него». Это было правдой. Люди всегда тянулись к её брату, только вот он с детства был закрытым, словно считал, что любые положительные эмоции под запретом. Он отгораживался от людей, то ли боясь, что они причинят ему боль, то ли считая, что отец не одобрит общения с простыми обывателями. Щегол же другое дело — одно его существование уже преступление, а значит, неважно сколько нарушений правил прятать разом. Если попадёшься, всё равно будешь наказан. Сильвиана тогда согласилась. Она на самом деле всегда шла брату на уступки. Во многом из-за любви, из-за того, что больше некому было его баловать. Но ещё, как она узнала сильно позже, из-за того что он, вопреки заверениям отца, всё же обладал магией. Врождённым талантом, благодаря которому каждое сказанное им слово, казалось людям убедительным. Если бы она знала тогда, когда ещё могла этому противостоять… Что бы она тогда сделала? Не рассказала бы никому, боясь, что брата вовсе лишат этой силы? А он ведь самое безвредное на свете существо. Так она думала. Она не сказала бы об этом Щеглу. Потому что, как бы ни хотела обезопасить его, всё же боялась, что он их оставит. А Щегол был им нужен. Их ранняя юность пришлась на конец правления Чаушеску, мечта о строительстве коммунизма разваливалась на глазах, в доме постоянно не было электричества, в магазинах — продуктов, в глазах людей — надежды. И Щегол, рядом с которым мир пах осенними кострами и пряностями, Щегол, чей смех рассыпался золотом и хрустлём, делал их жизнь, состоящую из лишений, более выносимой. Но если бы Сильвиану попросили назвать причину, по которой всё рухнуло, она бы назвала себя. То, что она не уследила, снова выпустила брата из поля зрения, не удержала его руку в своей руке. Она ведь всегда его держала. Когда учила ходить. Когда выводила на прогулки. Когда закрывала собой от ударов отца. Она смотрела в его испуганные заплаканные глаза, сжимала его ладонь в своей руке и ждала, когда всё закончится. То, что его мать зачарована, Сильвиана поняла раньше всех. Странно, что этого не заметил отец с его-то навыками охотника, впрочем, он всегда обращал на жену внимания не больше, чем на мебель. Хорошо, что этого не заметил отец, пару раз он приходил домой особенно злым, и на вопрос о том, что случилось, бросал лишь «одержимый» и «умер опять». Одержимость и зачарование – несколько разные вещи, но нечто подсказывало Сильвиане, что методы будут схожими. Заметить же было несложно. Однажды, только войдя в квартиру, она ощутила такой удушливо сладкий цветочный запах, что её едва не стошнило. Он заполнял всю квартиру, точно гарь от пожарища, дурманил голову и отдавал гилью. Виолета, мать её брата, с выражением абсолютного счастья на лице ставила огромный букет роз в вазу. В тот момент эта женщина, чья красота вечно пряталась за маской печали и печатью усталости, угадывалась скорее в чертах её сына, вдруг показалась Сильвиане прекрасной. И это испугало её. Она больше часа тревожно выжидала момент, когда Виолета отвлечётся, чтобы быстро схватить и выбросить букет в окно, распахнуть окна и выбежать из дома. Она сожгла цветы, чувствуя на коже гадкий липкий осадок чужой вредоносной магии. Но когда Сильвиана вернулась домой, то увидела брата, стоящего на кухне, касающегося пальцами розовых лепестков так осторожно, словно ждал, что руки обагрятся кровью. Стоило оттащить и прогнать его сразу. Уже тогда снять с Щегла клятву. Попросить забрать его в свою волшебную Ирландию. Защитить так, как она не могла. Отец вернулся и, увидев цветы, пришёл в бешенство не из-за того, что они смердели магией, а потому что его женщина не имела права тратить деньги на себя, особенно когда ему задерживали зарплату, а на шее у него сидели два «нахлебника». Сильвиана видела, как ударяет по брату каждое слово, почти так же сильно, как потом били розы по несчастной Виолете, когда отец взял букет в руки, избивая её. Брат кинулся защищать, но Сильвиана, крепко схватив за руку, оттащила его. — Отпусти! — вырывался он. — Дай мне помочь ей! — Он только изобьёт и тебя тоже. — Сильвиане пришлось перехватить его поперёк талии, прижав к груди руки, едва не оторвать от пола. Он уже превратился, в пусть совсем молодого, но юношу, и только волчья сила помогала Сильвиане справляться с ним. Но отцу, рослому, широкоплечему, мускулистому, чего они оба не унаследовали, им было нечего противопоставить. — Тогда помоги ей сама! — Моя сила на него не действует. — Ты просто ненавидишь её! Тебе всё равно, что он может её убить! — кричал брат, срывая голос. Хотел, чтобы отец его услышал, переключился. Но тому не было дела. Сильвиана Виолету жалела, впрочем скорее потому что это правильно жалеть человека в такой ситуации. Сама Виолета всегда смотрела на Сильвиану, чуть морщась, словно рядом что-то протухло. — Зато тебя я люблю, — сказала Сильвиана, словно приговор внесла. Потому что это значило, что брат может возненавидеть её, но она всё равно его защитит. Когда она выталкивала его из квартиры, он плакал. Она захлопнула дверь, глядя прямо в его полные слёз глаза. Сильвиана надеялась, что он побежит к Щеглу, что Щегол успокоит его, потому что он был утешителем, она — защитницей. И она осталась, наблюдать из коридора, пообещав себе вмешаться, если дело примет совсем уж страшный оборот. Но тогда ничего непоправимого не случилось. Всё пошло своим чередом. Мачеха продолжала приносить домой цветы, уставля подоконники цветущими и удушливо пахнущими фиалками, выглядя при этом счастливой и умирающей одновременно. Отец продолжил охоту, смакуя подробности, рассказывая о том, как изловил и убил то или иное магическое существо. В четырнадцать подобные истории доводили брата до слёз, за что отец бил его, а потом Сильвиану, заслоняющую его собой. К семнадцати он научился есть под рассказы о кровавых расправах, делать вид, что услышанное его вовсе не трогает. Только по пустому взгляду Сильвиана понимала, что ему всё так же больно. Так же больно, как наблюдать за медленной смертью своей матери, понимая, что она счастлива умереть. В тот ужасный день, когда Сильвиана всё же оставила его одного, отец притащил домой крылья. Огромные, белые, окровавленные. В первое мгновение Сильвиана с ужасом подумала, что это — Щегла. Сердце чуть не остановилось от страха раньше, чем разум напомнил, что у Щегла они разноцветные, словно сложенные из осенней листвы. Отец отрезал крылья у какой-то несчастной вилы, разложил на столе, гладил нежнее, чем кого-то из них когда-либо. Брат смотрел на всё так, словно готов был умереть от ужаса. Наверное, сначала подумал о том же, о чём и она. Может, поэтому она и взяла его с собой тогда. Из-за того глухого отчаяния, отражающегося в его глазах, когда он попросил: — Возьми меня с собой. — И вцепился в её куртку так, словно тонул и только она могла вынести его из бушующих волн. — Да я… не в лучшее место иду, — попыталась выкрутиться она, понимая, что сейчас что угодно будет лучше дома. — Мне всё равно. — В глазах его было отчаяние, мёртвые, выжженные до пепла поля. Она знала, что должна отказать. Но никогда не умела ему отказывать, потому что он слишком редко о чём-то просил. Её маленький, боящийся всего мира братик, выросший в тревожного хрупкого юношу, научившегося прятать страх и чувствительность за показной холодностью, сдержанностью, вежливостью. Научившийся очаровательно улыбаться, но не прятать вечную печаль в глазах. — Ладно, — кивнула Сильв, бросив короткий взгляд на отца, любовно водящего пальцами по окровавленным перьям, и на мачеху, остекленело и счастливо любующуюся цветами. — Только если что… — Возьму всю вину на себя, — нетерпеливо перебил он, выталкивая Сильвиану за дверь. — Я хотела сказать: прячься за меня. — Если магия существует, — говорил он, уже идя по улице, глядя только себе под ноги, — почему нет такого заклинания, которое бы заставило всех мужей перестать бить своих жён, всех матерей полюбить своих детей, всех диктаторов уйти с постов? А если есть, то почему никто ей не пользуется? — Магия не всесильна, для такого колдовства, наверное, понадобились бы все силы Той стороны, — задумчиво ответила, — но я не знаю, можно ли правда заставить кого-то любить или стать добрее, разве это не будет фальшью? — Пусть будет, лишь бы было, — ответил он, и всё, что Сильвиана могла сделать — сжать его руку. Она сама до конца не могла себе объяснить, как ввязалась в студенческое восстание. Возможно, ей просто нужно было куда-то выместить боль, злость и отчаяние. Кинуть их кому-то в лицо, точно камень. Если бы она тогда знала, чем закончится их выступление, никогда бы не взяла его с собой. Если бы все они знали. Но это же их Тимишоара, тихая, сонная, наверное, никто и представить не мог, что сонную тишину эту могут нарушить выстрелы. Они собрались на площади, сначала требовали вернуть электричество и воду в дома, а рабочим выплатить зарплаты. Но лозунги становились всё радикальнее, и в конце концов они начали кричать о свержении Чаушеску, гнать долой диктатора. Никто не верил, что военные правда начнут стрелять по безоружным. Но Сильвиана ощутила это, видимо, неким волчьим чутьём, взгляд охотника, выискивающего добычу. Она потянула брата из толпы, за мгновение до того, как первый военный поднял ружьё, за два — до того, как прозвучал первый выстрел, за три — до того, как начали падать люди, за четыре — то того, как заглянула в полные ужаса и шока глаза брата и поняла, что его светлая вера в то, что человек на самом деле не способен просто так убить человека, умерла первой. Сильвиана сжала его руку крепко-крепко, а потом заставила пригнуть голову и идти, бежать, что угодно, только не стоять на месте. Пулю, летящую в него, она тоже скорее ощутила, чем увидела. Слишком поздно, чтобы уклониться. Достаточно для того, чтобы слегка оттолкнуть, закрывая собой. Она не знала, чем стреляли, но почувствовала, что пуля не просто входит в тело, а словно разрывается внутри, разворотив всё плечо. Была бы человеком — умерла бы на месте, а так, лишь упала, продолжая закрывать собой брата. Толпа вокруг продолжала кричать, рыдать, звать кого-то, взрываться выстрелами, пахнуть страхом, кровью и порохом. Сильвиана сгруппировалась, обратилась живым щитом. В какой-то момент она перестала слышать что-либо, ощущать боль от раны и от того, что толпа наступала прямо на неё. Она видела лишь полные слёз и ужаса глаза брата, слышала лишь бешеный стук его сердца, бьющегося между её рук, точно маленькая птичка, и то, как он бесконечно повторял: «Не умирай, пожалуйста, Сильв, не умирай». Она не знала, в какой момент потеряла сознание, думала, что умерла, ощущая себя так гадко, оттого что не выполнила просьбу. Очнулась она уже в лесу. Точнее, окружающее пространство показалось ей лесом, ведь потолок просторного зала был так плотно увит плющом, что за его широкими листьями не было видно поддерживающей его деревянной решётки. Лозы спускались по белым стенам с высеченными на них узорами, затеняли большие округлые окна, занавешивали арочные проходы. — Я умерла? — спросила она в пустоту, не слишком рассчитывая, что ей кто-то ответит. — Понятия не имею, — ответил ей голос из-за границы поля зрения, — не слишком хорошо разбираюсь в людской физиологии. — Я полукровка, — ответила она, приподнимаясь. — Так вот почему псиной пахнешь. Сильвиана начала оглядываться в поисках того, чем можно было бы в этот голос кинуть, но отыскала лишь его материальное воплощение. Некое существо, визуально похожее на человеческого юношу лет восемнадцати-девятнадцати, сидело на окне и смотрело на неё большими карими глазами. Из буро-каштановых со светлыми подпалинами вьющихся волос выглядывали ветвистые оленьи рога, а ноги, которые он сбросил с подоконника, заканчивались торчащими из штанин копытами. — Не злись, волчья госпожа, — он поболтал ногами, звонко цокая копытами по полу, — я просто шучу. — А потом продолжил без паузы: — Пока ты спала, на землях твоих свергли вероломного короля. Ещё не до конца проснувшийся мозг не сразу понял, о ком это он, а потом Сильвиана с несвойственной ей дотошностью поправила: — Он не король. — По описанию похож, а всё, что похоже, должно так и назваться. — Тогда я могу звать тебя оленёнком, если ты на него похож. Он посмотрел на неё удвилённо. Сильвиана подумала, что могла случайно его обидеть, мало ли чем можно оскорбить фэйри, но вместо того, чтобы проклясть её, он кивнул, качнув висячими украшениями на рогах. — Именно так меня и зовут дома. И здесь тоже. Оказалось, она угадала одно из его имён. — Где я? — спросила Сильвиана, всё же собрав разбегающиеся мысли. — И где мой брат? С ним всё в порядке? — Наверное, — ответил фэйри, чуть дёрнув плечом. — Тебя принёс Щегол. Ты в весенних землях и спала… какое-то время. Сильвиана лишь вздохнула, фэйри никогда не были сильны в измерениях, особенно если это касалось времени. Оставалось надеяться, что прошло не сто лет. Но брат наверняка под присмотром Щегла, так что не о чем волноваться, подумала она тогда и была фатально неправа. — А я Июльский принц, — сказал он, похлопав себя по груди, отчего украшения на рогах тихо зазвенели. — Я не спрашивала, — отозвалась Сильвиана отстранённо. — Я знаю. Пришлось самому представиться, вдруг бы ты не спросила. Можешь тоже звать меня Ойсин. Ей абсолютно нечего было противопоставить такой логике. — Если ты летний принц, то что делаешь здесь? — В основном мешается, — ответил девичий голос сзади. Из арки вышла девушка в джинсовом комбинезоне и зелёной клетчатой рубашке. Её волнистые волосы, пшеничного оттенка сверху и зеленеющие книзу, сдерживал ободок из тонких ивовых ветвей. — Это Ива, — Ойсин махнул в её сторону рукой, начисто проигнорировав упрёк, — она апрельская принцесса и учится врачеванию. — Она всё ещё не спрашивала, — качнула головой Ива. — И всё ещё вдруг не спросит! — Он цокнул копытами от негодования. — Как ты себя чувствуешь, дитя? — сказала молодая женщина, зашедшая следом за Ивой. Её золотые волосы волнами струились по плечам, а свободные белые одежды словно бы покачивались на невидимом ветру. — Это Авалон, она мар… — Дай ей хоть слово вставить! Иногда ты хуже Мая, честное слово! — перебила Ойсина Ива, он вскинул руки и замолчал, нисколько не обидевшись. — Я… нормально, — ответила Сильвиана, на пробу проводя плечом, и тут же кривясь от острой боли. Авалон покачала головой и, подойдя ближе, осторожно уложила её обратно на кровать, с которой Сильвиана всё порывалась встать. Веки тут же потяжелели, и снова потянуло в сон. — А можно я тут ещё останусь? — услышала она голос Ойсина через сон. — Она смешная. Среди этих фэйри она провела долгие полгода. Потом оправдывала себя тем, что в землях фэйри не чувствуешь времени, но в душе корила за то, что была слишком рада забыться. Впервые в жизни отпустить все заботы и верить в то, что Щегол с её братом, и поэтому он в безопасности. Что ж. Можно сказать, что она была абсолютно права. Стоило только вернуться домой, как Сильвиана поняла, что всё не так. Отец и мачеха обедали, мирно беседуя. Отец расспрашивал, как у неё дела на работе, мачеха увлечённо рассказывала, брат же, сидя рядом с ними, наблюдал с тем же безучастным видом, с каким слушал о зверствах отца по отношению к нежити. Но стоило ему услышать её шаги, как лицо его осветилось улыбкой. Он выскочил из-за стола, уронив стул, который отец тут же поднял, не проронив ни единого слова. Выскочив в коридор, брат крепко её обнял. — Я так скучал, Сильв, так сильно, ты не представляешь! Она погладила его по голове, чувствуя, как волнение успокаивается. С ним всё хорошо. Он здоров и в безопасности — это главное. Только по воздуху разливался странный приятно-пряный запах. Она отвечала, что тоже скучала, расспрашивала о произошедшем за время её отсутствия, но слушая оживлённый рассказ брата, всё продолжала принюхиваться. И наконец поняла, кому принадлежал этот запах. Уведя брата в комнату и понизив голос до едва слышного шёпота, она спросила: — Почему пахнет магией Щегла? Он же не здесь? — Ну, нет, — ответил брат, почему-то отводя глаза. Волнение вновь всколыхнулось внутри. — Почему отец так себя ведёт? И почему твоя мать?.. — Жива? Здорова? Счастлива? — переспросил брат, каким-то неприятным, колким тоном. — Щегол зачаровал их? — спросила Сильвиана, чувствуя спиной липкий холод. — Можно и так сказать. — Брат дёрнул плечом. — Но какая разница, если они теперь ведут себя нормально? — Большая разница! — Не то чтобы Сильвиану так волновала их судьба, но ей в любом случае нужно было обсудить это с Щеглом. — Нужно поговорить с ним. Где Щегол? — Откуда мне знать? Он же фэйри. — Брат снова дёрнул плечом. И липкий холод пробрался Сильвиане под кожу, затопил всё внутри. Потому что она всегда знала, когда брат ей врёт. — Где Щегол, Сандру?! — Она вскочила с места, он тоже резко поднялся, и Сильвиана вдруг поняла, что он обогнал её в росте. — Что вы с ним натворили?!

***

Когда Роз спал, лицо его не становилось безмятежным. Он хмурился, словно продолжал обдумывать свои тяжёлые, как болотные топи, мысли. Днём они разражались вороньим граем, ночью шипели, как змеи в высокой траве. Щеглу это не нравилось, ему не нравилось то, как сильно его пытаются сломать. Роз устроился на его плече, обняв Щегла за талию, не просыпался от того, что он медленно перебирал зеленовато-русые волосы, хотя Щегол знал: Роз не спит крепко, вскакивает от любого постороннего звука. Щегол же окутывал его своей магией, тихой-тихой, как наступление ранней осени, как заход солнца. Укачивал на её волнах. Сильвиана спросила его недавно: — Ты уверен, что не совершишь ту же ошибку снова? Она сильно изменилась со дня их первой встречи, стала старше, волосы её, раньше бывшие тёмно-рыжими, теперь почернели, но в тот момент она посмотрела точно так же, как в первую встречу, злыми волчьими глазами, словно оскалилась одним взглядом. Но тогда — на него, сейчас — на вышедшего из дома Роза. Она тоже боялась ошибиться, снова полюбить и быть преданной. Снова позволить кому-то отрывать Щеглу крылья. Только как бы Сильвиана ни скалилась — у неё доброе нежное сердце, готовое впустить в себя если не каждого, то многих. Пожалуй, даже добрее, чем у самого Щегла. «Ты ведь уже привязалась к нему, — написал ей Щегол, — и ты знаешь, что он другой». — Но он попытается сделать Роза таким же. — Она скрестила руки на груди, глубже утопила себя в кресле, словно пыталась закрыться от собственных слов. «И не сможет». — Щегол, — Сильвиана вздохнула так тяжело и так болезненно, что ему тут же захотелось попытаться утешить её как в детстве, — я понимаю, что ты любишь его и поэтому веришь, но он просто… ладно, его родители сильная ведьма и хранитель вод, но сейчас он не так силён. Ты думаешь, он сможет противостоять той магии, что на него влияет? «Дело не в силе. Если бы он приказал Розу забыть меня, всё бы, пожалуй, получилось, как в твоём случае. Переписать факты легче, а он лезет в чувства. Моя сила всегда могла очаровать лишь на время. Его — заставить поверить каким-то утверждениям». Сильвиана ничего не ответила, молча глядя в окно. «Я думаю, Ойсин продолжает любить и искать тебя, даже забыв, даже не будучи уверенным в том, что ты вообще была». — Разве это возможно? — Сильвиана несколько раз быстро моргнула, не подпуская к глазам слёзы. «Он тоскует так же, как люди, однажды увидевшие Остров яблок. И так же продолжает искать». — В таком случае это ещё хуже, — выдохнула она. — Я не хочу, чтобы его сердцу не было покоя. Будь её воля, подумал Щегол, она бы предпочла страдать в одиночку. Будь его воля, он бы тоже взял всю боль Роза на себя. Так же как хотел унять боль того другого юноши, которого встретил давным-давно, долгих тридцать лет назад в медно-золотой октябрьский день среди леса. Он был хрупким тогда, и день, клонящийся к вечеру, и октябрь, дожигающий свои последние дни вместе с палой листвой, и лес, редкий, продуваемый ветрами, просвечиваемый солнцем. И мальчик. Тревожный, боязливый, будто бы нетвёрдо стоящий на ногах, как молодой оленёнок, как птенец, едва трогающий крылом небо. У него смешно топорщились тёмные кудри, а глаза были печальные-печальные, как если бы он собирался умирать, долго, на протяжении всей жизни. Именно эти глаза так вспыхнули, стоило лишь увидеть Щегла, назвать его сперва Ангелом, затем Чудом. Его магия, тоже слабая, хрупкая, срезонировала, словно подхватила ту мелодию, что выводил Щегол в воздухе, робко и неумело, но подхватила. И Щегол мгновенно полюбил его. Хрупкое и тревожное своё чудовище, которое потом выломает ему крылья, вывернет их из спины, переламывая хребет. Полюбил его так сильно, что до сих пор не может себя заставить ненавидеть. При знакомстве он оставил от своего имени лишь короткое «Сан», как солнце. И Щегол любил его так, тихое, печальное, осеннее солнце, которое может одарить тебя теплом на мгновение и исчезнуть за тучами. Щеглу больше нравилось, как звала его Сильв, тягуче, напевно, тепло «Сандру». И Щегол любил его так, теплом лесных костров и протяжными песнями. Он любил его не так, как Роза, в голову бы не пришло лезть к нему с поцелуями, проникнуться романтическими чувствами к тому, кто рос на твоих глазах, вообще сложно. Но Щегол любил его, как Сильвиану, как своих братьев и сестёр. Этого хрупкого ребёнка, со слезами на глазах рассказывающего ему о том, как отец обижает маму и сестру. Поэтому Щегол никогда не спрашивал его о магии, думал, развивать её не даёт отец или сам он страшится, потому что их семья враждебна ко всему волшебному. Если бы знал, что всё обернётся, как обернулось, Щегол сказал бы Сандру раньше. Обучил бы его. Предостерёг. Но тогда, когда этот мальчик, уже обратившийся юношей, таким же стеклянно-хрупким и тревожным, будто ждущим от жизни удара, плакал у Щегла на плече, вздрагивая всем телом и говоря, что отец сегодня особенно жестоко избил маму, а Сильв выставила его из дома… Мог ли тогда Щегол заподозрить, что от Сандру ему придётся защищаться? Что от него он не сможет защититься. Щегол помнил его, бледного, испуганного. Всего в грязи и крови, точно вышедшего с одной из этих ужасных человеческих войн. С полумёртвой Сильвианой на плечах. Он тогда поднял на Щегла лицо с расчерченными дорожками слёз щеками. Посмотрел тёмными, уже сухими, но покрасневшими глазами. — Спаси её, — попросил он потрескавшимися, искусанными до крови губами, — я отдам всё что угодно, только спаси её, только пусть она будет жива, — говорил он, едва держащийся на ногах от усталости. Их Сандру, который, несмотря на всё, что сделает потом, любил их. — Мне ничего не нужно, — заверил его Щегол, забирая израненную, окровавленную, преломанную, точно выкинутая игрушка, Сильвиану, — я отведу её в весенние земли. Щегол бы и его забрал с собой. Как было бы хорошо, если бы он остался подле сестры среди белых стен, открытых анфилад и цветочных ароматов, но Щегол дал слово, а Сильвиана была не в том состоянии, чтобы освободить его от клятвы. И потому Щегол оставил его. Одного среди города, в котором только что убивали людей. Потом он тайком заглянул в его комнату, убедился, что Сандру тихо спит. Даже не смог наложить на него целебные чары, потому что пообещал не зачаровывать. Но через день Сандру позвал его сам. Выбежал во двор и, срывая голос, кричал его имя. То, которым сам же назвал. — Помоги мне! Найди её! — умолял он, говоря о матери, которую зачаровал и увёл фэйри. Щегол тогда отметил, что ему не почудился удушливо-ядовитый магический запах фиалок. И ещё то, что, возможно, фэйри явился в этот город и в этот дом по его следам. Интересно стало посмотреть, куда это принц так часто наведывается. В конечном счёте Щегол сам был виноват если не во всём, то во многом. Как и в том, что, глядя Сандру в глаза, произнёс жестокие слова: — Я не могу. Моя магия слишком сильная, и я обещал не вмешиваться в дела людей, чтобы не нарушать баланса. Было бы намного лучше, если бы он не пытался тогда играть по правилам, а просто сделал всё сам. Потому что Сандру посмотрел на него своими большими глазами, посмотрел так, будто собирается умереть прямо сейчас, потому что ему больше незачем жить, и сказал: — Я слабый. Отдай свою силу мне. Хотя бы на время. Было бы намного лучше, если бы Щегол не пытался следовать правилам. Или хотя бы не пытался их обхитрить. Он никогда не заключал сделок с людьми. Не видел в этом смысла. «Правильно», — говорил Самайн, ноябрьский принц, кутаясь в огромные вороньи крылья. «Да ладно тебе, это весело», — смеялся Бельтайн, ярко и весело, немного пьяно, как подобает маю. «Особенно, если с последствиями разбираешься не ты», — мрачно замечал Самайн. Щегол ощутил на себе всю тяжесть последствий. Он подумал совсем немного, а потом, встрепенувшись сразу всеми крыльями, ответил: — Хорошо. Это может сработать. Я отдаю тебе свою силу на время. Он всегда думал, что заключать сделки сложнее. Даже он, родившийся с магией, живший с нею бок о бок, состоявший из неё, дышавший ею, думал, что будет сложнее. Но хватило всего лишь нескольких слов, чтобы магия отхлынула от него, отбежала волной на отливе. И не вернулась. Он дернулся следом, но смог пробежать лишь несколько шагов и увязнуть в сухом песке. Щегол сам сделался вдруг будто бы меньше, легче. Магия была его плотью, кровью и костью. И лишившись большей её части, Щегол вдруг почувствовал, будто воздух стал давить на него сильнее. Он понял, что больше не сможет оторваться от земли, ведь за спиной не стало крыльев. А ещё в этом сером и хмуром ноябрьском дне, под порывистыми ветрами Щеглу сделалось вдруг холодно. Сандру тоже тревожно оглядывался, будто заново учился дышать, пытался освоиться с наполнившей тело силой. Щегол чувствовал её у него под кожей, такую близкую и далёкую. Живую. Обнявшую Сандру бережно-бережно. — А где твои крылья? — спросил он, смотря на него с беспокойством. — Они же не из настоящих перьев состоят, а из магической энергии. Она теперь почти вся у тебя, вот я и не трачу. — Щегол, пожалуй, мог бы создать себе новые, но не стоило расходовать силы на то, что всё равно не поднимет его в воздух. — И что мне теперь со всем этим делать? — запоздало спросил Сандру, смотря то на свои руки, то на Щегла. Забавный. Растерянный. Уже не выглядящий так, будто может умереть в любое мгновение. Щегол же осторожно провёл рукой по воздуху, и реальность дала трещину, раскрылась окном в другую осень: тёплую, яркую, пьяняще-пряную. Осень Той стороны. — Только я не могу тебя увести, я клялся, — напомнил Щегол. — Тогда я тебя уведу. Щегол ему улыбнулся, радуясь тому, как быстро он всё понимает, и протянул ладонь. Сандру сжал его руку своей и без страха шагнул на Ту Сторону, потянув Щегла за собой, сам удивляясь тому, как легко у него выходит управлять чужой магией. — Это потому что она похожа с твоей родной магией, они вроде как слились. — Разве у меня есть магия? — Он снова посмотрел на Щегла с чистейшим удивлением. — Конечно. — Щегол отзеркалил эту эмоцию, не подозревая о том, что Садру правда не знал. — А ты думал, что нет? Он знал, что нет. — Моя магия зачаровывает, туманит разум словами и музыкой. Может заставить делать то, что я прикажу. Песней я могу благословить или проклясть. Это сильное колдовство, которым я не люблю пользоваться. Твоя магия мягче. Располагает к тебе. Побуждает верить в то, что ты говоришь или во что сам веришь. И веря в то, что у него нет магии, проговаривая это себе мысленно, понял тогда Щегол, он сам себя зачаровал, сам себя проклял. Они прошли по следу, оставленному магией фэйри, Щегол сам объяснил ему, как почувствовать, нашли его мать в саду среди цветущих роз и белых яблонь. Щегол сказал, что это весенние земли, он здесь слабее всего. Сейчас яркое весеннее цветение легло ему на плечи тяжестью погребального венка. Сложно оказалось понять: мать не узнала Сандру или же не любила достаточно сильно, чтобы очнуться от чар, только увидев. Когда он сказал, что пришёл за ней, она лишь скользнула безразличным взглядом стеклянных глаз и отвернулась, бросив короткое: — Нет. Она сидела на увитом плющом бревне и улыбалась, блаженно глядя в пустоту, вдыхая удушливо сладкий запах цветов и слушая пение птиц. Ногу её обвивала враставшая в землю золотая цепочка, чтобы не увёл никто. Но хватило одного слова Сандру, чтобы заставить её разомкнуться и послушной золотой змейкой скользнуть в его руку, спрятаться кармане. «Зачем она ему?» — подумал Щегол тогда. Освобождённая женщина не сдвинулась с места. Она выглядела совершенно счастливой. И умирающей. — Это ганконер, — сказал Щегол, — они влюбляют в себя своих жертв и выпивают всю их энергию. Впрочем, следующим своим приказом он разрушил чужие чары с лёгкостью. Щегол отметил тогда, что сам он больше заговаривал, уговаривал, Сандру начал говорить чётко, загоняя магию в непривычные для неё жёсткие рамки. Женщина же встрепенулась, посмотрела на него уже осмысленно. Он ожидал, что она испугается, заплачет, попросит увести её отсюда. Но она закричала: — Зачем ты пришёл?! Забрать меня? Я никуда не пойду. — Она вырвала ладонь, за которую Сандру успел взяться. — Я не люблю твоего отца, он мучает меня каждый день. Этот дом, эта страна, всё меня мучает. Я хочу остаться здесь. — Но ты умрёшь, — отчаянно воззвал к ней Сандру. — Лучше пусть твой отец однажды забьёт меня до смерти? — взвилась она с неожиданной силой, отходя всё дальше. — Пусть я умру здесь, хотя бы счастливой! — И меня бросишь? — А что ты? — Она скривилась. — Вырастешь таким же, как твой отец. Щегол хотел возразить, сказать, что Сандру никогда… — Я вовсе не… — Она сказала тебе уходить, настырный ребёнок. — Высокий юноша выскользнул из цветущих зарослей и приобнял женщину за плечи. На белёсых волосах сдвинутый набок венок из фиалок, на губах — насмешливая улыбка. — Уважай её мнение. Щегол ощутил волну злости, ударившую по воздуху скрежещущей дисгармонией. Сандру смотрел на ганконера с нарастающим огнём в тёмных глазах. — Она не знает, что для неё лучше, — сказал он спокойно, вкладывая в голос клубящуюся под кожей магию. — Ты пойдёшь со мной, — продолжил Сандру, глядя в глаза матери, — добровольно, — наблюдая, как всё раздражение исчезает с её лица. — И будешь счастлива. А ты, — его взгляд обратился к ганконеру, — отдашь ей всю силу, что украл, — и подумав, добавил: — А мне, всё что у тебя останется. Щеглу сделалось холодно-холодно. Словно выпали снега, словно злые ветра пробрали его до костей. — Так нельзя! — Он схватил Сандру за руку. Тёмные глаза посмотрели в ответ без особого выражения, словно Щегол вдруг перестал быть важен. Сделался просто ещё одним фэйри, ничем не отличающимся от ганконера. — Ему можно забирать у людей жизнь, а мне у него нельзя? — Это его природа, — попытался отстоять его Щегол. Он хотел объяснить, что нельзя вершить самосуд, можно позвать Весеннюю королеву или хотя бы принцесс или принца, тогда можно решить всё законным путём, но Сандру оборвал его жёстким: — Значит, придётся заняться селекцией. Когда Щегол обернулся, ганконера уже не было, лишь фиалковый венок лежал на земле. Сандру забрал у него всё. Даже ту магию, что нужна для поддержания физического тела. Иссушил полностью. Убил. Осталась ли от него душа, что могла бы возродиться? Нереальность вновь раскрылась, выпуская их обратно в человеческий мир, но в этот раз он ощущался ещё более тяжёлым, серым, холодным. Щегол словно пытался вдохнуть полной грудью и не мог. — Ты спас маму, теперь возвращай мне мою магию. — Щегол напряжённо замер за его спиной, сверля её взглядом. Он потянул свою магию назад за ту тонкую нить, что ещё у него была. — Разве мы договаривались, что я отдам магию, когда верну маму? Ты сказал, что отдашь магию на время. Но не сказал, на какое. И эта нить вырвалась из рук, хлестнув по пальцам. От смерти его спасло лишь то, что он не сказал: «Отдаю всю магию». Но всё же случайно передал большую её часть. Щегол оказался перед ним в одно мгновение, схватил за плечи, чувствуя, как внутри всё растёт терновыми зарослями страх, заглянул в глаза всей своей осенней печалью: — Ты ведь несерьёзно? — Он правда верил, что Сандру сейчас одумается. — Ты просто не понимаешь. — Он взял лицо Щегла в ладони в странном успокаивающем жесте. Будто на самом деле не хотел навредить. Будто всё ещё любил его. — Что ты будешь делать с этой силой? Петь песни и сторожить границу в Самайн? С ней же можно весь мир изменить, понимаешь? Просто приказать всем плохим людям перестать такими быть, всей хищной нежити просто исчезнуть. Никто не будет ждать жертву, прячась в темноте. Никто не прикажет стрелять в людей. Никто не поднимет руку на слабого. Представь, ни убийц, ни диктаторов. Мир, в котором жить легко и безопасно. Щегол знал, о чём Сандру думает: он прикажет — и зла не станет. Глупый ребёнок! Если бы всё было так просто… — Это ты не понимаешь, — заговорил Щегол, сбивчиво и поспешно, его голос, лишённый магии, звучал совсем по-человечески. — Существуют законы баланса. Магическая и немагические стороны мира должны пребывать в равновесии. — Тогда я установлю новые законы, — спокойно возразил ему Сандру. — И кто будет решать, справедливы ли они? — Я. — И ты не видишь противоречий? — Пальцы Щегла впились в его руки, так же сильно, как впивались в плоть разрастающиеся внутри терновые ветви страха, пронзали лёгкие острыми шипами. — Ты хочешь избавить мир от диктаторов, но сам стремишься им стать. — Неправда. — Он нахмурился. — Нужно просто привести мир в порядок. Так, как всем будет лучше. — Но ты же не собираешься никого спрашивать на самом деле! — Потому что я и так знаю! — Ты даже не понимаешь, что происходит. — Щегол смотрел на него с ужасом и печалью. Потому что Сандру, его Сандру, тот нежный ребёнок, увидевший чудо, сгорая в огне осеннего увядания, умирал у него на глазах. Свивал вокруг себя кокон из собственной магии. — Ты зачаровываешь сам себя, всё сильнее убеждаешь с каждым словом! Ты слишком восприимчив, чтобы защититься от себя самого! — Не неси чушь. И не кричи на меня! — В глазах Сандру полыхнул тот гнев, с которым он смотрел на ганконера. — Если не отдашь мою магию добровольно, — заговорил Щегол уже куда тише, — за тобой явится весь фейский двор и не только он. — Пускай, — хмыкнул Сандру, Щегол уже чувствовал, как новый магический приказ готовится сорваться с кончика его языка: — Ты не позовёшь никого на помощь, ни одним из возможных и невозможных способов. А если кто-то и увидит тебя, то не узнает. И от меня ты не убежишь. Щегол отпрянул, точно железом обжёгся. Сделал шаг назад, второй, третий и замер. Ошарашенно поглядел на запястье, вокруг которого обвивалась золотая цепь. С тех пор они стали неотделимы друг от друга, цепь и Щегол. Назвав его так, Сандру в итоге даровал ему судьбу ручной птицы. Только своей. Спрятанной ото всех, как самый страшный секрет. И всë же неотступно следующий за ним, становящийся свидетелем каждого его поступка. Каждого шага в пропасть. Когда Сандру приказал отцу больше не поднимать руку на маму и во всём его слушаться, Щегол ещё надеялся заставить его одуматься. Даже природная защита отца не помогла, магия сломала его волю, сделала послушной куклой. И Щегол говорил: «Посмотри, они же ненастоящие, их воля полностью подавлена твоей». Но Сандру отвечал: «Зато так они не никому вредят». Когда вернулась Сильвиана и, конечно, заметила, что родители ведут себя странно, Щегол верил, что они вместе смогут его отговорить. Но Сандру приказал ей не видеть в этом ничего странного, Щегла тоже не видеть, даже не спрашивать про него. Убедил в том, что он просто ушёл. И Щегол говорил ему: «Она же твоя сестра, она любит тебя». Но Сандру отвечал: «Поэтому теперь она живëт в безопасности». Когда он расправлялся с мелкими хищными нелюдями вроде того ганконера, Щегол верил, что его ещё можно остановить. В конце концов Этерно тоже иногда развоплощает существ, делает их смерть более окончательной. Но Сандру забирал их энергию себе, кормил и без того немалую силу. И Щегол говорил ему: «Это неправильно, она начнëт управлять тобой, идея раздавит тебя, не оставив и следа от прошлой личности. Ты уничтожишь себя». Но Сандру отвечал: «Разве можно убить себя, становясь сильнее? Только слабые умирают». Когда он начал убивать даже тех, кто не нападал первым, кто просил пощады, кто обещал, кто клялся, Щегол… «Пожалуйста, Сандру, пожалуйста». Но он не слышал. Когда он возглавил организацию, занимающуюся отловом магических существ, которой раньше управлял его отец, расширил еë полномочия, Щегол верил, что можно спасти хотя бы кого-то. Он говорил: «Отпусти Сильвиану, ей плохо здесь». Потому что она узнала о пропаже Щегла, думала о нëм, что заставляло еë постоянно сопротивляться приказу, постоянно сражаться с магией, что была сильнее неë. Щегол знал, в какой-то момент она увидит его, но вот что Сандру сделает с ней тогда? Но Сандру отвечал: «Только рядом со мной она в безопасности». «Она не из тех, кто меняет свободу на безопасность», — говорил Щегол. Щегол умолял его днями напролëт, бесконечно просил. И вымолил наконец. Когда Сильвиана ушла, солнце совсем померкло, Щегол знал, что им обоим не хватает еë любви, но так было лучше. Хоть кто-то из них должен быть счастлив. Сандру же пытался объяснить Щеглу свою идеологию. Он решил, что было бы неплохо действительно объединить под своим началом весь мир. Тогда все будут жить мирно и правильно. Как он скажет. Когда Щегол не поверил словам, Сандру решил, что убедит магией, но Щегол слишком хорошо умел противостоять своей же силе. Он привлекал союзников, убеждая кого-то магией, кого-то обычными словами. От северной ведьмы он узнал о Доме. И начал планировать, как завладеет им. Щегол тогда уже оставил надежду, но всë равно спорил с ним. Они кричали друг на друга до хрипоты. Щегол назвал его тираном. Тогда Сандру, уже не юноша, выше Щегла, сильнее Щегла, наотмашь хлестнул его по щеке, сбив ударом с ног. Щегол смотрел на него с пола, чувствуя, как в огне злости, крича от боли, умирала его любовь. И всë никак не могла умереть. «Ты пробуждаешь худшее во мне», — сказал Сандру. «Гореть в своëм грëбаном Аду ты будешь не за меня, а за убийства», — ответил ему Щегол. Сандру не ударил его снова. Лучше бы да. Лучше бы чем то, что он сделал — дëрнул за нить, что связывала их друг с другом, пришивала магию к Щеглу, болезненно, по живому. Дëрнул и вырвал голос прямо из его горла. Тогда Щегол продолжил кричать на него взглядом. Именно в тот момент Сильвиана нашла его. Даже освободившись, не имея возможности никому рассказать из-за наложенного запрета, она искала его, потому что любила. И со всей этой болезненной любовью она набросилась на Сандру. Щегол никогда не видел еë такой страшной. Может, она бы убила Сандру тогда и никогда бы себя за это не простила. Может, смогла бы отнять у него магию Щегла. Если бы не одно обстоятельство. Если бы не крохотная еë слабость. Северная ведьма внесла еë на руках в разгромленную комнату, улыбаясь зло и весело. У слабости этой были тëмные кудри с бурым отливом, сонный взгляд больших оленьих глаз. Мальчик, так похожий на Сильвиану, почти спал на руках ведьмы, окутанный еë чарами, способными в любой момент убить его. Он увязался за Сильвианой, прошёл по еë следам, не думая, что мама может завести его в опасное место. Он был совсем крохотным, меньше, чем Сандру в том же возрасте, потом Сильвиана рассказала, что он рос медленнее из-за магической крови и из-за того, что им некуда было спешить. Ведьма изловила их по одному. Заставила Сильвиану сдаться, угрожая смертью сына. Когда за ними пришëл еë возлюбленный, Сандру заставил его забыть семью, угрожая их смертью в противном случае. Щегол готов был на всë, чтобы он отпустил их снова. Он вырвал бы из груди сердце и отдал его кровоточащим, ещë бьющимся, ещё полным умирающей, ядовитой любви. Только Сандру хотел его живым, покорным, согласным. Его завоевательный поход на Дом обернулся трагедией. Смертью его отца, по которому Сандру не скорбел. Было не до скорби, сам едва не умер от полученных там ран. Щегол не знал, кто его так, но, о, он пожал бы ему руку. Сандру страдал от боли, тянул из Щегла силы, ломая его тоже, но теперь они хотя бы страдали оба. Щегол не знал, что стало с Авалон и еë семьëй, но Дом так и остался несбыточной мечтой Сандру. Сильвиану и еë сына он оставил при себе, окутав таким плотным коконом чар, что они оба едва могли дышать. Отыскал человека, способного подавлять магию одним присутствием, не столь сильного, как был их отец, но всë же. И отдал Сильвиану ему в жëны, убедил, что и ребëнок у них общий, но запретил даже думать о том, чтобы с Сильвианой спать. Она бы, пожалуй, и сама не позволила, сколько бы ни было на ней чар. Хотя рассказывала сейчас: порой магия обвивала её так плотно, что она не могла противостоять «мужу», не могла защититься от его побоев, становилась пассивной и будто спящей, видящей кошмарный сон. Александру использовал её сына для поиска магических существ, мальчик унаследовал все таланты Сильвианы, но ребёнком было легче управлять. Она выкупила обещание не заставлять его охотиться, взамен уйдя вместе с Александру сюда, учить охоте других детей, и всё же он не контролировал каждый её урок. Не мог. Сильвиана всегда умела оставить себе хоть немного свободы. У Щегла же не осталось еë вовсе. Он больше ни о чëм не просил, не умолял, он даже не смотрел на Сандру больше. Кричаще на него не смотрел. Поэтому ему было всë равно, когда Сандру приказал выстроить огромный дом из рябины, которая скроет Щегла ото всех, кто всё же подумает его искать. В ней одну комнату обнести камнем и сделать дверь из ясеня. Вставить в неё ручку из золота, ведь, впитав так много нечеловеческой магии, он и сам начал бояться железа. Он внёс туда Щегла на руках, потому что его ноги обуглились бы, пока он шёл по бесконечным рябиновым коридорам, в которых должно было тяжело находиться и самому Сандру. И Щегол чувствовал невысказанное: «Смотри, мы оба страдаем. Ты мог бы всё это прекратить, просто перестав упрямиться». Но Щегол отвечал ему ледяной тишиной. Сандру приказал золотой цепи обвить ногу Щегла и врасти в стену. Поднял его лицо за подбородок, заставляя посмотреть на себя. Но Щегол ответил ему злостью и презрением. — Сейчас ты не понимаешь, но потом поймёшь обязательно. Тогда тебе придётся извиниться передо мной, и я тебя прощу. Когда бы ты ни сделал это, — сказал Сандру тихо, так, будто всë ещё любил его, будто всë ещё был способен любить, — я прощу тебя. Щегол резко мотнул головой, вырываясь из рук. — Однажды я вернусь и покажу тебе покорённый мир, — пообещал он, мальчик, увидевший чудо в лесу, его Сан, его Сандру. И вышел из комнаты. И закрыл за собой дверь. Оставил его в темноте. На долгие, долгие годы. — Щегол? — позвал голос Роза, ещё сонный, но уже взволнованный. — Ты… Из-за меня? Я ранил тебя? Он быстро моргнул, понимая, что плачет, абсолютно беззвучно, и всë же Роз почему-то проснулся. Щегол помотал головой. Не расстроил, не обидел, ранил. Будто Роз считал, что о шипы его можно изрезаться. Прежде чем Щегол дотянулся до лица, чтобы стереть слëзы, Роз поймал его руку, поцеловал пальцы и выпустил. — Тебе больно? — тихо спросил он, глядя внимательными золотистыми змеиными глазами. Щегол поцеловал его вместо ответа. Потому что ему было больно каждый день с тех пор, как мальчик, которого он оберегал, сломал ему крылья. Ему было больно и страшно каждый день с тех пор, как он понял, что Роз — это ещё один рычаг давления на него. Он мог бы снова просить. Умолять, Сандру, пожалуйста, оставь его, не ломай, не разрушай. Но Сандру не было. Щеглу давно стоило похоронить его в том же лесу, где он впервые коснулся его перьев, в том лесу, что сейчас окружал школу и общежития и был, как сам Щегол, тенью от тени себя прошлого. Александру же никогда не внимал мольбам. Поэтому Щегол поцеловал Роза ещё раз и отпустил на волю свою музыку. И она полетела, взмыла в воздух птичьей стаей, разлетелась по всему приюту шквальным ветром. Она кричала, она пела: я здесь. Я всегда буду здесь. В каждом твоëм слове. В каждом шаге по этой земле. В каждом твоëм вдохе. Во взмахах птичьих крыльев. В падении листьев. В небе над твоей головой. Внутри. Между рëбер вместо сердца. И тебе придëтся выломать себе кости только чтобы понять — ты всë равно никогда меня из себя не вытравишь. Никогда не получишь полностью. Никогда больше не увидишь чуда.