Острее железа, горячее крови

Я помню: оленье солнце

врастало рогами в сумрак.

Вдали стекленели горы,

прозрачные, как рисунок

ребенка… Я был ребенком,

чей взгляд одинокой болью

струился, как наша речка,

поющая вдоль по полю

печальную песню русла.

<…>

Я помню себя ребенком.

Я помню солнце безрогим,

безропотным олененком.

Эдуардо Карранса «Оленье солнце»

Глава 24 «Половина сердца»

— Что ж, давай тебя вскроем. — Ива хлопнула в ладоши, мило улыбаясь. Дару её энтузиазма не разделял. Ионел, судя по настороженным взглядам и тому, как он подался вперёд, сидя в кресле, словно подумывал — не оттащить ли Иву подальше, тоже. — Ну, ментально. — Она честно попыталась немного притушить свой энтузиазм. — Лучше не стало, — не менее честно ответил ей Дару. Они устроились в гостиной, где одна стена отсутствовала вовсе. В комнату прорастал лес, забирался внутрь мягкой травой, набегая ей на паркет, точно приливная волна. Тянул тонкие руки ветвей и нежные локоны плюща, цепляясь за книжные шкафы, обнимая их зелёным покрывалом. От этого комната выглядела покинуто и уютно одновременно. Летняя жара, к счастью, сюда не пробиралась, только влажная лесная свежесть. Дару поудобнее устроился на мягком диване. Ива размяла руки, затем шею. Зачем ей это? — Она очень хороша в ментальной магии, — заверил его Дуан, — смогла мне сердце вырезать, не убив. — Это разве ментальная? — Дару по привычке посмотрел на Ионела, тот кивнул. — Она ему не орган вырезала, а средоточие магической энергии, их по телу несколько, когда колдуешь, гоняешь через них энергию, почти не задумываясь. Вот Ива забрала половину того, что находится в области сердца. И отдала половину своего. — Когда излечится, верну на место, — тут же добавила она и потёрла область ключиц, — холодное такое. Дуан лишь пожал плечами, его половина сердца Ивы явно нисколько не тяготила. — В общем, я хороша, но, если хочешь, позовём Бельтайна, и он… — Нет! — в один голос оборвали её Ионел и Дуан. Раду даже оторвался от смартфона, чтобы бросить на них вопросительный взгляд, тоже, как и Дару, не понимая, в чём причина тряски. — Он станет серьёзным только если, не знаю, сюда фоморы заявятся, и то не факт. Тебе половину мозгов ради шутки перекорёжит, ещё и плату за это потребует, — пояснил Ионел, морщась. — Мне уже и так все мозги без всяких шуток перекорёжило, — вздохнул Дару. — Ещё он шумный, — добавил Дуан. — И ради шутки однажды выбросил меня на Ту сторону, чтобы выкинуть обратно за секунду до появления Дикой охоты. Учитывая, что раньше Дикая охота из-за нарушенного соглашения должна была убить Дуана, как только он пересечёт Границу, странно, что шумность он упомянул первой. Впрочем, сейчас Охота Дуану не угрожала, согласившись с тем, что можно просто заставить Дуана отрабатывать. И видимо, раз он до сих пор был с ними, а не вылавливал всяких опасных тварей, ему ещё и отсрочку выдали. Либо Охота считала их достаточно опасными тварями, нуждающимся в присмотре. В любом случае присутствие Дуана и Раду успокаивало. Не только потому что они были сильными магами, просто склады их характеров уравновешивали суматошность Ионела и Ивы. Последняя опустилась на диван рядом с Дару, заглянула ему в глаза. — Я не сделаю тебе больно. Никак не наврежу. Но ты всё равно можешь остановить меня в любой момент, если станет страшно или неприятно. Дару кивнул. — Если я начну вести себя как-то странно, то тоже остановись, ладно? — Боишься навредить мне, милый? — улыбнулась она. — Я бы не относился к этому так легкомысленно. — Дуан внимательно вгляделся в Дару. Он ощутил это кожей: взгляд охотника, выслеживающего добычу, оценивающий, легко ли будет тебя убить. Одна часть Дару навострила уши, толкнула его в ноги: беги! Другая вдруг оскалилась: бей! Попробуй его кровь на вкус, посмотри, что интересного разберёшь. В комнате словно бы стало темнее и холоднее. — Прости. — Дуан тряхнул головой, и всё исчезло: и ощущение, и темнота, и холод. — Это точно магия фэйри, но странная, смешанная с человеческой, что ли. — Я очень осторожно поузнавал о Дракулеску у особенно болтливых родственников, — вставил Раду, растрепав волосы. — Их ветвь всегда гордилась врождëнным умением подавлять магию. Но в тебе я этого не чувствую. Но вот что интересно. Оказалось, мой двоюродный дядя знал какую-то Дракулеску, не уверен, что из тех самых, они толком не общалсь, состояли в одном студенческом оппозиционном кружке. Как он сказал «рыженькая кудрявая дакийка-приколич». Поэтому он не уверен, что не однофамильца, Дракулеску нелюдей на дух не переносили. — Такую не знаю, — Дару покачал головой, — у меня в семье у всех тёмные волосы. — Значит, оборотней отметаем, а жаль, — деланно вздохнул Ионел. — Так хотелось надеть на меня ошейник? — Дару усмехнулся, стрельнув в него взглядом. — Ребят, — осуждающе протянула Ива, — не при людях же, мальчиков засмущаете. Дару посмотрел на неё с самым невинным видом. Этот обмен шутками помог немного сбросить напряжение. Поэтому, когда Ива уложила одну руку ему на грудь, другую приложила ко лбу, он был готов. — Хорошо, теперь закрой глаза, постарайся не нервничать и помни, что… — Что это самая мерзкая часть тебя. Смотри в глаза, когда я с тобой говорю. И не плачь. Он поднял голову, но остановить слёзы был не в силах. Дядя смотрел на него сверху вниз, тёмные кудри обрамляли лицо, которое сейчас совсем не казалось добрым или располагающим. Тёмные глаза прожигали Дару насквозь. Он чувствовал, как кожа накаляется, слезает, обугливается. Голова раскалывалась, под черепом бушевало пламя. — Мы запрëм это внутри, чтобы никто никогда не увидел. — Голос дяди звучал не как обычно, менялся, будто два человека говорили разом. Человека ли? Его голос был музыкой и звоном стали. Был лëгким дуновением осеннего ветра и ударом наотмашь. Он взрезал грудь одним своим звучанием, чтобы вложить туда яд этих слов. Дару слышал, как со скрипом распахиваются дверцы старого шкафа. Там темно и спокойно. Там никто не найдëт его. Никто не ранит. — Если ты покажешь это хоть кому-то, тебя возненавидят, посчитают отвратительным, ненормальным. Поэтому Дару отнëс это туда, спрятал за надëжными деревянными стенами в самом безопасном месте. — От тебя все отвернутся. Потому что быть таким отвратительно. Быть таким неправильно. Уложил в шкаф, осторожно, бережно, словно раненое животное, самую опасную, самую уязвимую свою часть. И закрыл дверцы. — Но ты ещё можешь всë изменить. Стать нормальным. Правильным. Нужно лишь делать, как я говорю. Он закрыл дверцы. Он спрятал ключ. Он окружил шкаф тëмным лесом. — Ты никогда не посмеешь его открыть, — голос дяди обрушивался на него ливнем и пламенем, пронзающим ветром, неминуемой смертью. — Достаточно лишь повернуть ключ, — голос мамы обнял его согревающим теплом. Дару чувствовал его в ладони, простой, из тëмного металла. Он всегда был здесь, так же как Дару и его секрет. Он тоскливо скрëбся внутри шкафа. И было так страшно выпустить его во внешний мир, который мог столь легко его уничтожить. Приложив ладони к дверцам с другой стороны, Дару, казалось, почувствовал тепло сквозь них. Он глубоко вдохнул и вставил ключ в скважину. Ледяной ветер ударил его в бок и вытолкнул в реальность так резко, что в голове зазвенело. Дару попробовал встать, найти пол ногами, но пошатнулся. Лес шумел вокруг. Или этот звук существовал лишь у Дару в голове? Он почувствовал, как кренится в сторону. Но его подхватили, Дару потребовалось мгновение, чтобы узнать прикосновение Ионела и его запах, цветочно-яблочный. Перед глазами плыло. — Какого демона, Ива?! — Дару впервые слышал его голос настолько злым. — Ты ему всë ментальное поле разворотила! — Подожди, с ней что-то не то! — осадил его Раду. Дару приложил все силы, чтобы заставить зрение перестать расплываться. Ива стояла посреди комнаты, бессмысленно глядя в пространство, а потом вдруг рухнула, сжавшись в клубок и держась за сердце. Дару то ли слышал, то ли чувствовал его оглушительный стук. Восприятие продолжало двоиться. Дуан сделал к ней шаг, но тоже упал на колени, хватая ртом воздух. Его сердце словно пронзили кинжалом, насадили на него, как на крючок, и потянули. Дару ощутил это так явно, что едва не закричал. А потом Ива и Дуан исчезли.

***

Гулльвейг медленно постукивала ногтями по подлокотнику. Настроение с самого утра было паршивое. Она бы списала это на отвратительнейшую погоду за окном, заставляющую кутаться в шерстяной шарф в конце июня, но дело было в чём-то ином. Гулльвейг с неудовольствием подумала о скором солнцестоянии. Её собственная сила была зимней, холодной, она, конечно, забрала достаточно энергии у других, но лучше всё же иметь своё. В дополнение к чужому, конечно. И вот сейчас она рассматривала чужака, соблюдая выверенный годами баланс любопытства и скуки. Так ты, пресытившись богатством, рассматриваешь очередную красивую безделушку, думая, получится ли хвастаться ей перед гостями. У Александру же, сидевшего в соседнем кресле, интерес был другой — он думал, стоит ли инвестиция вложений. Причиной всему был вампир, вальяжно расположившийся в кресле напротив. Гулльвейг скользнула по нему оценивающим взглядом. Он выглядел старше Александру, ближе к сорока, если оценивать по человеческим меркам. Приятный возраст, к которому люди, следящие за собой, перестают казаться детьми, но ещё не начинают разваливаться. Не то чтобы Гулльвейг имела что-то против юношей и молодых мужчин. Она подумала о Хёле, о сияющем своём принце, мысленно перебрала его волосы и вернулась к вампиру. Как его там?.. Она не запомнила. Тёмные волосы были зачёсаны назад, открывая лицо с красивыми хищными чертами. Высокий лоб, чётко очерченные скулы, прямой нос, холодный взгляд рубиновых глаз с узким зрачком, широкие плечи и львиная вальяжная властность в каждом движении. Что ж. Может, ей и стоит запомнить его имя. Что-то британское, она почти уверена. — Не много ли вы просите за всего лишь временное пристанище? — спросил вампир, оглядывая Александру так, словно прикидывал, хороший ли из него выйдет ужин. — За место, которое позволит вашим, хм, людям выбраться из катакомб и затерянных уголков Этой стороны, без страха быть тут же схваченными и уничтоженными Этерно? За возможность вернуться к привычному вам образу жизни, а не перебиваться, как вы считаете, крохами? — уточнил Александру с тем снисходительным спокойствием, с каким поправлял бы ребёнка, не совсем верно ответившего на вопрос учителя. — Мои последователи адаптировались к нынешним временам куда лучше, чем вам думается. — Вампир вернул ему интонацию. Гулльвейг едва удерживается от насмешливого хмыканья, потому что он, если не совсем врал, то сильно недоговаривал. Она не жалует сводную сестричку Александру, но всё же соглашается с тем, что он до сих пор не пристрелил её не только из родственных чувств. Нюх у неё правда псиный, как и характер, а вот скрытность лисья. Она потратила на это много времени и сил, но нашла несколько вампирских укрытий, из тех, до которых даже Этерно не добралось. И расположены они были в каких-то азиатских трущобах. Понятно, что верхушка их клана, скорее всего, смогла устроить себе где-нибудь тайные особнячки с прислугой, донорами и прочими радостями вампирской жизни, но этого же недостаточно. Никогда не было. Особенно после того, как привык к личным замкам и землям. Ещё и перспектива быть пойманными всегда давит на голову. — Что ж, вероятно, лаосский климат идёт вашим последователям на пользу. Никогда там не был, но слышал о красотах местной природы, солнце и вечном лете, — сказал Александру так, словно искренне рад. Гулльвейг не сдержала улыбку. С одной стороны, спрятаться в жаркой, бедной азиатской стране — это умно. Там ненавидящих солнце существ подумаешь искать в последнюю очередь. С другой стороны, возможно, смерть от рук Этерно была бы приятнее. Вампирский лорд попытался сохранить на лице спокойствие, но Гулльвейг всё равно подметила, как он напрягся. Он не знал, что они знают. — Как и болливианский, — добавил Александру, после небольшой паузы. Что ж, об этом не знала и она. — Бескрайние дождевые леса, должно быть, прекрасны. Но их тенистые кроны обманчивы. Мало ли кто и что может заметить, а Этерно очень быстро реагируют на подобные сообщения. Так предложение надёжного убежища ненавязчиво подкрепляется обещанием сдать их базы Этерно в случае отказа. А Этерно и правда среагируют быстро, большинство из них ещё прекрасно помнят, как истребляли вампиров три века назад. И как конкретно этих чудом не добили. — Вы просите меня выступить на вашей стороне в войне, это в любом случае повлечёт потери. Не разумнее ли мне просто переждать? — И добить победителя? — без хождений вокруг да около уточнила Гулльвейг, рассматривая остро заточенные белые ногти. — Не зря вампиров называют падальщиками. — Вейг, милая, — осадил её Александру, и она вскинула руки, сладко улыбнулась вампиру. Александру здесь, чтобы говорить о возможностях, а она, чтобы давить на больное. — Как же в таком случае назвать тех, кто просто прячется в тени, и ни разу даже не пробовал всерьёз напасть? — Вампир отразил её улыбку, как выпад шпаги. — Потому мы хотим воспользоваться в том числе вашим опытом, как уже пользуемся опытом и расположением фоморов, — сообщил Александру как бы между прочим, и Гульвейг заметила, что вампир едва заметно одобрительно приподнял бровь. Явно чувствовал здесь необычную магию, но не мог определить чью. — Их силы велики, пожалуй, всё же превосходят ваши. Тем не менее с нашей стороны было бы неразумно не предложить вам сотрудничество, потому что мы хотели бы предотвратить возможный удар в спину. Заручиться вашим доверием. Возможно, в качестве жеста вежливости нам стоило навестить каждую вашу базу лично. Также прошу прощения, что мы связались с вами через посредника, доставить послание в Норвегию не составило бы труда, особенно для моей драгоценной Гулльвейг. Она снова улыбнулась, на этот раз ещё шире. И что ж, она никогда не произнесёт этого, но всё же приходится признать таланты сестрички Александру, узнать, где живёт повелитель всех мятежных вампиров, и обскакать в этом Этерно… Александру, конечно, уверен в магии, держащей её здесь, и девчонка полезна, но всё же… Гулльвейг бы пререзала её для верности. — Впрочем, тактика добить победителя действительно неплоха, — произнёс Александру, домалчивая: «Настолько, что мы тоже могли бы ей воспользоваться». — Так что выбор за вами. Вампир молчал несколько мгновений, видимо, смиряясь с тем, что встретился с хищником покрупнее. Гулльвейг любила созерцать процесс подобного осознания, особенно у мужчин. Особенно у мужчин, надевших на себя корону. — Сколько земель мы получим, если согласимся, — спросил вампир, делая вид, что всё ещё может отказаться и остаться при этом настолько же немёртвым. — Зависит от вклада в общее дело. — Александру разлил по комнате сладкий мёд своего голоса, патоку обещаний. — Фоморы грезят Ирландией, а ещё они, привыкшие к мраку, мечтают о солнце, так что, пожалуй, уступят вам Британию, милую вашему сердцу. — Моё сердце так же весьма прикипело ко всей Северной Европе. — Гулльвейг видела, как в его глазах разгорается алчный блеск, и поспешила осадить его. — Пожалуй, моя любовь к родине несколько превосходит вашу, — сказала она, угрожающе понижая тон, но быстро смягчилась: — Не думаете ли вы, что готовы открыться новым горизонтам и изучить, скажем, Северную Америку? Этот пресловутый европоцентризм не должен вас ограничивать. Земли там даже больше, дикой магии через край, Гулльвейг просто правда сентиментально привязана к землям, что взрастили её и сделали такой. — В этом вы правы, узость мысли никого не красит, — согласился с ней вампир и проскользил взглядом, оценивающим, изучающим. Гулльвейг поймала его как руку, полезшую ей под юбку, и отбросила с показным отвращением. Нет-нет, это с Александру она может быть ласковой и нежной, а если вампир захочет получить хоть немного её внимания, он должен будет умолять. — Земли, что приглянулись вам, обширны, — проговорил Александру, словно подсчитывая что-то, хотя Гулльвейг знала, что в его прекрасной голове давно уже всё просчитано. — Будет ли достаточно ваших последователей, чтобы расселить их там? Не хотелось бы, чтобы столь прекрасные территории пустовали. «Охотники всегда найдутся, — подумала Гулльвейг, — торгуйся, предлагай больше, либо отступай». — Нюх ваших гончих остёр, — признал вампир, — но мои подчинённые обладают хорошим слухом. — Александру посмотрел на него с вежливым «да неужели» во взгляде. — И вот до ушей их дошли слухи, что вы коллекционер, нет, я бы даже сказал ценитель реликвий, связанных с королями славной старины. В этом он прав, есть у Александру эта маленькая слабость. Он приютил иеле, потому что они сходят с ума по Александру Македонскому, и вот нашли себе нового. Ему нравятся безделушки, наполненные смыслом. — И так уж вышло, что в моём распоряжении находится один небезызвестный меч, который не слишком нужен мне самому из-за физических особенностей вампиров, но вот вам был бы крайне полезен. Гулльвейг задумывается, ей не нравится, что Александру понимает почти мгновенно, и в его глазах тоже разгорается жадный блеск, желание обладать. Занятно, что артефакт он спрятал лучше, чем своих подчинённых. Гулльвейг бы узнала способ хранения, ведь артефакты всегда фонят магией, чем сильнее они — тем больше. — Когда я получу меч, вы получите свои земли, — пообещал Александру, отдал щедрой рукой будущего властителя мира, — а пока ваших подчинённых ждут в специально подготовленных для них убежищах. Её милый сияющий принц, её Хёль, создал новые пространственные карманы, расположенные между миром этим и обителью фоморов. Живым в них непросто, но вампиры другое дело, вампиры — возлюбленные дети смерти, она качает их в колыбелях гробов и целует в снежно-белые лбы, нежно-нежно радуясь своей победе над жизнью. Какое-то время они обговаривали детали. Гулльвейг вампирское переселение не слишком интересовало, но она всё равно внимательно слушала, потому что не в её правилах давать противнику хоть шанс где-то схитрить или увильнуть. Как минимум она выяснила, что вампира зовут Леон, предводитель своего прайда, мысленно усмехнулась она. После милостиво вышла проводить его до портала, открыть и закрыть мгновенно, как дверью хлопнуть. Но успеть бросить снисходительную улыбку, чтобы не показалось, будто это Гулльвейг торопится, будто к ним могут в любую секунду нагрянуть, нет, ей просто не хочется более тратить на него время. Она крайне занятая женщина. Крайне занятая женщина, она планировала достать свою подопечную из комнаты Сильвианы, потому что пусть не думает о себе много. Гулльвейг оставила ей девчонку только потому что опасалась: та действительно помрёт ещё. Дети они же хрупкие. Поэтому она своего не воспитывала. Отдала ирландской дурочке, которой нужно было предъявить матери сильного наследника, настолько сильного, чтобы неважно от кого и что не девочка. Дурочка потом всё равно сбежала за холм, увлёкшись какой-то фэйри, бросила ребёнка, но и это к лучшему. Ребёнок получил бесценный опыт предательства и навыки Дикой охоты. Гулльвейг любила, когда что-то складывается без её участия. Но вот она сбилась с шага, точно споткнулась. И в сердце кольнула неприятная тревога. И спину обожгло предчувствием беды. Она обернулась рывком за мгновение до того, как волчья пасть сомкнулась на её шее.

***

Хейт думала, что знает всё о ненависти. Буквально была ею, срослась, сроднилась. Но оказалось нет, оказалось, ничего она не знала о ненависти до того момента, как вспомнила обо всём, что Гулльвейг с ней сделала. Вот теперь она постигла всю глубину, позволила разлиться внутри, как этой бесконечной чёрной мёртвой воде. Хейт утопит в ней блядскую ведьму, а потом вытащит, выпотрошит, зашьёт, заставит жрать собственные кишки, давиться собственной кровью. За то, что она убила родителей, за то, что отняла у них магию, за то, что посадила её на цепь, за то, что отняла имя и свободу. Гнилая сучка будет молить о смерти. — Хейд, — позвал Ручеёк, и она обернулась. Старое имя, её имя, всё ещё не удавалось прикинуть к себе, влезть в него, точно в одежду, из которой выросла. Но когда Ручеёк произносил его мягко так, будто это какое-то очень важное, особенное слово, имя вдруг подходило, откликалось так, как и должно родное. — А это, выходит, твой настоящий облик? — спросил, осторожно заглядывая в лицо. Надо было ответить что-то вроде: «Да откуда мне знать, я же только тебя вижу». Но тут крылось сразу две проблемы. Хейт правда его видела, привычное немёртвое лицо с бледной кожей, синяками под глазами, заострившимися чертами лица, огромными грустными зелёными глазами, тёмно-зелёными водорослями волос. Видела и понимала, что он ей таким нравится даже больше, потому что у неё, наверное, этот, как он там называется… синдром утёнка, вот. Она блядский клыкастый утёнок, который привык видеть Ручейка таким. И считать его вот такого красивым, потому что она утка, хули вы от неё хотите, считать нормально она не умеет. У неё лапки. Перепончатые. С когтями. А ещё ей хтони нравятся больше, чем люди, и вот это она помнит, как называется, но… да ладно, никаких «но», хтонеёбством это называется у приличных образованных людей в интернете. Не то чтобы она собиралась приставать к Ручейку. Нет. Он же из этих. Религиозных. Он не дайте боги от одного намёка откинется. Ещё сильнее, чем уже есть. А это уже принципиально иной фетиш. Она ему свитер задрала, он едва чувств не лишился. И вот это было огромной первой проблемой, потому что, глядя Ручейку в глаза, Хейт начинала обо всём этом думать и не могла ему врать. А вторая в том, что ей не нужно было смотреться в зеркало, чтобы осознать себя, заново почувствовать своё тело. — Ты просто немного иначе теперь выглядишь. Раньше была похожа на Сколь, теперь нет. Разрез глаз другой и форма носа, не знаю, более северная, что ли. Ты теперь на своих родителей похожа? Она раздражённо цыкнула. Потому что вот надо же ему было об этом спросить. Как чувствовала — не надо давать ему время на подышать. Надышались уже. Для Ручейка это вообще опционально, вот он вместо дыхания и восстановления сил перед отгрзанием лица блядской ведьме о чём-то думает. О себе бы лучше подумал, а то хули Хейт одна о нём думает, как ебланка. — Это настоящая форма и внешность, да, — кивнула она, а потом превратилась, за одно мгновение, раз, и тело стало мужским, — и это тоже. И если превращусь в волка. Или змею. Или в кого угодно. Так всегда было. Я вспомнила. У меня всегда было много форм, просто теперь у каждой есть фиксированные очертания. — Он взъерошил волосы, теперь короткие, так, пожалуй, удобнее. — А похож или нет, не знаю. Я их не помню. Он не сказал «больше», но Ручеёк почему-то услышал. Хейт хотел на него наорать, потому что: «Какого твоего грёбаного чёрта ты слышишь то, что я не говорю?!» Но почему-то не оралось, не скалилось, не дыбилась шерсть на загривке. Хейт ведь тоже просто по взгляду его грустно-болотных, зелёно-печальных глаз всё понял. Понял, что Ручеёк догадался — это была плата за то, чтобы сходить за ним и вернуться. — Я заплатил за тебя живого памятью о своих мёртвых, и меня это устраивает, — оборвал Хейт его сочувствие, сразу расставляя все точки над ö. Потому что, если Ручеёк его сейчас пожалеет, он развалится, он не поднимется с этого грёбанного чёрного песка. Потому что его столетиями никто не жалел, а потом Сколь приучила к этой пакости, и вот теперь он, как дорвавшийся до дозы наркоман, будет слизывать сочувствие у Ручейка с рук. Далеко они так не уедут. А им нужно. Уехать и переехать блядскую Гулльвейг туда-обратно несколько раз. — Если я не помню, как выглядели мои родители, не значит, что их не было. Всё равно со временем забылось бы, наверное. А тебя что-то не устраивает? — последний вопрос почти прорычал, ну так, чтобы Ручеёк не расслаблялся, не растекался тут лужицей сочувствия. Он подобрался, поспешно-быстро помотал головой. — Всё устраивает. — И по поводу формы? — ещё один вопрос, даже более резкий и рычащий. Ручеёк вытянулся совсем по струночке, сел ровно-ровно. Моргнул пару раз. — А? Ага. Почему меня должно не устраивать? «Ну мало ли, — подумал Хейт, — вдруг тебе только девушки нравятся». А потом: «Стоп. Куда это разогнался? Мало ли, кто ему там нравится? Не побоку ли». И ещё: «Надо будет, разонравятся». Нет. Нет. Он подумает об этом позже. Но Ручеёк откуда-то опять знал, о чём он молчит. — Мне не форма нравится, а ты, — сказал Ручеёк. И сердце в груди Хейта пару раз очень настойчиво стукнулось в рёбра. Типа как в дверь на выход. Мне к нему. Очень-очень надо снова прижаться. Но Хейт со злобным «а ну заткнулось» затолкал его обратно. — Хочешь сказать, что выгляжу я всё-таки стрёмно? — Знал, что нет, но без лобовой атаки Ручеёк ещё подумает, что Хейт смутился. Расчувствовался. А так думать вредно для его ручейкового здоровья. — Да нет же! — Ручеёк решил всерьёз возмутиться. — Ты очень красивый и когда парень, и когда девушка, и даже когда волк. Ценитель волчьей красоты нашёлся тут. Сердце снова громко стукнулось о рёбра тараном, потому что злой ты, я лучше к нему пойду, у него жить буду, хоть в груди, хоть в кармашке. «Размечталось», — подумал Хейт, заталкивая сердце поглубже, примерно в район желудка. Пусть оно там переварится нахуй. — Именно, — кивнул Хейт, — я охуенный. А ты тут мокроту разводишь, и не смотри на меня так, я тебе потом покажу, куда твои осуждающие взгляды засунуть. Он вздёрнул Ручейка на ноги одним рывком, весело оскалился ему в покрасневше-позеленевшее в смущении лицо, оказавшееся вдруг близко-близко. И прыгнул, оборачиваясь волком, прямо к Гулльвейг, используя их связь, как путеводную нить. Как канат, по которому мог пробежать. Как рельсы, по которым мог пронестись бронепоездом, проделывая дыры во всех магических заслонах.

***

Он бежал. Сложно было сказать, какое именно чувство толкало его вперёд не конкретно сейчас, а уже второй десяток лет. Поэтому он не говорил. Слова иногда только путают, иногда в их строгие рамки не уложить чувств, что разгораются внутри пожаром, заполняют и переполняют. Уже не укладываются даже в тебя самого. И это чувство, выходя за пределы тела, становилось его тенью и его дорогой. И половиной его сердца, оброненной где-то по пути. Оно было тоской и было любовью, было болью и радостью, было тёплым касанием родной руки и хлёстким ударом ледяного ветра, было дырой в его груди и бесконечным желанием её заполнить, было долгой зимой и было солнцем между оленьих рогов. Он бежал за тем, что будто бы видел однажды во сне или в чём-то, что ещё эфемернее сна. Но был не в силах забыть до конца, отмахнуться. Он преследовал что-то, что, как казалось, у него украли. Отняли. Оторвали от него с мясом и кровью. И эта рана до сих пор не зажила. Это же чувство, скреплённое клятвой, привело его к мальчику, который так не любил звать на помощь и боялся собственной сущности, но почему-то, оказавшись рядом с ним, прижавшись к нему, словно собака, это чувство затихало и кусалось не так сильно. Этот мальчик был важен. Но он не единственный, кто был важен. Именно это чувство заставило погнаться за иеле, они разбегались, путали следы, но он был слишком быстроногим и выносливым, чтобы нечто подобное могло его обмануть. Он нашёл место, куда они стремились, место, куда его не пускали. Но наткнулся на глухой барьер из чужой, холодной и мёртвой магии. Он долго ходил вокруг него, потому что чувство говорило, кричало — тебе нужно туда. Он знал это всем собой. Он готов был бросаться на стены, обламывать рога, расшибать себя в кровь, лишь бы добраться, лишь бы найти… И вот когда он собрался отступиться, позвать кого-то на помощь и вернуться, ощутил, как что-то изменилось. Как где-то со скрипом и треском обрушилась часть этой стены. Почти мгновенно начала затягиваться. И всё же этого «почти» ему хватило.