Before I'm dead

Когда случается нечто страшное, жизнь разделяется пополам, будто кто-то полоснул её острой бритвой. Всё, что было до, — отгорожено бездной, через которую невозможно перебраться даже в памяти. Воспоминания на другом берегу перестают тебе принадлежать, чудятся сном, чем-то смутно знакомым сердцу. Тео перебирал разрозненные кусочки прошлого, крутил так и эдак, как ребёнок, играющий с камешками. Фрагменты отбрасывали блики, совсем как самоцветы в лучах солнца. Каждая вспышка была какой-то важной деталью, сопровождавшей воспоминание, какой-то эмоцией или чувством. Тео вглядывался в расплывающиеся картинки и не мог сказать точно, реальны они или лишь плод воображения. Капля вытекла из крана и ударилась об воду. Тихий одинокий звук. Только нить мыслей уже потеряна. Тео закрыл глаза и попытался перевернуться на бок. Ванна была слишком мала — колени высунулись из тёплого укрытия. Холод тут же вцепился в кожу. Он не заметил. Было ли когда-то тепло? Когда его душе в последний раз было тепло?.. На этой мысли Тео спотыкался и напоминал себе, что его души больше нет. Повторял, пока осознание наконец не укоренилось в голове. После стало совсем стыло. В туре наступил перерыв. Для многих это был долгожданный шанс съездить домой и отдохнуть. Для Тео это стало западнёй. Наркотик поддерживал его бодрым и активным, чего и требовала жизнь в дороге. Усталости не существовало. А без выступлений эту энергию было некуда девать, она стала накапливаться и сжигать изнутри. Тео замечал за собой всё больше странностей. Он делал обыденные вещи, наливал воду в чайник, к примеру, и внезапно ему мерещилось, что внутри он подошёл к самому краю бездны. Охваченный непонятными инстинктами, Тео бросал начатое. Он кружил по квартире, как загнанное животное, не представляя, где или в чём найти убежище. Убежать из собственной головы было невозможно. Его единственным другом был дневной свет. Не только потому, что хранил от кошмаров, но и потому, что держал Ларву подальше. Чертовка приходила только под покровом темноты. Тео был даже благодарен — ночь давала обманчивое ощущение, что их грехи сокрыты. Ведь то, что они делали, больше нельзя было назвать пустыми развлечениями. Ларву одолевала скука. Скучать она не любила. Сколько сотен лет она искала выход из этой ловушки, в которую одинаково попадали короли и бедняки, боги и смертные?.. Вряд ли у её извращенной фантазии нашлись бы границы. Каждый вечер она выбирала жертву и ловила прямо у Тео на глазах. Он знал, что случится, стоит ей наиграться. Повезёт, если человек останется в живых. Ларва калечила и отнимала жизни. Тео знал об этом и ничего не предпринимал. Вина в равной степени принадлежала и ему. Истинная причина присутствия чертовки стала стираться из его памяти. Возможно, она была с ним всегда. Ждала удобного момента, чтобы за бесценок выкупить его душу, а потом свести с ума. Ведь только тогда она её получит, после смерти?.. Зачем же тянуть с этим… А может, всё гораздо больше, чем мог охватить его ум?.. Столько вопросов, ни единого ответа. Без трезвого рассудка, который отсёк бы все ложные догадки, Хатчкрафт был почти беспомощен. Оставалось лишь плыть по течению и ждать. Чего именно — он уже и сам не знал. Избалованный светом и теплом, Тео был вырван из своей стихии и тихо угасал в одиночестве. Люди, что ещё могли подарить спасение, не могли пробиться к нему. По большей части от того, что Тео прекратил борьбу. Пока не настал новый день. Тео не сразу понял, что звон в ушах это не очередная галлюцинация. Кто-то не оставлял попыток привлечь его внимание. Солнце расчертило спальню на полосы; он лежал на освещённой части кровати. Лицо обдавало жаром, на коже выступила испарина. Тео не шевелился. Он ждал, едва ли надеясь, что этот некто сдастся. И оказался прав — дверной звонок смолк и тут же раздался настойчивый стук. Если не впустить Адама, будет только хуже. Он войдёт сам, ещё и разозлится из-за увиденного. Тео с трудом уговорил себя подняться. Механизм замка долго не поддавался его ослабевшим пальцам, пока наконец не щёлкнул, и Тео потянул дверь на себя. Несколько секунд смотрел на гостя, не узнавая, и наконец запоздало вздрогнул. — Мам?.. Статная темноволосая женщина склонила голову в бок. — Позволишь войти? Внутри всё болезненно сжалось, но Хатчкрафт заставил себя посторониться. Волна знакомого парфюма окатила его как благословение. Давина сразу прошла на кухню. Гора немытой посуды, запустение — Тео увидел всё как будто новым взглядом. Стараясь сохранить невозмутимый вид, он включил чайник. Чуть было не сунулся в холодильник за угощением к чаю, но вовремя вспомнил, что он давно пуст, и схватил ближайшую чашку. Зажурчала вода и запахло моющим средством. В голове помутилось, перед глазами роились невидимые мошки. Давина не сводила с него глаз. Если он свалится прямо при матери, то не простит себе. Тео сжал зубы, изо всех сил цепляясь за реальность. — Ты пропустил день рождения отца. Мы волновались. Матушка славилась прямолинейностью. Сейчас она тоже не стала ходить вокруг да около. Тео не мог вспомнить ни сегодняшней даты, ни той, когда его ждали дома. Время поглотила чёрная дыра. Стоило бы извиниться и придумать приличное оправдание. Он открыл рот, набрал в лёгкие воздуха… и не смог произнести ни слова. В голове стояла оглушающая тишина. У него не было сил на большее. — Присядь, — голос матери был успокаивающе мягок. — Посиди со мной. Тео посмотрел на чашку, которую мыл уже на третий раз, остановился. На его холодную влажную руку опустилась другая, горячая. Он содрогнулся и взглянул на Давину. Как же давно он не видел её. В солнечном свете родное лицо сияло. И в тоже время все морщинки были безжалостно выставлены напоказ. У тёплых карих глаз разбежались лучики. Складка между бровей пролегла ещё глубже, чем он помнил, уголки губ опустились. В смоляных волосах искрились нити серебра. Не он ли виноват в этих переменах? Или его вина лишь в том, что его не было рядом, чтобы запечатлеть их в памяти, как дань тому, что её силы перетекают к нему?.. Давина забрала у него чашку и, не размыкая рук, потянула за собой к столу. Они опустились на стулья почти одновременно. Тео неловко отстранился и, не зная чем занять себя, пригладил волосы. Бесполезный жест — не скреплённые гелем, они тут же упали обратно на лоб. — Помнишь как в школе вы с ребятами готовили номер для праздника?.. — Давина улыбнулась и приподняла брови, ожидая от сына ответа. Не дождавшись, она продолжила. — Я шила костюмы, папа клеил декорации. Ты репетировал каждый день. Тео в прострации рассматривал узор на её шарфе, не представляя к чему она ведёт. Фрагмент, о котором говорила мама, затерялся вместе со всей прошлой жизнью. Он чувствовал себя уязвимым, хотелось обнять себя руками и согнуться. Только Тео не мог позволить этого, поэтому тихонько раскачивался и изнывал, гадая, как облегчить эту боль. — … забирался на стол, как на сцену, и репетировал свою песню. Верещал, как маленькая жизнерадостная птичка! Материнское лицо оживилось, казалось, вспыхнув ещё ярче, как будто память об этом событии осветила её изнутри. Морщинки сочились нежностью. Тео на мгновение забыл о зудящем чувстве тревоги. — А потом, когда всё было готово, занавес поднялся, и мы не увидели ни картонных деревьев, ни бумажного солнышка… Как и не услышали той детской песенки, которую вы репетировали, — довольный смех разбил застоявшийся воздух квартиры, уже подзабывшей чужие голоса. — За ваш хулиганский рэп нас вызывали в школу! Требовали наказать… Тео растянул губы в вымученной улыбке. Он не видел смысла в истории, настолько далёкой, что она казалось эпизодом из ситкома. Не знал, как реагировать на это. Чайник щёлкнул выключателем, Тео встал, чтобы разлить кипяток по чашкам. Голову осаждали путанные мысли, и он не заметил, как дрожали его руки. — Ты всегда так… уверенно прокладывал путь к своей мечте. Всегда знал, чего хочешь от жизни. Это не я вела тебя, а ты меня. Тео замер, не смея обернуться. Он боялся увидеть её лицо. Доброта и участие близких когда-то делали его сильным. А сейчас, как кипяток, подтачивали лёд, которым он отгородился. Никогда прежде она не была так откровенна с ним. Давина была не только матерью, но и другом. Во многом именно она, её вера и поддержка, создали его. Ради её счастливых глаз он делал первые шаги, и именно её лицо было единственным в толпе на первом выступлении. Но ещё никогда она не говорила такого. — Тео. Он заклинал её уйти. Молил про себя, чувствуя, что не в силах сопротивляться. Она не должна узнать о его беде. Иначе это как отрава, погубит её так же, как и его самого. Шелест одежды вплёлся в пульсирующую тишину. На его плечи легли ладони. — Прошу, если от меня что-то зависит, позволь помочь. Ты не один. Резь в груди стала невыносимой. Края чашки, что он сжимал в руке, врезались в кожу. Ладонь горела от нагревшегося фарфора. Эта боль сдерживала ту, другую. Её нельзя было увидеть, но можно было передать. И этого Тео не сделал бы никогда. Как можно заразить горестью родного человека? Нет, скорее, он позволит этой дряни сожрать его заживо. — Тео, пожалуйста… Он резко обернулся и наконец встретился взглядом с матерью. Точно такие же глаза, с одним лишь различием. Он смотрел в своё постаревшее отражение. И он никогда не увидит эту печать на своих собственных веках, не увидит и того, кому они перейдут дальше. У него не будет столько времени… Из материнских рук струилось тепло и проникало глубоко внутрь. Пустота вибрировала от напряжения, готовая сфонтанировать всем тем ужасным, что сдерживала до этой поры… Тут тонкая скорлупка чашки лопнула, и на руку хлынул кипяток. Тео вскрикнул, сгибаясь от нестерпимой боли. В глазах потемнело; перед взором заплясали пятна, как круги на чёрной воде. Он опустился на пол и потянулся к расколотой чашке. Он не мог противостоять матери и оттягивал момент, когда придётся ответить. Цеплялся за эту внезапную вспышку, которая могла помочь и отрезвить. Чашка разломилась на три куска. Теперь ей место только в мусоре. Жаль, с людьми так не поступают. Тогда его близкие уже были бы вне опасности. Рука вопила от боли. Тео глянул на неё, ожидая увидеть красное пятно ожога, и обомлел. Прошлое засосало его в своё гиблое нутро. Не было этих лет, всё было лишь сном. Руку покрывала чёрная слизь. Это произошло лишь вчера. Ещё не успевшая остыть кровь на его руках. Вопли, раздирающие горло. Ночь, жадно пьющая человеческую боль. Он никогда не сбежит от этого. Обломок чашки закачался. Нечто внутри шевельнулось и вытекло наружу. Сердце застучало часто и глухо, как забившийся в норку зверёк. Новорождённый ужас выбрался из своей раковины. И он пришёл за ним. Чёрная паутина расползалась, затекая в трещины и прожилки дерева. Она ползла вперёд, подбираясь всё ближе к застывшему Тео. Он онемел, оглушённый рёвом крови в ушах. Он не может этого видеть! Это обман! Тео вскинул глаза на мать, как на последний якорь, удерживающий реальность. Она не может быть частью такого, стало быть, ничего нет! Давина улыбалась мягко и сочувствующе, будто ничего и не происходило. И на какое-то мгновение, чудовищное в своей лживости, Тео ощутил, как отпустило сердце. Потом родные черты дрогнули. Морщинки зашевелились и поползли по лицу, сворачиваясь в клубок сворой змей. Глазные яблоки вывалились из глазниц, стекая по лицу вслед за искривлёнными в ухмылке губами. Крик застрял в горле. Стены надвигались, грозя раздавить их и смешать в одно. Сам он становился всё меньше, сжавшись на полу, а фигура, вбирающая тьму и багрянец, вырастала всё больше. Восковое пятно лица с пустыми глазницами мрачно ухмылялось из непроницаемого покрывала темноты. Тео не мог пошевельнуться. Хватал воздух ртом, не в силах вдохнуть. Слёзы застилали глаза, но не могли укрыть. Бесформенная фигура протянула к нему расплывшуюся лапу. Он закричал, разрывая этот погребальный покров на части. Тьма впитала его ужас и потянула щупальца вперёд, требуя ещё. Руки увязли в чём-то склизком: мерзость из чашки добралась до него. Опутала запястья и заструилась вверх. Тео дёрнулся, но увяз слишком сильно. Чернота ползла по телу, обвивала конечности, как гигантская змея-убийца, и тянула вниз. Он вцепился в кожу, как сумасшедший раздирая ногтями собственную плоть. С остервенением продирался сквозь боль и смрадный туман — это не его тело, это оковы ловушки! Он сумеет выбраться!.. Хватка внезапно ослабла, стены расступились. Исчезла изувеченная фигура матери. Осталась лишь боль от собственных пальцев и гудящая голова. Тепло дерева под руками сменилось холодом. Тео поднял глаза и увидел ванну. Из крана капало. Поверхность воды дрожала. Фигура внутри была неподвижна. Исхудавшее лицо; под серой кожей проступал остов. Волосы застыли сальной коркой. Тут кран поперхнулся и захрипел. Последние капли вырвались из носика, и следом потекла чёрная жидкость. Лёгкая, как нефтяная плёнка, она поползла к склонившемуся лицу. Голова скользнула по бортику вниз. Тонущий корабль. То, что уже не спасти. Чёрная слизь освободила руки Тео и потекла к ванне, как к магниту. Тонкие струйки затекали в швы между кафелем и спешили к своему источнику. Напор в кране усилился, вода стремительно смешивалась с отравой. Тень ползла к лицу. Голова клонилась всё ниже, а веки даже не трепетали. Он должен что-то сделать, должен помешать… Только Тео не мог заставить себя пошевелиться. Зачарованный бульканьем воды, он пожирал глазами восковое лицо с посиневшими губами, чёрные пузыри на воде… Он наблюдал что-то нереальное. Это было мгновение смерти. Жидкость достигла губ и омыла их, отхватывая кусочек для вечности. Тео накрыла благоговейная пустота. Она искрилась безумием, как водный поток — брызгами. Голова качнулась и стремительно ушла под воду. Тео закричал, ринувшись к бурлящей тьме и… проснулся. Вода захлестнула носоглотку, она уже была внутри него. Он захрипел и инстинктивно свернулся в комок. Всё существо стремилось избавиться от чужеродного внутри. Горло жгло, пока он отплёвывался и приходил в себя. Вода, стекающая по носоглотке, казалась кислотой. Но он был жив. Если только стоило так говорить о разбухшем неповоротливом теле в склизком саркофаге воды. Ни следа кошмара. Вода прозрачная, хоть и с мерзким зеленоватым оттенком в уставшем свете лампочки. Лишь сердце, выстукивающее взволнованную дробь, помнило все детали и, в отличие от Тео, ещё видело их. Он посмотрел на свои руки. Ожога, конечно же, не было. Однако у запястий вырисовывались красные пятна. Тео несколько минут просидел без движения и, наконец, с трудом поднялся. Рывок не прошёл бесследно: закружилась голова. Он схватился за стену, пережидая, пока уймётся свора белых точек, копошащихся перед глазами, и вышел из воды. Одежды не было. Как и полотенец. Когда он успел..? И сколько вообще пролежал здесь? Игнорируя свою тень в зеркале, Тео шагнул наружу. Мир за пределами ванной встретил его недружелюбно. Тео не обратил внимания на дрожь, охватившую тело, и направился на кухню. На столе было две чашки с заплесневелыми остатками чая. Значит не привиделось, Давина и правда приезжала. Но когда?.. И чем это закончилось?.. Время было похоже на перегруженную трассу. Жизни близких — на фуры, мчащие с огромной скоростью. А он сидел на обочине и наблюдал за бешеным ритмом. Пора что-то менять. После очередного провала в памяти он просто не очнётся. Его занесёт в какой-нибудь притон и тогда… Тео замер и крутанулся на месте, как пёс, услышавший что-то, неподвластное человеческому слуху. Некоторое время он прислушивался к чему-то неведомому, а потом нетвёрдой походкой поплёлся вглубь квартиры. Даже попытайся он убить себя вновь, на этот раз осознанно и целенаправленно, всё равно бы не сумел. Ларва не позволила бы. А ларчик просто открывался… Тео прошлёпал босыми ногами, оставляя за собой вереницу мокрых следов. Его кожа заледенела, как и внутри затвердело нечто, что до этого момента было надломлено. Она не сводила его с ума, не думала и подстраивать смерть. Наоборот, оберегала всеми способами. Убила тех ублюдков в подворотне. Спасла от захлёбывания собственной рвотой, когда он превысил дозу. Не дала утонуть в ванне. Хоть душа Тео уже и принадлежала ей, его жизнь отчего-то всё ещё представляла какую-то ценность. Неужели из-за этого мифического знакомца, которого она поджидала? Тео перестал верить в то, что он существует. Очевидно, он ошибался. И этот некто так важен, что Ларва продолжит следить за каждым его шагом, чтобы он дожил до момента встречи. Она отобрала не только душу, но и жизнь. Забрала право решать, с кем быть, когда и где. Когда умирать. Кому умирать! Продавая невидимую часть себя, он и подумать не мог, что это обернётся рабством. А теперь отступать некуда. Контракт не разорвать. В квартире было темно, но Тео шёл по памяти. Обходил углы, сторонился абажуров и дверей. Он знал куда идти, чувствовал это глубоко в животе. Спальню затопил лунный свет. У окна застыла тёмная фигура. Тео без колебаний нырнул в серебряное свечение. Он подошёл бесшумно, но Ларва, конечно же, услышала. Обернулась, окидывая взглядом его нагое тело, и вернулась к созерцанию ночного города. Люди, автомобили, редкие бродячие собаки — всё двигались куда-то и думали, что сами принимают решения. Но она стояла над ними, молча провожая глазами, как бы двигая фигуры на шахматной доске. Она была королевой, а они её пешками. Их жизни принадлежали ей. Она была так близко, что её волосы щекотали ему нос. Желудок совершил привычный кувырок, но отвращение и злость были столь велики, что придавили страх. Она обманула его. Забрала больше, чем договаривались. И заберёт ещё, прежде чем убьёт. Только ей придётся убрать свои загребущие лапы с его права жить или умирать. Это решать только ему. Ларва повернула голову и прищурилась, рассматривая Тео. Он приблизил к ней лицо и прошептал, вложив всю ярость, что всколыхнулась в сердце: — Не смей.