Before I'm dead

Тонкое белое кружево не скрывает блестящих глаз. Они неотрывно следят за Тео. Кончиками пальцев он подхватывает невесомую фату и поднимает вверх. Алые губы, будто пара сочных лепестков на лилейно-белом, улыбаются ему. Сердце дёргается, но он не отводит взгляда. Он обхватывает ладонями лицо и целует. Какая-то часть него призывает запомнить этот миг, ведь это грёза, которой не суждено свершиться. Звонок над головой разбивает видение. Яркий свет прожекторов гаснет. Девушка с лукавой улыбкой освобождается из объятий Тео. Возле монитора, на котором показывают отснятый материал, собирается небольшая толпа. Рабочие начинают сновать из стороны в сторону, меняя освещение для следующей сцены. К Тео подходит гримёрша. Люди как будто нарочно оттесняют его от партнёрши по съёмкам. Он видит её в просвете между другими. Воздушный бутон фрезии, забытый в серой мастерской. Брови нахмурены, внимательный взгляд не отрывается от кипы листов, где видео разбито на кадры. — Вот здесь, видишь? Ты поднимаешь взгляд и… Она быстро кивает и отходит, пропуская на своё место кого-то из техперсонала. Уже направляется к отметке, где закончили снимать, но замирает, встретившись взглядом с Тео. Задумчиво приглаживает пышную чёлку и отворачивается. Её тут же перехватывает костюмер. Кисточка прохаживается по влажному лицу, частички пудры летят в разные стороны. Тео чувствует, как ворочается в груди комок раздражения. Он не представляет, почему так зациклился на Кимберли Маррен. Она была мила. И так ощутимо сдержанна с ним. Насторожена. Неужели она могла что-то почувствовать?.. Обычно интуиция отказывала людям, не будь угрозой сама Ларва. В любом случае, это к лучшему. Становилось гадко от мысли, что эта грязь коснётся её. Девушка-гримёр убрала кисточки в сторону и критично оглядела отутюженную рубашку Тео. Он следил за ней краем глаза. Волноваться пока было не о чем: у него в запасе ещё было часа четыре. Что будет после, он старался не думать. Тур разворачивался как необъятное полотно. Концертные даты заполняли графы расписания, заявки на интервью приходили со всех уголков мира. Впереди маячили съёмки очередного клипа. Тео хотелось, чтобы всё скорее закончилось. Когда он лежал в беспамятстве на полу, когда неверной рукой писал на обёртках из-под еды, им руководил инстинкт выживания. Он не задумывался о том, что все эти слова получат огласку и такое чудовищное продолжение. Они не должны были быть услышаны. Не только потому, что несли в себе зерно правды о Ларве. Ещё они впечатывали в умы и время то, что Тео сам хотел бы забыть. Сойдя с трапа в Испании, он не сомневался в том, что к вечеру Ларва объявится и здесь. Она следовала за ним по пятам, расстояние не было для неё помехой. Однако, она не появилась ни в первую ночь, ни в последующие, и вскоре Тео ощутил тревожный привкус свободы. Некая видимость равновесия вернулась в его жизнь, и ему хотелось закрепить победу. Нанести ещё один утверждающий удар. Поэтому доза таблеток стала ещё меньше. Тео отрезал себе путь к отступлению, твёрдо решив избавиться от яда. И он пожалел об этом уже через сутки. Не получив привычной порции, его тело из союзника молниеносно превратилось во врага. Судорога вгрызлась в конечности и выкручивала мышцы, пока он не сдался. Мигрень ударила так, что пришлось остаться в номере на весь день. Последние недели, отмеченные достаточно хорошим самочувствием, стали таять в его памяти. Их попросту не было. Вот он мокрый от пота вновь скрючился на полу туалета. Руки, обхватившие унитаз, трясутся мелкой дрожью, во рту не проходящая горечь. Его глупая самоуверенность швырнула его обратно во тьму. Когда звучит сигнал, оповещающий о начале съёмки, Ким материализуется рядом. Она ныряет в свою роль также грациозно, как сторонится его за пределами кадра. Пожалуй, лишь в глазах остаётся что-то такое, что не дает ему забыться. Она не слепа в отличие от остальных. Тео уже научился понимать, что люди зачастую сами отгораживаются, не хотят видеть рядом беду. Лелеют свой маленький закрытый мирок, не допуская в него плохое. Эгоизм? Инстинкт самосохранения?.. Ким не могла не заметить, как Тео становится хуже. Раздавленный ломкой, он проглотил остаток таблеток, который намеревался растянуть до конца поездки. Ему стало лучше на столько, чтобы приехать на съёмки. Однако, он ясно сознавал, что это временная мера. Перед глазами маячит стройное юное тело в полупрозрачной пелене кружев, в динамиках в сотый раз гремит Blind. Кимберли сидит на нём верхом, выгнувшись в воображаемом порыве. Вместо того, чтобы наслаждаться моментом, Тео думает лишь о дозе. Это зудящая язва в его голове, она управляет им. Нужно найти дозу, нужно срочно найти дозу, или… Он мог представить это так явственно: кислота, разливающаяся по телу, сотни болезненных уколов в мышцах и костях… Тут Ким вонзает в его дрожащее тело стрелу, и Тео вздрагивает всем телом, возвращаясь к ней. По бедру течёт краска из наконечника. Девушка пристально смотрит в его невидящие глаза. Потом отбрасывает реквизит в сторону и ложится на него. Её горячее тело вытягивается поверх его больного. Губы соприкасаются. А команды «Стоп!» всё нет. Камера пишет. А она действительно целует, по-настоящему, не притворяясь, прямо на глазах у всех. Что она вытворяет?.. Она словно вбирает его дрожь. Между их телами пот, кроваво-красный краситель и непонятное чувство, которое нельзя назвать желанием. Колеблясь, он принимает это. Он не верит ни в неё, ни в спасение, но никакого выбора нет. Другое существо предлагает тепло, и он не в силах отказаться. Тео не знал, зачем пошёл за Ким. Почему позволил ей отвести себя в гримёрку после конца съёмок. Сознание уже тонуло в тумане, тело смаковало послевкусие боли, которое осталось в крови. В ней была какая-то обезоруживающая уверенность. В том, как она взяла его за руку и притянула к себе. Как надела на него сначала рубашку, потом пиджак. Тут же сняла свой подвенечный наряд и облачилась в уличную одежду. Толкнула дверь — замок был даже не заперт — и повела Тео за собой. Он не спрашивал, и она молчала. Со стороны казалось, что они оба знают, чего хотят. Только вряд ли кто-то из них мог сказать даже самому себе, чем закончится этот вечер. Тео начал воспринимать людей как единую массу. В данный момент она исторгала радость и возбуждение. Его же тянуло исторгнуть желчь и остатки простого обеда. Отпущенное время подходило к концу. В клубах всегда найдётся тот, кто приторговывает таблетками. Нужно только найти, и всё позади… Стрёкотание голосов на чужом языке гремело в голове всё оглушительнее, вышибая последние мысли. Тео с трудом осознавал, что куда-то идёт, а ладонь в его руке становилась чем-то чужеродным и неправильным. Он вырвался из хватки Ким и отпрянул, будто тонкая белая ручка была омерзительным гадом, ползущим вверх по предплечью. Толпа тут же отрезала их друг от друга, и течение растащило в стороны. Грохот музыки становился тише, а удары о его тело мягче. Тео прошиб холодный пот, а в следующее мгновение позвоночник пронзила боль. В судорогах он повалился назад. Волны расступились, пропуская покорное тело. Сознание горело как объятый пламенем осколок, рассекающий тьму космоса. Тео терял себя в сотнях частиц, разлетающихся в стороны. Движение Вселенной замедлялось. Замирали волны, на которых покачивалось его тело. Так замирает темнота, выискивая чужака, бродящего под её покровом. Того, кто мог достать спички и высечь искру… Он не хотел существовать. Ужаться бы до крупицы — такой маленькой, что в ней не уместилась бы память — и затеряться в темноте. Тео. Его искрой стала Ким. Они выпьют тебя до дна. Когда Тео открыл глаза, не ушла ни тьма, ни влага между пальцев, ни бестелесный голос. Он стал частью кошмара? Или тот стал его жизнью?.. Вверху мерцали всплески света, как проблески в грозовых тучах, и Тео не мог отвести от них взгляда. — Тео! Ким тоже не исчезла. Она обхватила его голову, вглядываясь в побелевшее лицо. К местам, которых она касалась, возвращалась чувствительность. А с нею и боль. Может, если бы она об этом знала, то оставила бы его в покое. Но её руки не прекращали. Дотрагивались до шеи, искали нить пульса. Расстёгивали ворот рубашки. Запястья, лоб, живот… В каждом месте вспыхивали болезненные очаги, уходящие в кости. В его замутнённом сознании вскоре болью была уже она. А мольба вытеснялась из сердца ненавистью. — Сейчас, — шептала Ким, не отпуская его рук. В её зубах мелькнул маленький продолговатый предмет, предплечье внезапно онемело. И всё остановилось, застыв в тягучем воздухе. А потом возобновило ход. Темнота зашевелилась. Поток хлынул из ниоткуда, затапливая глазницы, заполоняя внутренности. Бархатные волны накатывали со всех сторон, оглаживая вспыхнувшую кожу. Вдруг он почувствовал Ким. Всю, от макушки до самых пят. Горячее межножье у его бёдер, тёплые руки, растирающие его тело. С каждым её движением скорость волн увеличивалась, они вращались всё быстрее, закручивались в воронку. И там тонул жар, небезразличные руки и тонкий колпачок от шприца, выпавший из красных губ. Испытывал ли он когда-то облегчение? Радость? Эйфорию? Если то, что обрушилось на него сейчас, было именно ими, первородными, неразбавленными, то он не знал этих чувств прежде. Мир сделал последний головокружительный оборот и застыл в невесомости. Это не Ким поддерживала Тео. Скорее она держалась за него. Дрожь в теле больше не была частью недуга, это была незамутнённая ничем радость. Она трясла его за плечи, словно говорила: «Ты понимаешь? Понимаешь?». И он понимал. Впервые в жизни он осознавал себя и окружающее верно, не продираясь через страх и сомнения. Он был свободен. Тео оттолкнул Кимберли в сторону. Её касание было невыносимо. В памяти она была связана с чем-то мерзким, к чему не хотелось иметь отношения. Не здесь, не в этой версии реальности. Она принадлежит только ему. Тео рассмеялся. От вибрирующего звука в глотке стало тепло, как после глотка спиртного. Он вскочил на ноги, оставляя позади лежащий в чёрном беспамятстве силуэт мужчины и фигуру, склонившуюся над ним со шприцем в зубах. Его качало из стороны в сторону, но это не имело значения, ведь самое главное уже было излечено. Самое тонкое и хрупкое… Он держал это в своих руках. Люди вокруг будто бы слышали его. Не ту бессмыслицу, что громыхала в динамиках, а то, что пульсировало внутри Тео. Складывалось из звуков сердцебиения, движения крови и обновления клеток. Они слышали это, и их тела откликались на сигнал. Он смотрел на них издалека, не в силах примкнуть к всеобщему веселью. Если бы и для него все было так просто. Если бы кто-то нашёптывал правильные действия на ухо. Если бы… Тео хотелось отпить их беспечности как напитка, прямо из горлышка бутылки. Что они сделали, чтобы заслужить право на бездумность? Кто отмерил им столько лёгкости? Тео почти уверовал в то, что они отобрали это у него. Убогие ничтожества. В какой момент суть жара стала меняться, Тео не представлял. Знал лишь, что полыхает от злобы. Ни к кому конкретному, одновременно ко всем. Хотелось удавить их в этом зареве, собственными руками погрузить под полыхающую огнём поверхность. Пусть опалить руки, навредить себе, но убедиться, что растворил и их. Заплатить любую цену, только избавиться от ненавистного. Тео вцепился в голову, пальцы заскребли по влажной коже, за которой бушевал пожар. Его померкший рассудок слышал рёв нечеловеческой силы, призывающий скинуть постылые оковы. И он впустил его в себя, позволяя инстинктам взять вверх. А они рычали лишь одно. Убей! Задыхающийся от злости мирок разрезал крик. Топкая ненависть хлынула через край. Она накрыла людей, накрыла их радость. Не обошла стороной и Тео, топящего кулаки в куче окровавленной плоти. Она ещё имела черты человека и пыталась сопротивляться. Глухие толчки, онемевший от ударов живот и лопнувшая на кулаках кожа — Тео едва ли ощущал это. Свежая боль не ослабила его. Наоборот, лишь подстегнула. Кровь на его обновлённом теле, своя и чужая, была благословением нового мира. Он принимал Тео и его подношение. И требовал завершить обряд. Пока враг не упадёт на колени, пока не сдастся. И даже после — пока не будет стёрт, размазан по земле. Противником был всего один человек, но в сознании Тео это было нечто большее — всё, что было против него и стремилось его уничтожить. Так вот он нападёт первым и будет безжалостен. Онемение спало слишком поздно. Первобытность этой ярости оглушила всех, кто стал её свидетелем. Когда Тео оттащили от поверженного тела, оно уже билось в конвульсиях. Сам он был в состоянии кататонии. В гвалте шока и беспомощности, кто-то сумел вызвать скорую и полицию. Когда они приехали на место, ни виновника произошедшего, ни блондинки, крутившейся возле него, уже не было. Гримёрша цокает языком, глядя на изувеченное лицо. Её касания невесомые, она боится причинить боль. Она и не догадывается, что её подопечный дышит этой болью. Взгляд Тео как и сутки назад направлен на партнёршу по съёмкам. Правда теперь видит лишь один глаз, а на другом швы, пластырь и ужасающего вида гематома. В отличие от своего вчерашнего соперника, он хотя бы может ходить и говорить. Только вряд ли ему этого хочется, впрочем, как и существовать. Он смотрим на Ким, силясь уловить разгадку. Что-то, что помогло бы понять — настоящая ли она или же очередной урок от Ларвы. Воспоминания не могут помочь ему в этом. Всё, что осталось в голове на утро, это сумбур из криков, боли и злорадства. А ещё её ярко-красные губы. И лицо, исказившееся в зверском оскале. Что из этого было правдой?.. Тео хочется справиться о состоянии человека, которого он избил. Только ему слишком страшно. Слово, к которому он боится прикоснуться даже в мыслях, это «убийца». Сколько было от него в том, вчерашнем Тео?.. Неужели вся та ярость принадлежала ему? Неужели она всё ещё глубоко внутри, ждёт, когда он сломается? Или же виной то вещество, которое вколола Ким? Узнает ли он когда-нибудь ответы на эти вопросы?.. Затенённая часовня, жар десятков свеч у алтаря. Слабый свет танцует на неподвижном лице Ким. Она замахивается стрелой, изображая то, как вонзает её в себя и тут же, не позволяя разорвать сцену, падает назад. Команда застывает в тихом ужасе: на каменном полу нет матраса. Эпизод с падением планировали снимать позже. Кимберли как ни в чём не бывало поднимается и садится. Впервые за день смотрит прямо на Тео. Она улыбается. Её взгляд понятен только ему. Камера продолжает снимать, а он как загипнотизированный идёт по проходу к ней. Он не знает, что запечатлеет плёнка, но в его голове в этот момент только одна мысль: чудовища есть и среди людей.