Before I'm dead

Тео осунулся. Усталость, которую раньше было легко скрыть свежим костюмом и бритьём, теперь не получалось завуалировать привычными средствами. Он списывал её на многочисленные вечеринки и показы. Фотографы светской хроники, снимающие его чуть ли не каждый вечер в новомодном местечке, были тому лучшим подтверждением. По крайней мере, никто не узнает правду. Ларва тоже изменилась, только наоборот. Она начала излучать неведомую ранее силу. В каждом изгибе и движении сквозила энергия. Словно он разрушил заклятие и позволил джинну вырваться на свободу. Какие бы оковы не связывали её прежде, отныне их не существовало. Чем больше слабел и загибался Тео, тем пышнее расцветала Ларва. Теперь её прежний облик навевал мысли о ссохшемся вампире. И он ежедневно отдавал ей себя. Треки, появившиеся на свет в безумной горячке, звенели от боли. Тео вслушивался в них, пытаясь отыскать родство с собой, со своими мыслями и чувствами, и не мог. Это был абсолют, нечто настолько концентрированно тёмное, в чём он не мог разглядеть себя. Нормального, здравствующего себя. Эдакое эхо из ада, в котором он совсем недавно побывал. Сочетания звуков, складывающиеся в мелодии, вызывали у него дрожь и слабый отзвук той дурноты, как будто произносилось губительное для Тео заклинание. Когда Ларва вернула ему голос и исчезла, он испытывал страх. Сейчас это переросло в ужас. Казалось, нутро онемело, замерло, как при вдохе. А долгожданного выдоха все не было. Тео ожидал последнего удара, хотя интуитивно понимал, что кошмар не закончится так просто. Он начал отдаляться от родных и близких. Потихоньку отсекал от себя людей. Сочинял рассказы о поездках, врал о тяжелой записи альбома, игнорировал звонки и приглашения. Для каждого человека находилась своя правдоподобная история. Лишь с Адамом всё было иначе. Хатчкрафт не знал как оградить его от себя. Да и не мог найти в себе сил. Они вместе приступили к работе над «Изгнанием», проводя на пару много часов подряд в студии. Иногда к ним присоединялся Йонас Куант. Он критично вслушивался в готовый материал и время от времени подталкивал музыкантов в нужную сторону. Добавлял детали: много маленьких мелодий-контрапунктов, гармоний, синтезаторов, играющих как бы издалека. Это придало музыке глубину и завершённость. Теперь это был не просто эмоциональный хаос, а тщательно сдерижированный взрыв чувств. Мог ли Тео представить, что какофония, сводившая его с ума на полу собственного дома, когда-нибудь превратится в такое совершенство?.. Пугающее, завораживающее… и идеальное. Адам, как и прежде, вкладывал всего себя в их работу. Его музыка не стала хуже, наоборот, начала меняться. Совершенствоваться в абсолютно неожиданном ключе, будто Эмили вдохнула в него что-то новое. Тео свято верил в короткие влюбленности, окрыляющие на день-другой, пока не будет готова новая песня. Он был уверен, что с появлением постоянной возлюбленной, музыка так или иначе вскоре начнет страдать, когда девушка потянет эмоции на себя. Оказалось, это было не так. Восторженности и любви Андерсона с лихвой хватало и на то, и на другое. Его материал в корне отличался от того, что привнёс Хатчкрафт. Вдумчивые и лиричные треки Адама были как противовес горестным гимнам Тео. Второй альбом шёл по стопам первого, становясь совершенным слиянием их сущностей. Как если бы они стали одним человеком. Иногда Тео действительно желал этого. Прекратить существование. Раствориться в чужом сознании.

***

Одиночество сводило с ума. Хатчкрафт, привыкший к огромному потоку информации и людей, чувствовал себя увядающим растением, которому перекрыли доступ к живительной влаге. Он цеплялся за мгновения, разделённые с Адамом. Наверное, только они ещё держали его на плаву. Тео страшился возможной оговорки – одно нечаянное слово могло выдать его с головой. Андерсон был достаточно умён, чтобы распутать по нитке весь клубок лжи, что Хатчкрафт свил за прошедшие недели. Его ужасала одна лишь мысль о том, что Адам увидит Ларву. Или ещё хуже: столкнётся с ней лицом к лицу. Что делать в таком случае? За шиворот тащить его прочь под насмешливый взгляд этой чёртовой девицы?.. Хотя какой смысл тревожиться за случайности, когда собственный язык или жадный взгляд могут предать? Тео и сам начал замечать это за собой. Что уж говорить об Адаме. Он наверняка почувствовал перемену в напарнике. Тео засыпал друга вопросами, ловил каждое слово. Отпускал нечто внутри себя – холодное и вязкое - сковывающее его каждый день, и на несколько часов позволял себе стать прежним, беззаботным и болтливым. Мечтателем. Как будто у него ещё было будущее. Тео наслаждался близостью Адама так, как никогда прежде. Дышал полной грудью, на несколько часов освобождённый от страха. Он не торопился покидать студию, в то время как даже усидчивый Андерсон не оставался допоздна. Теперь, помимо музыки, у него были и другие дела. Сердце Хатчкрафта изводила тоска о тех месяцах, когда у них не было ничего и никого кроме друг друга. Маленькая комната с минимальным набором техники; два кресла, в которых они сидели, ожидая спасительной идеи, вытащившей бы их из тёмного подвала. Из мрака. Тео ревновал. Адам больше не принадлежал всецело их детищу. Не принадлежал лишь ему. Подружка на ночь никогда бы не встала между ними, а вот любимая женщина... Он был искренне счастлив за друга, рад за девушку, с которой подружился в долгом турне. А ещё встревожен, в чём отказывался признаться даже себе.