Кэролайн, здравствуй

      «Кэролайн, здравствуй.       Ты прости меня за моё пьянство. Просто это единственное, что спасает от саднящей боли, где-то в районе сердца. Представляешь, мне всю жизнь твердили, что я бессердечный, безжалостный, великий и ужасный, а в итоге что? Пишу письма в стол смазливой блондинке, которые никогда не дойдут до адресата и постоянно извиняюсь, что не вынимаю бутылку из рук.        Мне стыдно лишь в момент, когда кондиция доходит до уровня «люблю всех, хочу болтать», и тогда сажусь, беру пергамент и пишу. Сегодня обнаружил в номере чернильницу, я скучал по живым письмам без права на ошибку, вывожу каждую букву и хочу, чтобы ты увидела это письмо, заберу его в Вирджинию, положу в твой почтовый ящик, закрою гештальт и уеду на край света.       Сейчас я где-то в Луизиане, недалеко от дома, но вот уже неделю не выхожу из номера, закидываюсь тяжелыми антибиотиками/обезболивающими/тем, что удалось достать разрешёнными способами, запивая их не менее лёгким алкоголем и жду момента, когда потолок превратится в проекцию фильма из головы. Думаю, тебе не нужно говорить, кто главные герои — очевидно.        В моём подсознании мы счастливы, валяемся где-то в поле на ярко-зеленой траве, смотрим друг другу в глаза, ты слушаешь пение птиц и стрекотание кузнечиков, а для меня лучше любой песни твоё ровное дыхание. И биение сердца, ритм которого я выучил наизусть и забыл как бьётся собственное. Мой фильм обходит стороной весь негатив, в нём только светлое и тёплое: ты и ты. И ещё немного ты. Учу тебя рисовать, краски въедаются в твою кожу, морщишь нос от того, что ничего не получается, но снова берёшься за кисть. В этом вся ты: упорная, упрямая и добиваешься желаемого. А потом тебя рисую я, но в жизни ты всё равно красивее, краски не передают.        Кэролайн, а ты по-прежнему такая застенчивая?»       Гибрид безбожно пьёт и пытается пережить ситуацию всем человеческим нутром: напивается до беспамятства, глотает горсти таблеток, которые могли бы решить мирские проблемы одним лишь беспробудным сном. И порой это помогает, подсознание под препаратами выдает неплохую картинку того, что могло бы быть, если бы не. Ради этих моментов он существует, планируя дальнейшие действия вне путешествия по штатам.       Путешествия нравятся Клаусу, даже по не очень далёким местам, но не менее живописным. Ещё бы делить впечатления от увиденного с кем-то. Хотя бы полчаса на разговор с нужным человеком для обмена впечатлениями — ему хватило бы. Письма — аналог разговоров, он также делится прожитыми эмоциями, только вот на бумаге, а не как хотелось — вживую. Зато пергамент не предаст, он впитает в себя, как губка твои чувства, переживания и не осудит в ответ, правда и не посмеётся с забавной истории, но всё же. Определённо, аналоги. Но живьём лучше.       Герой не своего романа переворачивается на другой бок, сминая под собой шёлковое постельное белье, закрывает глаза и, приложив подушку к лицу, громко и протяжно кричит. А подушка служит шумоподавлением, дабы не сбежались горничные, хотя они в любом случае скоро придут на запах. Душ в рационе Майклсона отсутствовал уже неделю, также как и уборка, поэтому скопившиеся бутылки никто не убирал, вещи и постельное не стиралось, отчего провонялось потом и пылью.       Ему не до этого.       Ему больно.       Но он справится и никто не узнает о его мимолетных слабостях. Кроме клочков пергамента с «Кэролайн, здравствуй».