Место рядом

***

Не криви улыбку, руки теребя, — Я люблю другую, только не тебя. Ты сама ведь знаешь, знаешь хорошо — Не тебя я вижу, не к тебе пришел. Проходил я мимо, сердцу все равно — Просто захотелось заглянуть в окно. Сергей Александрович Есенин

      Как только Шура уходит в туалет, Васильев подсаживается к Лёве поближе. Так незаметно и естественно, будто он, Васильев, всё это время был прям близко-близко, а Шура находился где-то далеко-далеко.       Лёва не отталкивает и, кажется, сам не замечает изменений. Его мысли явно не здесь, не в этом баре, не рядом с Васильевым. Вполне возможно, что ментально Лёва ушёл вместе с Шурой или остался в гримёрке, или где-то. Точно место непонятно, но ясно лишь одно — Васильеву там нет места.       Взгляд Лёвы туманный, непонятный, его сможет разобрать лишь один Саша. К сожалению Васильева, этим Сашей является не он. Сколько бы попыток понять и разобрать Бортника он бы не предпринял, всё раз за разом оборачивается крахом. Порой кажется, будто Лёва становится ясным, но буквально через секунду он говорит или делает нечто такое, что обескураживает и вводит в ступор. Эдакий человек-сюрприз, закрытая книга, чьи строчки хочется читать до посинения. Пока кровь не польётся из глаз, или исчезнет способность видеть.       — Ты сегодня пел тише обычного. Что-то случилось? — Васильев поднимает бровь и по-хозяйски закидывает руку на чужое плечо.       Лёва будто бы просыпается ото сна и смотрит на Васильева, как на незнакомца, однако вскоре смягчается. На губах расползается улыбка, а взгляд становится более «лёгким», но ничуть не разборчивым.       Васильеву интересно, что так сильно увлекает Лёву, раз он впадает в своеобразные трансы и перестаёт реагировать на внешний мир. Какие же иные измерения ему, Лёве, чудятся? Или же он просто мечтает о тёплом доме и одиночестве? Или жаждет вернуться в один номер с Шурой Уманом?       Гадать можно вечно, но к правде приблизиться Васильев никогда не сможет. Он не тот Саша, которому открыты все тайны Лёвы. Тот держит в себе самое интересное, позволяя приблизится немногим. В их число Васильев не входит, как бы он не хотел обратного, как бы он не отрицал очевидное, как бы не пытался вести себя, как самый близкий человек для Лёвы. Подобное поведение никогда не изменит реальность, не поможет воплотить мечту в жизнь хотя бы на мгновение. Васильев выглядит по-настоящему глупо и просто по-дурацки, особенно на фоне Шуры Умана, которому дозволено так много, преступно много, рядом с Лёвой.       — Всё хорошо, просто не хотел голос сорвать, — отмахивается Лёва. Лениво обхватив стакан с ледяным пивом.       Васильев внимательно смотрит, как Лёва делает несколько глотков. Тот пьёт так аппетитно, что отвести взгляд невозможно. Конечно, как тут можно глядеть на что-то другое, когда капли пива стекают по подбородку Лёвы. Он сейчас напоминает персонажа рекламы какого-то освежающего напитка. Если бы такой видео-ролик крутили по телевизору — Васильев бы смотрел его только ради этой рекламы, а не каких-то передач. Да он готов прямо сейчас записать на видео то, как Лёва пьёт, чтобы потом сутками напролёт пересматривать и наслаждаться.       Мысли походят на те, что были в далёкой юности, во времена первой любви, когда в голову бил максимализм. Сейчас Васильев отошёл от возраста «я не такой как все, я уникальный и чувства мои неповторимые». Однако сейчас он ощущает себя так, словно его мозг резко омолодился. Иначе не выходит объяснить столь резкий прилив чувств, таких одержимых и восходящих в абсолют.       Лёва ставит стакан обратно на стол и косится в сторону двери уборной. Настроение Васильева тут же портится. Он поджимает губы, стараясь не поморщиться и сохранить улыбку. Держать её особенно тяжело, когда понимаешь, что обожаемому тобой человеку скучно рядом с тобой.       — Ты уверен? Может простыл? — Не унимается Васильев, искренне надеющийся, что его тёзка не вернётся примерно никогда.       Резкий уход Шуры — одна из главных и желанных фантазий Васильева. Он представляет, как его тёзка уйдёт из группы со скандалом, в пух и прах морально сломав Лёву. Тогда тот останется один, и Васильев сможет ему помочь, и сам станет нужным. Шура Уман же будет навсегда забыт, как кошмарный сон, неудачно написанный стих, порванная струна, бывший одноклассник.       — Уверен, — Лёва лениво переводит взгляд с двери на собеседника, чьё тело напряжено, а губы сжаты в тонкую полоску.       Васильев фактически заставляет себя улыбнуться. Он старается выглядеть расслабленным и счастливым, словно ему хочется находиться здесь. Нет, сидеть рядом с Лёвой прекрасно, но только когда тот один, без Шуры Умана. Тот, как назло, всегда близко. Его компания душит Васильева, заставляя сгорать от беспомощной тихой ревности. На неё нет никакого права, учитывая, что для Лёвы Васильев — просто хороший друг или даже приятный знакомый, но не некто по-настоящему близкий.       — Ты сам в порядке? — Лёва смотрит прямо в душу. — Выглядишь ужасно. Что-то уже случилось?       Васильев поджимает губы, чтобы не ответить правду. Так хочется схватить Лёву за плечи, сжать со всей силы и признаться во всём. Вот просто вывалить весь тот груз, что мешает жить и получить хоть какую-то ответную реакцию. Желательно, конечно, чтобы она не была негативной, чтобы Лёва улыбнулся и вынырнул из своего далёкого мира, чтобы ответил взаимностью и чтобы послал Шуру Умана. Подобный вариант развития событий греет душу, заставляет улыбаться и рвёт душу на куски. Конечно, Лёва никогда не сделает ничего из того, что так хочет Васильев.       — Я в порядке, — улыбается он и позволяет себе чуть теснее прижать собеседника, который ничуть не сопротивляется.       Тот рассеянно пожимает плечами, а Васильев прикрывает глазами и проваливается в свой мир, где он, Васильев, сейчас сидит наедине Лёвы, и никакого Шуры Умана рядом нет. Он не мешает своими разговорами ловить взгляд Лёвы, слушать его и просто наслаждаться его компанией.       Лёва как-то оживляется, и Васильев с большой неохотой открывает глаза и видит подходящего Шуру Умана. Того нельзя назвать ужасным человеком, но ненависть он вызывает. Васильев беспомощно злится на то, что Лёва доверяет и открывается только одному Саше, своему другу детства, а не самому Васильеву, новому знакомому, который так упорно навязывает своё общество и так нагло старается проникнуть в мирок, где для третьего нет места.

***