总有一天; a place to hide (can’t find one near)

      В первый раз, когда Вэй Ин опрокинулся назад из офисного кресла — такого, что вращалось, с пятиконечными ножками в виде морской звезды на колёсиках, — он ударился головой о книжный шкаф, и потребовалось наложить семь швов, чтобы зашить рану на коже головы. Ему было пять.              Если хорошенько поискать, на затылке, где волосы самые густые и тёмные, он всё ещё может нащупать шрам, едва ощущаемый и жёсткий, словно старая резинка. Волосы так и не растут над рубцовой тканью. Он не может найти его, только если не ищет, а он, как правило, этого не делает. Время от времени, когда он моет голову, Вэй Ин находит шрам и на десять минут забывается в кипятке, пробегая пальцами по обнажённой коже. Неспособный игнорировать это необъяснимое, навязчивое желание сорвать корки до того, как они заживут, просто чтобы увидеть кровоточащую розовую кожу под ними.       Большая часть той ночи теперь как в тумане: хриплый выдох, вырвавшийся из его же горла, когда голова ударилась о край книжного шкафа, глухой звук падения маленького тельца, тупая пульсация боли, поток крови, ручьём стекающий по шее. Тихий голос а-цзе заполнил коридор, как сладкий, еле уловимый запах новогоднего печенья и перебродившей рисовой каши, зовущий: «А-Ин? А-Ин, это ты?», пока она не нашла его и её голос не превратился в рваный, полный ужаса крик: «А-Ин!».              Тётя Юй была разочарована. Не из-за хаоса и даже не из-за того, что пришлось везти его в отделение неотложной помощи.              — Ты мог бы избавить нас от лишних хлопот и просто не просыпаться, — вздохнула она с тем же отвращением, с каким человек отдирает жвачку или кусочки раздавленной улитки с подошвы обуви. В её машине пахло ежевичным мылом для рук. Вэй Ин ненавидит ежевику.              Он видел, как дядя Цзян постоянно делает это, даже не колеблясь. Почти каждую ночь он засиживался допоздна на телефонных конференциях, долго-долго после того, как Вэй Ин, Цзян Чэн и Цзян Яньли должны были спать. Вэй Ин никогда не мог уснуть так же, как Цзян Чэн, сколько себя помнил — поначалу он всегда боялся, что родители придут ночью, а его не будет рядом, чтобы встретить их, и обнять, и сказать: «Наконец-то, папа, мама, вы вернулись за мной!».              Свет лампы всегда струился слабыми густыми полосами сквозь щель между полом и дверью, освещая золотистым светом коридор почти до самой кухни. В некоторые ночи дверь была приотворена, и дядя Цзян вносил с балкона облачко запаха сигарет в середине перекура, когда он снова был нужен боссу у телефона. Вэй Ин не должен был не спать, но он вставал за водой, шёл в ванную и видел дядю Цзян, закинувшего ноги на стол, прижимающего проводной телефон к уху — сливово-фиолетовому от усталости, — откинувшись на стуле назад. Иногда он держал в руках пачку кристально-белой бумаги, заполненную чередой цифр.              Как ни странно, он находит его сейчас, даже не всматриваясь, шрам и все воспоминания о нём — маленький белый парусник на чёрной воде. Проводит по нему большим пальцем. Когда он это делает, волосы зачёсываются. Дно ванны отчасти мокрое и заляпанное остатками геля для душа, просачивающихся через заднюю часть его брюк, и длинные волосы, жёсткие волосы, слишком густые, чтобы это были волосы а-цзе, — скорее всего, Цзян Чэна, — прилипли к бортику ванны, словно след от граффити. Он подносит к нему носок, и они слетают на жёсткий нескользящий коврик. Тёмная прядь волос на старой, плотно-розовой резине.              И всё-таки мгновение между краем и действием — тот горячий, напряжённый промежуток между ними, который объединяет в себе анатомическое мёртвое пространство, где он знал, что иначе оно не могло закончиться, — единственная часть ночи, которую он помнит с предельной чёткостью. Это длилось лишь долю секунды, даже меньше, но оно выделяется, словно металлическое остриё на маслянистом асфальте той ночи.       Вэй Ин не знает, как оказался в этой ванне. Он знает, но не знает. День пролетал вокруг него, как холодная, лишённая вкуса каша времени, медленно расходясь там, куда он направлялся. Где должны были стремительно проноситься мысли, голова казалась огромной чёрной дырой. Он боялся дотрагиваться до своего же лица из опасений, что рука сквозь неё провалится: там ничего не было, ничегошеньки, кроме зияющей, зловещей бесконечности.              Вот в чём они, эти брошюры и плакаты, ошибаются. Всегда оранжевые и сине-зелёные информационные табло, иногда пурпурные, почти аляповатые и хэллоуинские. Не то чтобы он когда-либо обдумывал это, планировал, как планирует свой график, чтобы не пропустить работу, потому что в последнее время, кажется, ни один будильник его не будит: Надеюсь, я сегодня умру. Раз или два в студенческие годы он заходил в комитет по здравоохранению в кампусе и возвращался оттуда с визиткой, жизнеутверждающей и свежей, как весенний лист, выпрыгивающий из его ладони. будто долька грейпфрута. Не молчите о своей проблеме, если вам плохо, — говорилось в ней. — Знаете ли вы? После автомобильных аварий одной из основных причин смерти взрослых в возрасте от 18 до 34 лет является…       Никто не садится во вращающееся кресло и не опрокидывается назад, потому что ему так хочется. Вэй Ин не хотел и до сих пор не хочет. Но, едва это происходит, вы не можете остановиться. Ваша голова ударится о книжный шкаф, пойдёт кровь, и, если вам повезёт, вас кто-то найдёт. («Если хочешь умереть, сделай это правильно. Ты ведь этого хотел?» — ежевика, выхлопные газы транспорта, в голове — шум. «Неблагодарный деньгосос. А-Ли, не дай ему залить кровью сидения»).       Это не так. Это смешная разница. Он не хочет умирать. Просто не хочет жить.              Солнечные лучи пробиваются в закалённые стёкла окон и вспышками отражаются от краёв зеркала ванной комнаты, шкафчика для лекарства, оседает аккуратными оранжевыми квадратами на внутренней стороне двери. Вэй Ин наблюдает, как солнце скользит по древесине, делая её коричнево-красноватой.       Снаружи тихо закрывается дверь.              — А-Ин, я ухожу, — оповещает Цзян Яньли, и матовое стекло превращает её очертания в слабый, шероховатый мазок кондитерской глазури по ту сторону двери. Сегодня у неё свидание с Цзинь Цзысюанем. — Я оставила для тебя в холодильнике нарезанную свинину с чесночным соусом. А-Чэн сказал, что сегодня вечером поужинает где-нибудь с сяо Саном.       — Спасибо, а-цзе, — благодарит он. — Ты вернёшься сегодня домой?              — А-Ин!              — Я шучу, шучу! — смех разносится звоном в крошечной ванной. — Пусть он закажет тебе что-нибудь хорошее, или я с ним серьёзно поговорю.       — Перестань.              — Хорошо-хорошо. Перестаю, честное слово.              — Тогда я ухожу с…       — Цзе.       — Что?              — Осторожнее.              — Ой, я знаю, — нараспев говорит сестра. Затем, быстро цокнув каблуками, она закрывает входную дверь.       Вэй Ин опять садится. На краешке ванны балансируют его участники свидания на вечер: многоцветный ряд бутылочек и ёмкостей, три из них, собрались в небольшую группу поддержки: О, ты тоже здесь, чтобы помочь ему уснуть? Он поднимает взгляд на карниз, удерживающий шторку для душа на месте, на свободно свисающие с него крючки. Один из них перевешивается на одну сторону, с двадцатью четырьмя зажимами, собравшимися на круглой раме, с весом, по всей видимости, всех имеющихся у Цзян Яньли носков.       А затем он вновь чёрная дыра. Когда ему было пять, с трудом пытаясь вспомнить, как ходить после наложенных швов, он пришёл к выводу, что смерть была чем-то резким и ужасным, что он будет этого бояться. А не сидеть с пластиковым высоким стаканом, поставив на скрещенные ноги, распаковывая новую блистерную упаковку красных и жёлтых таблеток. Они мигают ему, словно маленькие светофоры: не надо! Не иди! Остановись! Стоп! Стоп!              (— Ма, нельзя ехать на красный…       — Если он умрёт в этой машине, это будет моя проблема, а-Ли! На что, по-твоему, похоже кататься по городу с мёртвым ребёнком? А?)              Мобильник пищит на него.              Цзян Чэн       эй       цзе сказала ты остаёшься дома хочешь еды       если не ответишь через пять минут буду считать что это нет              Вэй Ин прерывает выдавливание алюминиевого блистера.              Вэй Ин       нееет       не надо       цзе оставила кусочки свинины!!!              Цзян Чэн       точно?       …       не ной если потом проголодаешься.       проходили рядом с местом с тем вонючим тофу который ты любишь       тот который как я сказал воняет носками              После этого он отправляет анимированный стикер с головой малыша, ревущего в мультяшной куче какашек.              Вэй Ин       точно!!!       ╭(･ㅂ･)و       наверное я просто сделаю рамен если проголодаюсь       хахаха              Цзян Чэн       ладно       как так вышло что нам с цзе есть чем заняться сегодня вечером а тебе нет?       ????       твой красавчик лань занят что ли?              Большие пальцы Вэй Ина останавливаются.              Уже почти вечер. Лань Чжань, наверное, уже поужинал и играет на фортепиано — у него было такое, к которому можно было подключить наушники, чтобы играть в полнейшей тишине и не нарушать покой соседей. А ещё оно было самоиграющим. Одно из навороченных фортепиано Ямаха, подаренное ему братом, который, как и большинство старших детей, оставил фортепиано ради более прибыльных и одобренных семьёй занятий бизнесом. Всегда, когда Вэй Ин заходит к нему в гости, Лань Чжань включает его любимую мелодию и позволяет ему смотреть, как клавиши играют сами по себе.       — Это романтично, — как-то раз заметил Вэй Ин. — Как будто смотришь, как призрак исполняет для меня песню своего сердца.              Лань Чжань улыбнулся, даже не шевельнув губами, — крошечная, еле уловимая складка появилась под глазами, вдоль нижней линии ресниц, — и отвернулся.              Мобильник безжизненно тускнеет, он нажимает на экран. Смс-ка Цзян Чэна притопывает ему в ожидании.              Вэй Ин       хз              Ох, он слишком долго не отправлял стикеров — надо же. Кота с пузырями соплей должно хватить. Цзян Чэн опять начинает печатать, но Вэй Ин блокирует телефон и кладёт его экраном вниз на бортик ванны. Возвращается к тому, чтобы высыпать прописанное лекарство в стакан. Стук. Стук. Стук оболочки капсул о старый пластик действует успокаивающе.              Затем он достаёт эсталозам, рассчитанный на три месяца, три коробки по три блистера в каждой. Девяноста должно хватить. Он крепко держит чашку между бёдер и открывает новую бутылку байцзю, слушая оживлённое бульканье алкоголя. Бутылка красивая, с изящным лебединым горлышком и этикеткой из золотой фольги. Центральный элемент званого ужина, который можно передавать по кругу, рассматривать с восхищением и вручать подвыпившим розовощёким друзьям, когда на кухне слишком много смеха, по телевизору показывают какую-то плохенькую низкобюджетную военную драму, которую никто не смотрит, «Хватит готовить, идите есть!», и звук выключающейся вытяжки после поглощения запаха креветок и липкости устричного соуса, — вино для такого вечера.              А не такого. Тихого и под присмотром жюри из носков.              Он чуть расплёскивает байцзю, когда поднимает чашку и пристально смотрит в смесь. Алкоголь настолько крепкий, что пахнет так, словно единственное допустимое его применение — снятие краски со старой машины, и таблетки уже начали растворяться и расцветать, цвет расплывается в спиртном. Красные и жёлто-осиные дорожки устремляются к поверхности. Спиртное напоследок. Наверное, вкусно не будет.              Это не вкусно. Вэй Ин обычно пьёт хуанцзю, в основном потому, что ему нравится сладкий вкус, однако когда он пьёт байцзю, то обжигает горло. Пропитавшие таблетки исказили вкус, но они устремляются к его рту, проскальзывают мимо зубов, и он открывает рот шире, чтобы они попали в глотку. Вэй Ин выпивает их. Это не так уж и отличалось от встряхивания остатков на дне пакета чипсов с зелёным луком и подношения шуршащего пластика к губам, чтобы вытряхнуть крошки в рот. Капли байцзю стекают ручейками по уголкам губ, и он морщится, когда в стакане ничего не остаётся. Таблетки окрасили дно, оранжевая жижа грязная и усеяна частицами старой зубной пасты.              Он опускает стакан и открывает бутылочку с противорвотным сиропом, который Цзян Чэн купил для а-цзе, когда у неё была желудочная инфекция. В ней осталось больше половины. Он пьёт залпом. На вкус как клубничный мел и сырая мука.              Окно маленькой ванной над ним всё ещё открыто, и Вэй Ин смотрит на паучью сеть дохлых комаров, застрявших в москитной сетке.              Он ничего не чувствует. Желудок булькает — слюнявое, вялое создание с жужжащими лампочками вместо глаз.              В этом-то всё и дело, верно? Вэй Ин ничего не чувствует. Он ничего не чувствует, и эта пустота должна пугать. Он знает, что должен бояться. Он хочет испугаться. Он не боится. Сам страх никогда не пугает; страх — просто ответная реакция. Он значит, что ваше тело хочет, чтобы вы были живы. Его пугает отсутствие страха.       Что ж. Ничего не происходит, так что он выпивает ещё немного сиропа со вкусом сплавленного тротуара и цементного раствора, встаёт и начинает мыть чашку. В ванной а-цзе хранит круглую розовую губку, которую заставляет их использовать всякий раз, когда они оставляют в раковине следы зубной пасты. Вэй Ин заливает мыло для рук в чашку и моет.              Вода бежит. На него в ответ смотрит отражение. Позади — на него пялятся стиральная машина и сушилка. Во всяком случае, одна из них пялится — дверца стиральной машины открыта, с проступающими на лицевой части бисеринками конденсата. Вэй Ин дрожит, низко в животе издаёт глухой гул алкоголь.              Холодно. Уже почти лето, так что холодно быть не должно, тем более в душной ванной, но он дрожит и выключает воду. Он оставил чашку в раковине? Кому-то потом придётся прибраться.              Он чуть не поскальзывается, садясь на бортик ванны. Ноги оказываются в скользкой луже, оставшейся после чьего-то утреннего душа. Вероятно, это он и принимал душ, но он не может вспомнить, однако от этого ощущения ему становится холоднее. Он нагибается и стягивает носки, тонкая, с прожилками оболочка отстраняется от кожи, но мир кренится, и второй носок Вэй Ину приходится снимать в ванне. Грудь раскалённая и раздражённая в одно и то же время, по рёбрам расплывается ярко-зелёный фосфен.       Наконец-то носок снимается. Рука лежит прямо на ручке душа, и ему чертовски холодно. Всё вокруг холодное. Руки дрожат. Они дрожат до самых плеч. Во всех историях, которые он слышал, никто никогда не рассказывал, что кончики пальцев пропадут раньше, чем зрение, потому что наблюдать, как его же рука включает горячую воду, чувствуется оторванным от тела. Вода мгновенно хлещет из нижнего носика, затем — из душевой головки, как и обычно, трубы звенят, словно призраки в стенах.              Ох, голова Вэй Ина тяжёлая, как будто вокруг него провалилось небо. Когда Вэй Ин прижимается щекой к краешку ванны, фарфор тоже холодный. Потолок висит так низко. Он обвис. Вэй Ин может потянуться вверх и дотронуться до него, но его тянет блевать, и он думает, что лучше не двигаться, иначе всё вернётся обратно.              Звонит телефон. Он оставил его краю ванны.              Он гадает, кто звонит.              Им придётся оставить голосовое сообщение.                     Когда Цзян Чэн возвращается домой, в квартире уже темно, что несколько разочаровывает. Он охренеть как хорош в SuperSmash, когда находится на грани опьянения. В плохой день Вэй Ин может победить чуть меньше чем за десять минут, а в хороший — Цзян Чэн может продержаться и двадцать. Должен быть какой-то закон, гласящий, что никому, кто использует такого противного персонажа, как Пикачу, нельзя разрешать настолько легко побеждать в SuperSmash, и всё-таки.              Ничего страшного. Он всю жизнь был вторым и весьма в этом преуспел.              — Я дома, — оповещает Цзян Чэн всему коридору, включая свет и в то же мгновение чуть не спотыкаясь о пару босоножек Цзян Яньли с ремешками. Она никогда не ставит их обратно на полку.       Никто не ответил. Вэй Ин, видимо, в одном из своих настроений, в одном из спадов. Цзян Чэн должен будет проверить, не забыл ли он поесть. Да и в любом случае он принёс домой вонючий тофу, потому что так отрешённо отвечать на сообщение о Лань Чжане было не похоже на Вэй Ина, так что, пожалуй, он в нём нуждался. Не Хуайсан тоже его хотел, так что в какой-то степени ему просто было удобно его купить.              На кухне еле-еле пахнет чесноком и сладким, пепельным ароматом сгоревшей дотла спирали от комаров, и холодильник открывается с влажным хлюпаньем, говорящим о приближении лета, когда Цзян Чэн открывает его в поисках оставшейся бутылки зелёного чая, который он купил в захудалом мини-маркете внизу.              Не Хуайсан       больше всего в поездках домой на метро люблю флирт в баре у шеста       сегодняшний выбор — человек с руками моллюска!       он был хорошеньким до Этого. почему они все всегда милые пока я не увижу их руки       Т_Т       тебе кажется быть геем сложно? попробуй сказать людям что ты выбираешь их исходя из того насколько красивые у них руки              Цзян Чэн откидывает голову назад и пьёт.              Цзян Чэн       лмао блевотина              Не Хуайсан       как там малый?       обычно он не отказывается от вонючего тофу. надеюсь он в порядке?              Стикер в виде сопливого, рыдающего старика.              Цзян Чэн       да хз       наверное он в своей комнате я поговорю с ним.              Не Хуайсан       скажи ему не опускать нос!!!       у его не-парня сексуальные руки!!! о чём тут горевать!!!!!!!!!!!              Он опять открывает холодильник, свет отбрасывает жёлтый отблеск на липкий кухонный кафель, и, как раз в тот момент, когда Цзян Чэн собирается его закрыть, он замечает под помятой пищевой плёнкой миску свинины с чесноком, которую, по словам Вэй Ина, оставила их сестра. Как он и ожидал, нетронутая.              — Эй, Вэй Ин, даже если ты не хочешь есть, прояви хоть немного уважения а-цзе, — кричит он, доставая из холодильника мясо и оставшийся рис. — Ты же знаешь, как надоедает готовить эту дрянь, она тратит целую вечность на измельчение чеснока! А ещё я принёс ужасно вонючий тофу, который ты любишь, сяо Сан хотел забежать в забегаловку. — Нет ответа. — Ты слушаешь?              Тихий звук льющейся воды в душе разносится по тёмному коридору, когда Цзян Чэн высовывает голову из кухни.              — Эй, Вэй Ин, — кричит он. — Почему ты не ел?              Но до него доносится лишь тихое журчание воды. Когда кто-то принимает душ, тихое «шлёп-шлёп-шлёп» от мыльных растворов и пены шампуня, стучащих по дну ванну, всегда сопровождает белый шум льющейся воды, и Цзян Чэн его не слышит. А ещё Вэй Ин обычно включает вентилятор в ванной, когда принимает душ, и сейчас он его не слышит.              — Вэй Ин, — зовёт он. — Ты принимаешь душ? — он включает свет в коридоре.              Вода просачивается сквозь щель в нижней части двери, образовывая лужицы на паркете в коридоре. Цзян Чэн хмурится. Что?..              — Эй, Вэй Ин! — громко кричит он. — По всему коридору вода. Что за душ ты принимаешь? Эй, ты, блядь, меня слушаешь? Ты заливаешь коридор!              Когда Вэй Ин так и не ответил, к горлу Цзян Чэна подступил комок тревоги.              — Вэй Ин, — вода пропитывает носки, — какого чёрта ты там творишь?              Парень дёргает за ручку. Дверь заперта. Никто из них никогда не запирает двери, когда ходит в ванную, потому что её заклинивает. Цзян Чэн трясёт её, и металлический звук стали о матовую сталь скрежещет зубами.              — Вэй Ин!              По поверхности воды, собирающейся в лужи вокруг него, плавают замутнённые завитки и пятно тёмного, тягучего масла. Это не похоже на мыльную воду, но он не может понять, чем это может быть…              Цзян Чэн чувствует, как холодеет тело.              — Открой! — орёт он в щель между дверью и её рамой. — Вэй Ин! Открой, мать твою! Что ты там делаешь? Если не откроешь, я выломаю дверь! — Свет даже не включён, матовое стекло унылого болотно-зелёного цвета, запотевшее от пара без включённого вентилятора в ванной. — Вэй Ин!              Кухня так далеко. В ушах ревёт глухой гул и звон. Цзян Чэн закатывает рукав, покрывая ворсинками костяшки пальцев, чтобы прикрывать кулак дрожащими руками и, сильно надавливая большим пальцем на костяшки, направляет его к стеклу. Боль из костяшек пальцев распускается в виде светового шоу и безжалостными, острыми линиями устремляется к плечу. Он едва ли успевает это осознать.              — Вэй Ин! — кричит рот, но его мозг — пустой, нечёткий комок страха: что он делает? Что он сделал? Что он наделал?              Наконец стекло трескается. Трещина очень тонкая. Цзян Чэн сглатывает, костяшки пальцев жжёт, и натягивает ещё больше на руку рукав, вновь бьёт кулаком…              …и она поддаётся. Рука просовывается в дыру, разбитое стекло цепляется за рукав, и Цзян Чэн чуть не утыкается носом в дверь. Воздух внутри тяжёлый и металлический, и Цзян Чэн неистово мечется в поисках ручки с другой стороны. Пальцы скользят по замку. На нём в запотевших капельках собрался пар.              — Чёрт, давай же! — громко восклицает он, когда ручка отказывается поворачиваться.              Тогда она поворачивается, он включает свет и…              Цзян Чэн в детстве насмотрелся много фильмов ужасов. Такова судьба того, кто называет себя семьёй такого человека, как Вэй Ин; до того, как ему исполнилось восемнадцать, он уже был травмирован до глубины души всеми фильмами «Проклятие» — японской и американской версиями, — частью франшизы «Пила», странной короткометражкой о поедании нерождённых младенцев и каким-то жутким фильмом о привидениях, над которым Вэй Ин не мог перестать смеяться, но всё равно напугал Цзян Чэна так, что он не мог заснуть целую неделю.              Итак: он думает, что всё это уже видел.              Там кровь. Рвота и что-то ещё, бело-меловое и розовое — он не знает, что это. Вся ванная окутана резким, тошнотворным запахом шампуня с апельсиновыми цветами с примесью желчи. Цзян Чэну кажется, что он пронзительно кричит, но не слышит себя, он поскальзывается, пытаясь пересечь комнату, и ему приходится вцепиться пальцами в столешницу, в раковине — чашка, в раковине мыло, упаковки из-под таблеток проплывают мимо его лодыжек, словно маленькие алюминиевые каноэ, голова Вэй Ина лежит на бортике ванны, и из нижнего края бортика выливается вода, телефон лежит экраном вниз и залит водой, продолжает загораться и булькать, когда его чипы и пластины тонут в чуть тёплой воде. На экране блокировки — фотография Вэй Ина и того самого Лань Чжаня, вспыхивающая и гаснущая, как умирающая натриевая лампа.              Сначала он перекрывает воду. Делая это, он чуть не выдёргивает ручку из стены, и при свете синяки на костяшках расцветают синими ямочками. Несколько из них кровоточат. Жгучая боль от прикосновений к флису утихает в запястье, всё тело онемело. Вода вокруг них вздымается от прибавления ещё одного тела, переливаясь через бортик тёплыми брызгами, когда Цзян Чэн подхватывает Вэй Ина рукой, чтобы удержать его в вертикальном положении. Рот кривится от слов, и вот он слышит: «Вэй Ин!», и «О Боже, о боже мой», и «Очнись! Очнись! Очнись!».              Очнись.              Волосы Вэй Ин плавают в воде тоненькими паутинками, слабо переливаясь там, где они пробиваются на поверхность. Теперь, когда вода выключена, в ванной слишком тихо. Пустой стакан глухо ударяется о керамику, как стук его сердца о грудину. Цзян Чэн придумать что-нибудь, хоть что-нибудь, чёрт, хоть что-то, даже то, что он видел в фильмах, — он разжимает челюсть Вэй Ина, и нет никаких признаков того, что он проглотил или сколько этого осталось в его теле, всё пахнет рвотой, алкоголем и клубникой. Он видел, как люди засовывают пальцы в горло, чтобы опять вызвать рвоту. Он слишком боится, чтобы это сделать. Что, если он заставит что-то вернуться назад? Ты вообще должен это делать? Он ни черта не знает.              — Вэй Ин! — он трясёт его за лицо. Голова брата лишь болтается.              Очнись.              Ему нужна помощь. Ему нужна сестра. Они одни. Он держит брата, но скоро он будет просто телом. Он хочет, чтобы кто-то сказал ему, что делать. Обычно именно Вэй Ин говорит ему, как говорить, как себя вести, что значит чувствовать, когда Цзян Чэн не знает, в каком направлении двигаться. Он сказал Цзян Чэну перестать плакать, а затем вытер его испачканное лицо. Цзян Чэн притворился, что ему это не нравится. Мысль о том, чтобы потерять всё это, непостижима.              — Очнись!              Вода намочила мобильник в кармане. Сердце — ударный барабан. Цзян Чэн трясётся так сильно, что с трудом может поднести телефон к лицу, чтобы разблокировать его, а когда ему это удаётся, он даже не может вспомнить, какой номер у скорой помощи. 119. 110. Нет, 120, и голос не похож на его собственный, когда вырывается изо рта, взрываясь, как будто он держал в зубах зажжённый фейерверк.              — Один-два-ноль, что у вас случилось?              Очнись, я не знаю, как жить в мире, где у меня есть только сестра.              — Мой брат пытался покончить с собой!                     Лань Хуань бодрствует с чашкой чая, когда Лань Чжань выходит из своей комнаты после десяти часов. Свет выключен, но телевизор работает, громкость снижена на минимум на шотландском фильме о древних замках. Отблеск экрана превращает лицо брата в голубое привидение в ночи. Полумрак превращает его лицо в световое шоу острых углов.              — Ты ещё не спишь, — произносит он на движение Лань Чжаня в направлении кухни. — Если хочешь, есть хризантемовый чай.              — Спасибо.              — Тебе что-то не даёт уснуть?              Не совсем. Лань Чжань лёг в постель рано, потому что по выходным утром надо было провести занятия, но ещё целый час беспокойно ворочался, сам не зная почему. Вэй Ин не отвечал на его сообщения, когда он проверял, — обычно он отвечает, несмотря на то что часто это занимало больше времени, плотно свернувшись калачиком в кровати, как новорождённый оленёнок, спрятавшийся в траве, уткнувшись носом в одеяло, как хищник. Лань Чжань видел, как Вэй Ин как-то раз уснул на его диване, когда он играл Ludovico Einaudi, Nuvole Bianche. Вэй Ин не шелохнулся, когда Лань Чжань остановился, и не пошевелился, когда Лань Чжань накрыл его одеялом.       — Не спится, — отвечает Лань Чжань. Брат оставил чайник на конфорке, матовая сталь мерцает, словно перевёрнутый корабль во мраке. — Всё нормально, но утром у меня занятия.              — Поможет ли разговор? Вэй Ин ещё не спит?              — Наиболее вероятно, — чайная чашка греет ладони Лань Чжаня, и мягкий аромат хризантем витает над губами, когда он делает глоток.              — Он не может прямо сейчас говорить? — предполагает Лань Хуань.              — Наверное, нет.              — Хм-м… — Лань Хуань жестом показывает на их Ямаху. — Тогда я могу сыграть, если это поможет.              — Нет необходимости, гэ.              — Ты уверен?              — Уверен. Я…              Телефон Лань Чжаня загорается. Он не собирался брать его с собой на кухню, но прямо перед тем, как встать, он проверил время и так его и не положил. На лице уже начинает появляться улыбка, когда он понимает, что это не текстовое уведомление — это звонок. Ему никто не звонит, кроме брата или дяди, а Вэй Ин первым обычно не звонит.              Цзян Яньли.              Лань Чжань пристально смотрит. Он не поставил для неё контактную фотографию, матовая дымка входящего вызова размывает экран блокировки. На нём фотография Вэй Ина с вытянутыми руками с чёрной бабочкой на ладонях. На расправленных крыльях бабочки — мерцающие солнечные пятна, опускающиеся помадой на хвост. Они были в ботаническом саду. На протяжении нескольких месяцев они редко заканчивали вести занятия в одно и то же время из-за экзаменов по фортепиано у их студентов, поскольку Лань Чжань преподавал на углублённом уровне, а Вэй Ин работал с подростками, на которых тратил время, силы и любовь. Он говорил: «Подростки — всего лишь люди, которым нужно, чтобы в них кто-то верил».              Они встретились возле консерватории, Вэй Ин был яркой полосой в лучах заходящего солнца, и Лань Чжань, не задумываясь, пригласил его на ужин. В тот вечер его грудь была большим, ненастным, пылающим созданием, словно он проглотил целый месяц весны.              Лань Чжань отвечает: «Алло?»              Сначала его встречает тишина, и Лань Чжань уверен, что она, должно быть, позвонила ему случайно. Может, пошевелила телефон, который был в неактивном режиме в кармане.              Потом: «Лань Чжань?»              Голос у неё какой-то неправильный.              — Цзян Яньли? — хрипло спрашивает он, рот забывает, как складывать буквы в слова. — Всё в порядке?              Снова тишина. На периферии брат выпрямляется на диване, и Лань Чжань поворачивается спиной, чтобы видеть гранитную столешницу. В горле стучит кровь, как будто он проглотил колибри. Затем, сквозь помехи, девушка всхлипывает.              — Ли-цзе, — произносит он имя, которым она просила её звать всегда, когда она его видит. — Что произошло?              — А-ин… А-ин, он…              Рокот превращается в тревогу. Пот вызывает дрожь. Лань Чжань чувствует, как колени раскачиваются, словно многоэтажки, когда землю сотрясают землетрясения, все дверные петли ослабевают, занавески трясутся, как ребёнок, спрятавшийся за ними и сдерживающий хихиканье. Вдруг все внутренности становятся металлическими, полный движущийся ящик серебристой и глиняной посуды разбивается вдребезги.       — Что случилось?              — Он… Он…              Лань Чжань не назвал бы себя человеком с активным воображением, но мысли взрываются ядерным и разрозненным взрывом внутри черепа.              Слова утрачивают смысл где-то между животом и ртом.              — С ним что-то случилось?              — Да.              — Он умер?              Диван скрипит, когда позади него встаёт брат, и скрипение половиц — это уже звук, принадлежащий другой реальности. Лань Чжань находится в свободном падении.              — Нет. Я не знаю, — отвечает Цзян Яньли, и именно это её ломает: неопределённость. Она плачет, и её слова сливаются тем ужасным образом, как это бывает, когда кто-то плачет, но ещё противостоит потопу. Обжигающий, резкий запах слёз сдавливает горло. Лань Чжань больше её не понимает, как будто пытается разглядеть отдельные лепестки в слякоти весеннего дождя, цветы сливы сливаются в тёмно-розовое пюре на бордюрах и в ливневых стоках. — Я не знаю. Лань Чжань, я не знаю. Он не… Он держится, но… Я не… мы не знаем, придёт ли он в себя. Мы даже не знаем, насколько всё плохо. Они ничего не говорят толком ни мне, ни а-Чэну, но прошёл уже час с тех пор, как я приехала.              Не умер. Почему-то не очень похоже на то, что должно означать «жив». Он не умер, говорит Цзян Яньли, словно это всё, что остаётся сказать.              — Что случилось?              Странно, но Лань Чжань надеется, что она скажет, что это был несчастный случай. С несчастными случаями приходит нездоровый вид успокоения: это часть жизни, часть существования в мире, полном движущихся частей. Иногда вещи сталкиваются друг с другом. Когда она не отвечает ему сразу же, он знает. Он просто знает.              — Его нашёл а-Чэн, — произносит она, что не является ответом. — Он нашёл его в ванной. Когда он вернулся с ужина… он ждал, пока мы уйдём. Там были таблетки.              Сказать, что он пытался себя убить, слишком страшно, потому что слова и ему, возможно, удалось, тянутся, словно мертворождённый, за ними, вязкие, скомканные и невысказанные.              — Я боюсь даже себе представить, что было бы, если бы а-Чэн вернулся домой позже, — Цзян Яньли вновь вздыхает, звук щекочет ушную раковину Лань Чжаня. — Врачи всё ещё пытаются… стабилизировать его состояние.              Голова Лань Чжаня — щебень, обломки, пучки оголённых проводов. Пыль ещё не осела. Весь он — кислота и высокое напряжение.              — Где вы сейчас?              — Шанхайская больница Чанчжэн, в Хуанпу, — говорит она. — Но, Лань Чжань, уже поздно… я просто подумала, что тебе стоит знать. А-Чэн сказал мне, что он спрашивал о тебе до того, как это произошло, что а-Ин как-то неправильно о тебе ответил, вот я и подумала, что я… — она делает глубокий, сдержанный вдох, голос всё ещё слабый, но, во всяком случае, ровный. — Лань Чжань. Приедешь его навестить?              Она шмыгает носом, и вдруг Лань Чжаню кажется, что он разговаривает по телефону с кем-то намного младше себя. Подростком. Ребёнком. Ребёнок, который наступил на брызги крови из головы, крови черепа, тёмной и тягучей, как забытая ежевика, оставленная в карманах и образовывающая удлинённую лужу на паркете.              — Я скоро буду.              Он завершает вызов и теряет связь с реальностью. Телевизор — без звука, но ещё включён, лампы освещают кухню красным. Лань Хуань стоит позади него, положив успокаивающе ему руку на плечо, как будто знает, что Лань Чжань может ослабнуть, если он не будет его держать.              — В чём дело? — спрашивает брат.              — Он в больнице.              — Пойдём, — говорит Лань Хуань, не произнося больше ни слова. Он даже не спрашивает кто; Лань Чжань не знает, как он выглядит, но рад, что лицо говорит за него. — В какой именно?              — Чанчжэн, — отвечает Лань Чжань, и зрение плывёт. Брат начал двигаться, открывая встроенный шкаф для верхней одежды у входа и надевая кардиган поверх пижамы. — Гэ, — какая-то блёклая, издёрганная часть его души очень благодарна брату за то, что он так быстро двигается, потому что Лань Чжань чувствует себя так, словно все его кости заменили неподходящими деревянными паззлами.              — Я вызываю диди. Пойдём подождём внизу.              — Гэ.              — Пойдём, а-Чжань. Тебе станет легче, когда ты его увидишь.              Не становится.              Всю дорогу в машине до Чанчжэна, на другой стороне Хуанпу, невыносима. Лань Чжаню трудно дышать, и в это же время он чувствует себя настолько полным воздуха, что его может вырвать. Однажды он прочёл, что если в ваши вены попадёт слишком много воздуха, то он будет бродить по всему телу, проникнет в мозг и убьёт вас. Он представил это себе с ужасающими подробностями: тело раскачивается в такт транспорту, машины мчатся по шоссе с обеих сторон со злыми кошачьими глазами вместо задних фонарей, поглядывая на них с ухмылкой.              Мобильник загорается при каждом толчке, экран блокировки с Вэй Ином и его бабочкой медленно мигает, то появляясь, то исчезая. Здесь, нет. Здесь, нет. Здесь. Нет.              Лань Чжань разблокировывает телефон, пролистывая большим пальцем вичат. Чат с Вэй Ином закреплён вверх, вместе с братом, а все остальные чаты под ними каскадом сливаются в болтливый хаос. Уведомления выключены. Его испепеляют аккуратные кнопки с непрочитанными сообщениями, количество которых исчисляется десятками.              Последний разговор с Вэй Ином был сегодня утром:              Вэй Ин       у меня сегодня яйцо с двойным желтком!!!       смотри смотри       [изображение]              И стикер с пританцовывающей счастливый танец курицей.              Лань Чжань       поздравляю!       тебе сегодня повезёт       ты проснулся так рано?       ты отправил мне сообщение почти в 4 утра…              Вэй Ин       у меня сегодня тестирование малышей 8-го уровня       хочу заскочить в консерваторию и убедиться что они хорошо себя чувствуют       некоторые из них ещё не готовы но их родители заплатили мне чтобы я подготовил их к восьмому уровню, ты же знаешь как это бывает лань чжань       (>д<)              Лань Чжань       ах, да…       если у тебя сегодня нет занятий до вечера, мы можем поужинать, если хочешь       на прошлой неделе ты говорил что на Нанкинской улице появился новый ресторан в который ты хотел бы сходить       но если ты устал, это может подождать              Вэй Ин       немного       в другой раз?              Лань Чжань       конечно       у меня утром только одно занятие, если хочешь, я принесу еду.              После этого Вэй Ин больше ничего не отвечал. Позже вечером, прямо перед ужином:              Лань Чжань       уверен что твой двойной яичный желток был сегодня с твоими учениками всё время       выспись сегодня ночью!       если хочешь послушать, как я играю nuvole bianche, звони мне в любое время       я могу сыграть и всё что тебе хочется              Выспись сегодня. Лань Чжань смотрит на своё же сообщение, и на него вновь накатывает тошнота. Почти летний воздух стал затхлым и влажным, как дыхание после плотного ужина, поэтому он заставляет себя глубоко вдохнуть. Вдыхает полной грудью тошнотворный, пахнущий апельсином воздух из кондиционера, на языке остаётся послевкусие сигарет. Он почувствовал этот запах, едва провалился в такси, когда водитель повернулся к ним и спросил, не Лань Хуань ли он. Он цепляется за обивку.              — Помедленнее, а-Чжань. А то голова закружится.              Отлично. Если голова закружится, то будет хотя бы какое-то подобие движения или ощущения. Лань Чжань ничего не чувствует, словно его тело не летит по скоростной автомагистрали, нажимая один-двадцать на приборной панели. Он закрывает глаза и позволяет окружающему миру быть осязаемым.              Он отправил сообщение Цзян Яньли: пожалуйста, сообщи, если что-то изменится.              Пожалуйста, сообщите ему, если он опоздает.              Лань Чжань не любит больницы с тех пор, как в шесть лет ему пришлось наблюдать, как в одной из них умирала его мама, когда все приборы вокруг неё, словно миллион цикад, разом смолкли.              Тогда он даже не мог видеть из-за стойки регистрации в онкологическом отделении — отец, а потом и дядя держали его над стойкой, чтобы он мог получить наклейку для посетителей. Как-то раз один из тех, кто был добрее, наклеил её ему на руку и сказал, чтобы он держался ради мамы. В тот день он не плакал.              В такой час регистраторша не будет особенно любезной. У неё жёсткие, тронутые сединой волосы, и она смотрит поверх своих бифокальных очков и крючковатого носа, когда Лань Чжань подходит к ней с братом.              — Посещение?              Лань Чжань молча кивает.              — Имя и отношение к пациенту?              — Лань Чжань. Я друг Вэй Ина.              Она щурится на монитор, на верхнем краю которого собрался тонкий слой пыли, и ищет его в справочнике.              — Часы посещения для людей, не являющимися членами семьи, закрыты. Но я вижу, — женщина наклоняется, цепочка очков качается и ловит слабый флуоресцентный свет, — что вы контактное лицо на случай чрезвычайной ситуации. Напишите своё имя и распишитесь здесь. Вы? — рявкает она на брата.              — Я подожду здесь, — всегда обходительный, отвечает Лань Хуань.              Лань Чжань проходит через все процедуры медицинской бюрократии — показывает идентификационный документ, расписывается, получает распечатанный пропуск посетителя. Он приклеивает его к мягкой передней части кардигана, вдруг осознавая, насколько неподобающим образом он одет. Как и брат, он просто надел трикотаж поверх пижамы, не собрав волосы, их даже не удерживает шпилька.              — Я буду здесь, — Лань Хуань садится и делает вид, что ему удобно на металлическом стуле с прорезями. — Не торопись, а-Чжань. Позвони мне, если что-то изменится.              — Спасибо, гэ.              В отделении интенсивной терапии и реанимации всегда многолюдно. Вэй Ин — в палате 17-Б, тремя этажами выше, и Лань Чжань проходит мимо палат с шестью кроватями и задёрнутыми шторами, тихий, шипящий звук медицинского кислорода, похожий на спящих драконов, дальше по коридору. Палата 17-Б находится почти в конце коридора, и при виде её сердце начинает бешено колотиться в груди. Его опять тошнит. Выспись.              Дверь в 17-Б закрыта, узкий кусочек окна выходит в проход, разделяющий четыре койки, по две с каждой стороны палаты. Она маленькая, и когда он заглядывает туда, то видит Цзян Чэна, который держит руки на плечах сестры, сидящей у койки в другом конце комнаты. Занавеска задёрнута. Лань Чжаню виден лишь стол у койки. На нём — бумажный стаканчик, опрокинутый набок.       Затем Цзян Чэн видит его в окошке и нетвёрдой походкой идёт к двери.              — Как он? — спрашивает Лань Чжань, едва открывается дверь.              — Врачи сказали, что первый час — самый важный. Они откачали его и взяли кровь, теперь анализируют, сколько попало в кровь, — Цзян Чэн никогда не относился особенно хорошо к Лань Чжаню, но он дрожит так сильно, что Лань Чжань чувствует необъяснимое сильное желание положить успокаивающе руку ему на плечо. Цзян Яньли сказала, что Цзян Чэн был тем, кто его нашёл. — Но он лучше, чем был до этого.              Горло Лань Чжаня сплошь на иголках. Он сглатывает.              — Можно мне его увидеть?              Цзян Чэн открывает дверь шире.              — Хочу предупредить: он не выглядит… как обычно.              Такая уродливая пауза.              В палате есть ещё два пациента, койка рядом с кроватью Вэй Ина пуста. Цзян Яньли встаёт, когда он переступает порог, она одета так, будто приехала в больницу прямиком с роскошного званого ужина. Её волосы до сих пор завиты, но помада на губах стёрлась, а щёки испачкали две дорожки слёз. Девушка слабо ему улыбается.              — Чжань-Чжань, — говорит она, и это домашнее имя слетает с её языка легче, чем у кого-нибудь ещё из его семьи. — Спасибо, что приехал, — после этого она наклоняется над койкой, и, прежде чем Лань Чжань обходит кругом занавеску, он слышит её тихий голос: — А-Ин, посмотри, кто к тебе пришёл. Ты должен поприветствовать его, да?              Когда мама заболела, она была такой бледной и худой, что всякий раз, когда Лань Чжань приходил к ней, ему казалось, что его руки могут пройти прямо сквозь её тело. Даже в конце она настаивала на том, чтобы затаскивать его и Лань Хуаня в постель, крепко обнимая двух мальчишек и слушая, как они болтают о том, что учат в школе, кто выиграл художественный конкурс, кто — региональные соревнования по фортепиано, побывали ли они в каком-нибудь интересном месте. Мама заставляла их пообещать взять её с собой, когда она поправится. Брат всегда отвечал: «Конечно, мама!», в то время как Лань Чжань рисовал на её ладонях и запястьях маркерами на водной основе. Он думал, что с ними она выглядит более прочной, что не испарится в воздухе, словно парное молоко; кожа натянутая, как покрытая плёнкой поверхность варёных сливок.              Цзян Чэн немного отодвигает занавеску, чтобы Лань Чжань мог пройти к краю койки напротив Цзян Яньли, и снова её задёргивает. Металлические кольца скрипят над головой, трясясь.              К лицу Вэй Ина прикреплён аппарат искусственной вентиляции лёгких, глубоко в горло погружается трубка, синий медицинский пластырь резко выделяется на коже. Он так бледен. Бледнее, чем Лань Чжань когда-либо его видел, почти синий. Вэй Ин всегда немного бледнее после зимы, но весь цвет шокирующе с его сходит — лейкопластырь, трубки, его волосы — чёрный шквал, собранные в беспорядочный хвостик подальше от лица. Красная лента для волос, металлическая пряжка, ловящая свет, согнутый гвоздь, вбитый в голову. Трубки прорастают из него, словно сорняки. Если бы Лань Чжань попробовал его обнять, то получил бы охапку пластика и металла.              — Сейчас его состояние лучше, чем было до этого. А-Чэн сказал, что до моего приезда он стал серым, а потом синим, — говорит Цзян Яньли, снова садясь. В его руках — капельницы, но девушка проводит тыльной стороной указательного пальца туда-сюда по свободному кусочку пластыря на запястье Вэй Ина.              Цзян Чэн тяжело опускается на один из диванов в конце палаты. Пружины скрипят. Подушка рядом с ним провисает под тяжестью и болью, оставленными другими посетителями отделения интенсивной терапии.              Лань Чжань оцепенело стоит на месте, не шевелясь.              — Ты можешь к нему прикоснуться, — подталкивает Цзян Яньли. — Только смотри не задевай трубки. Врачи сказали, что прикосновения полезны.              Он пристально смотрит на руки Вэй Ина, по большей части потому, что так было проще смотреть на них, не срываясь. К тому же неотличимо от других. Это могли бы быть чьи угодно руки, и даже это всё равно было бы ложью: Лань Чжань узнал бы руки Вэй Ина в темноте с закрытыми глазами. Он видел, как они расплываются на фортепиано, как печатают на телефоне, как лежат на груди Лань Чжаня, на сердце, пока он спал.              Ресницы Вэй Ина неподвижны. Когда он спит, его ресницы всегда подрагивают, страшные, размашистые сны заставляют глаза работать. Губы потрескались и посерели. Упомянутая до этого синева. Отсюда Лань Чжаню видна сеть электродов, извивающихся по передней части просторной больничной рубашки Вэй Ина, распластавшихся в паутинке лягушачьих лапок на груди. Она поднимается и опускается так слабо, что Лань Чжаню приходится побороть порыв положить ладонь на тело Вэй Ина, чтобы почувствовать её движение.              — Она движется, — шепчет Цзян Яньли. Она заметила. — Я тоже должна… была увидеть.              Лань Чжань поднимает руку и кладёт её на макушку Вэй Ина так осторожно, что еле-еле чувствует мягкую податливость его волос. Ему хочется наклониться и поцеловать его в лоб, но Лань Чжань думает, что на глазах у Цзян Яньли это будет неуместно.              Вэй Ин лежит, как и до этого, неподвижно, без каких-либо признаков, что он вообще знает о том, что к нему прикасаются люди, и Лань Чжаню хочется плакать.              Вопрос вырывается расщеплённый и окровавленный, когда Лань Чжань открывает рот: «Как это произошло?».              Цзян Яньли мельком смотрит в сторону Цзян Чэна, не глядя до конца. Тот зашторен, уткнувшись в никуда, еле держась на затхлом диване.              — А-Чэн нашёл его в ванной, когда вернулся домой, — говорит она. — Знаешь, у а-Ина есть рецептурные снотворные, потому что ему так тяжело уснуть. Так было всегда, с нашего детства.              Лань Чжань молча кивает.              — Он выпил рассчитанные на три месяца таблетки вместе с байцзю, а потом выпил противорвотный сироп, чтобы не дать им выйти, — шепчет она, слова ломаются во рту. — Тело немного вырвало. Недостаточно. Нам просто повезло, что а-Чэн вернулся домой пораньше и двигался быстро, — на её глаза вновь навернулись слёзы, но она остаётся стойкой, раз шмыгнув носом, слёзы опять стекают по лицу. Девушка обхватила пальцами край запястья без иголок, проводя большим пальцем туда-сюда по коже. — Цзецзе жаль. Цзецзе очень, очень жаль, а-Ин, я не знала. Цзецзе жаль. Цзецзе жаль.              — Ты должен узнать, сдал ли твой восьмой уровень, — произносит Лань Чжань, потому что всё, что он может сказать, не присоединяясь к Цзян Яньли и не плача. — Твои восьмёрки любят тебя, — Ты ещё хотел пойти в тот ресторан на Нанкинской улице. Мы хотели ещё раз пойти в ботанический сад. Мне очень жаль. У тебя было яйцо с двойным желтком, это должно было что-то значить. Мне жаль, что меня не было рядом, чтобы тебя остановить. Очнись, пожалуйста, я снова сыграю для тебя «Nuvole Bianche». Я сыграю всё, что ты попросишь. Я буду играть для тебя всегда, если ты придёшь в себя. Твои восьмёрки тебя любят. Пожалуйста, не оставляй меня. Я люблю тебя. Пожалуйста, не оставляй меня. — Ты нужен здесь, чтобы пригласить всех на ужин, даже если они не прошли.              Цзян Яньли всхлипывает, вытирая руками щёки. Она встаёт, и кожаная сумочка скрипит.              — Прости, Чжань-Чжань, мне стоило принести тебе воды, я пойду…              — Ничего, Ли-цзе. Я должен позвонить брату, я пойду. Тебе или Цзян Чэну нужно что-нибудь?       — Нет, спасибо, — она ещё раз всхлипывает, натягивая улыбку, затем кивает, будто довольная тем, как уверенно она может звучать. — А-Чэн?              Цзян Чэн беззвучно качает головой.              Лань Чжань ещё раз быстро смотрит на Вэй Ина, после чего опускает руку. В коридоре вечером — полумгла, и больница, которая никогда не спит, может дышать. Он звонит брату, только когда выходит из коридора.              — А-Чжань?              — Он не в порядке, гэ.              — Что случилось?              Лань Чжань сглатывает, глаза горят.              — Попытка самоубийства.              Шипящий звук металлического чайника. Затем: «А-Чжань, мне так жаль. С ним хотя бы сейчас всё хорошо?».              Я не знаю, — звенит в висках голос Цзян Яньли.              — Он ещё жив.              — Ты как? Хочешь остаться подольше?       — Мне бы хотелось.              — Хорошо. Может, мне завтра провести твои занятия? Если дядя спросит, я расскажу ему, что случилось. Он ничего не скажет. Цзян Яньли и Цзян Чэн здесь?              — М-м.              — Сообщи, если им что-нибудь понадобится. Я поеду домой и вернусь утром с вещами для тебя, если нужно, — тишина, которую ни один из них не научился заполнять. — Ты хочешь остаться, пока он не придёт в себя, а-Чжань?       — Да.              — А если нет?              Лань Чжань закрывает глаза.              — Я не могу позволить себе так думать, гэ.              — Конечно, ты прав. Извини. С тобой всё будет в порядке?              — Я буду в порядке. Поезжай домой. Если нужно будет найти мои планы уроков, позвони мне.              — Обязательно. Держись, а-Чжань, всё будет хорошо.              И они кладут трубку. Торговые автоматы в Чанчжэне настолько снабжены искусственным интеллектом, что брат пошутил бы, что не доверяет им. Он не понимает, где у них блок управления. Система охлаждения с гудением запускается, сотрясая кафель под ногами, череда стучащих металлических сердец покрывает вестибюль холодным голубым цветом.              На верхней полке стоит вода, линия чрезмерно дорогих Nongfu Springs, и он открывает вичат на странице с личным платёжным кодом. Тихий звон и процесс оплаты.              Весь средний ряд — снеки и печенье, яркое пластмассовое многоцветье из масла, расположенное на уровне глаз детей. Ближе всего к Лань Чжаню — два ряда закусок Want Want, множество маленьких медовых булочек и печенье сенбей. Вэй Ин ест их так, словно они заменяют ему еду. Зелёный чай и медовые булочки Want Want. Когда в один день Лань Чжань застал его на обед только с этим — несколько дней, — он начал приносить дополнительную еду. Затем он начал упаковывать несколько обедов.       — Лань Чжань, ты не должен! Ну правда не нужно. Эй, ты опять сделал?              — М-м.              — Для человека, который обычно не готовит мясо, у тебя действительно хорошо получается, — Вэй Ин всегда говорил с набитым ртом, не успевая жевать и глотать, — Лань Чжань, ты должен дать мне рецепт. Где ты научился готовить свиные кусочки в чесноке?       — Ты хочешь это приготовить? — спросил Лань Чжань, и Вэй Ин рассмеялся.              — Нет, я просто попрошу приготовить цзе! — ответил он, и его смех зазвенел, словно колокольчик.              Лань Чжань нажимает кнопки на панели для ввода цифр, выбирая медовые булочки. И крекеры. В автомате есть небольшая коробочка с солёным печеньем из утиных яиц — он берёт и её.              И здесь, где никто не смотрит, не слушает и где никому нет дела, Лань Чжань чувствует, как по лицу стекают слёзы. Автомат вновь подаёт сигнал о выдаче чека, но звучит он так, словно пытается его утешить, и, когда он на этот раз пригибается, чтобы достать снеки из окошка выдачи товара, тело слабеет, и он опускается на пол. Это не олицетворение достоинства. Он скрещивает ноги на пыльном линолеуме, сидит на нём и плачет. Волосы свисают тёмными бархатными занавесками на лицо, и он подаётся вперёд, пока не чувствует, как прижимается лбом к холодному органическому стеклу торгового автомата. Охлаждающий приглушённый гул вибрирует перед ним, заставляя зубы стучать на месте.              Больничные торговые автоматы становятся свидетелями более искреннего страха и горя, чем некоторые похороны.              По большей части он ведёт себя тихо. Он тихий, но всхлипывает, делая приглушённые, глотающие вдохи с бутылками воды и шуршащими пакетами со снеками на коленях.              Боль стучит за лицом, как раскалённый металл, чистое серебро и сталь раскаляются докрасна, когда по лицу стекает ещё больше слёз. Между квартирой и больницей, в промежуток между напряжённой поездкой, Лань Чжань не мог плакать. Всё застыло в одной холодной твёрдой глыбе, которая давила на глаза, однако теперь слёзы хлынули все разом, и он плачет так, как не плакал уже много лет. Из-за чего? Он не знает. Из-за одного, из-за всего: Вэй Ину было так больно, что он не чувствовал, что есть другой выход, что он может проснуться и быть другим человеком, что он может вообще никогда не проснуться, что Лань Чжань не знал. Он знал о боли — у него она тоже есть. Они говорят друг с другом о своей боли. Он не догадывался, насколько близко к краю был Вэй Ин. Как он мог не знать?              Как можно любить человека и не видеть, что позади него — овраг?              К счастью, никто не приходит. Он сидит до тех пор, пока слёзы не высыхают, превращаясь в неприятный гул в носовых синусах, после чего отрывает себя от пола со снеками и водой и возвращается в палату 17-В. Часть души сникает, когда он видит, что не произошло никаких изменений, глупо тая надежду, что всё это — яркий кошмар наяву, но Цзян Яньли так и сидит на стуле возле койки Вэй Ина. Цзян Чэн всё ещё лежит, свернувшись калачиком, на диване, подогнув под себя все свои длинные конечности, словно дохлый паук.       — Не стоило, Чжань-Чжань, — с упрёком замечает Цзян Яньли, когда он протягивает ей воду и кладёт пакеты с закусками. — Твой брат ещё не уехал?              — Я сказал ему уходить.              — Мы можем тебя подвезти, когда будем уезжать, — предлагает Цзян Яньли. — Меня сюда привёз Цзысюань. Есть место ещё для одного.              Цзинь Цзысюань привёз Цзян Яньли. О, боже. Неудивительно, что она так шикарно одета: у неё было свидание. Она приехала сразу в больницу, духи капского ландыша — резкая, чужеродная нотка в выдохшемся антисептике.              — Я пока останусь с ним, если это приемлемо.              — Уверен? Тебе же нужно будет провести занятия у студентов?              — У нас только что прошёл этап экзаменов, так что их не так много, как обычно, — Лань Чжань придвигает ещё один стул, пластик с грохотом двигается по плитке. — Брат возьмёт их на себя, во всяком случае, на завтра.              — В консерватории?              — Нет, не тех. Сторонних слушателей, готовящихся к поступлению в консерваторию.              — О, получается, ты преподаёшь широкий спектр, — произносит она и передаёт бутылку воды брату. Тот осторожно берёт её, но кладёт рядом с собой на диване. Она закатывается в щель между двумя подушками.              — Я ещё немного побуду тут, а потом мы с а-Чэном ненадолго вернёмся домой. Мы рассказали родителям — они приедут завтра на поезде. Мы встретим их и вернёмся.              Лань Чжань придерживается мнения, что позволять Юй Цзыюань видеть Вэй Ина в его нынешнем состоянии — плохая идея, но кивает. Его локти опираются на боковины больничной койки, и обе руки держатся за свободную поверхность правой руки Вэй Ина; с этой стороны к руке прикреплена весьма внушительная, толстая трубка. Лань Чжаню хочется заключить парня, его маленький город из трубок и путей метро, в свои объятия. Глупо задаваясь вопросом, очнётся ли Вэй Ин так быстрее и целее.              Секунды проходят в статике. Минуты, а затем и часы проносятся мимо в полной тишине. Быть в течение столь длительного времени рядом с Вэй Ином и не слышать его голоса — незнакомо и страшно. Даже когда он не говорит, музыка исходит из него во вспышках фейерверков. Посреди чего-либо, чего угодно, в его голове засядет мелодия для композиции, он будет напевать её вполголоса, пока не возьмёт бумагу. Он сыграет её, когда сможет добраться до фортепиано. Лань Чжань тихо заметит: «Кажется, я никогда не слышал этой мелодии», а Вэй Ин хихикнет и ответит: «Я только что её придумал».              Голос смолк в шумоизоляции зала для занятий в консерватории, когда Лань Чжань как-то раз спросил.              — Как она называется? — поинтересовался Лань Чжань.              И Вэй Ин ответил: «Понятия не имею. Наверное, так, чем она была вдохновлена».              — Чем именно?              — Наблюдением, как мой лучший друг ковыряется в заусенице, — сказал он, а Лань Чжань закатил глаза и присосался к ободранной, причиняющей боль полоске кожи чуть ниже ногтя. — Чего?! Чего тебе не нравится песня о твоих заусеницах?              Нет, мне нравится, потому что ты написал её для меня, — не сказал Лань Чжань и теперь ненавидел себя за это.              Лань Чжань так долго смотрит на Вэй Ина, что замечает, как Цзян Яньли начала засыпать лишь тогда, когда позади неё появляется Цзян Чэн, опуская руки ей на плечи и выводя из полудремоты.              — Цзе, поехали домой. Цзысюань уже едет, — он обращает внимание на Лань Чжаня, словно только что вспомнил, что тот здесь. — Он может тебя подвезти. Ты точно хочешь остаться?              — Я останусь и сразу же дам вам знать, если что-нибудь поменяется.              Глаза Цзян Яньли блестящие и напуганные, когда она встаёт, по-прежнему легонько сжимая руку Вэй Ина.              — Цзецзе скоро вернётся, хорошо? — говорит она. — Никуда не уходи. Мы с Цзян Чэном скоро вернёмся. Будь вежлив с Лань Чжанем. Для него уже очень поздно.              — Пойдём подождём Цзысюаня внизу, цзе.              — Хорошо. Хорошо. Нам надо прибраться в доме перед завтрашним приездом папы и мамы. Насколько всё плохо, Цзян Чэн?              Лань Чжань прикрывает глаза и не слушает. Вокруг него щёлкают аппараты, эти холодные металлические тела сохраняют тепло Вэй Ина.              — Господин. Прошу прощения, господин.              Лань Чжань просыпается и несколько бешено вертящихся секунд совершенно не помнит, что случилось, где он находится, почему просыпается с напряжённой судорогой, будто в шее сжатая пружина. Когда он привстаёт, по позвоночнику проносится резкая жгучая боль и серая тень падает на глаза, закрывающая свет из окна. На улице светло. Он проспал.              После этого зрение фокусируется, пикающий звуковой сигнал просачивается в голову, и он вспоминает, где находится. В горле начинает колотиться сердце, когда он опускает взгляд на Вэй Ина, который не шелохнулся с того момента, как Лань Чжань уснул прошлой ночью. Он проводит рукой по лицу, чувствуя себя размазанным сном и непрезентабельным. След от пластика гофрированный трубки отпечатался на скуле в виде красных полос.              — Господин, нам нужно провести несколько анализов пациента. Вы его родственник? — у медсестры доброе лицо, она постарше, с жёсткой химической завивкой и большими совиными очками.              — Я… нет, не родственник. Он мой друг.              — В таком случае извините, нам придётся попросить вас уйти.              Лань Чжань встаёт, покачиваясь. Он цепляется пальцами в перила койки, чтобы удержать равновесие. Медсестра занялась считыванием показаний аппарата Вэй Ина, делая заметки в планшете. Крошечные числа бесчувственной армией маршируют по экранам, и кожа Лань Чжаня вспыхивает жаром, как это бывает, когда он слишком долго обходится без сна, раздражающий пот выступает на затылке, и, когда он наклоняется возле лица Вэй Ина, убирает со лба прядь волос и прижимается губами к его коже, он винит в этом именно недостаток сна.              Медсестра ничего не говорит. Она даже не смотрит.              — Я приеду позже, — шепчет Лань Чжань. Вэй Ин всё ещё бледен, но сегодня утром он хотя бы похож на человека. Быть может, это желаемое выдаётся за действительное или обман света. — Обещаю, я скоро вернусь. Твоя сестра, твоя семья, — продолжает он, потому что почему-то Цзян Яньли выделяется на фоне остальных, — они скоро приедут тебя навестить.              — Господин, ваш телефон, — окликает его медсестра, когда он встаёт, чтобы уйти. Она поднимает его с места, где тот укрылся в одеялах Вэй Ина. Мобильник загорается, когда женщина его поднимает, и фотография Вэй Ина вновь появляется на экране. Батарея настолько разряжена, что на значке аккумулятора осталась одна доля пикселя. — Не потеряйте его.              — Спасибо, — говорит он. Позади неё бутылка с водой Цзян Чэна всё ещё зажата между диванными подушками.              Лань Чжань идёт вниз, выходит из приёмной, ничего не видя, и вызывает такси. Водитель предлагает ему сигарету, «потому что вы выглядите так, будто вам она нужна, молодой человек».              Он отказывается. На полпути домой у телефона садится батарея. Когда он поднимает его, фотографии с Вэй Ином нет вообще.                     Лань Чжань встретил Вэй Ина, когда им было по восемнадцать лет, и внезапно музыка стала иметь значение.              Она и до этого имела значение, но всегда означала дисциплинированность. Предмет гордости. Упорство. Признак хорошего нрава, признак хорошего ученика, признак почтительного сына, а затем и верного племянника. Она означала гаммы Ханона для разминки и меры Черни для техники, а когда его глаза отрывались от сонат, его наградой было поработать над чем-то «достойным показа», а именно над чем-то, что позволит ему поступить в хорошее музыкальное училище. Если он хотел это сделать, то должен быть лучшим, иначе зачем ты потратил впустую моё время и деньги?       Так он поступил в Шанхайскую музыкальную консерваторию. Он даже не был уверен, гордился ли он этим, собой, потому что этого всё равно было всего лишь достаточно.              — Потому что ты не из того материала, чтобы поступить в Пекинскую центральную консерваторию, как Лан Лан, но, думаю, я от тебя этого и не ожидал, — сказал дядя, а Лань Чжань опустил голову и ничего не сказал.              А затем в его жизнь вошёл Вэй Ин. Или, вернее, Лань Чжань вошёл в его жизнь. Он искал комнату для занятий, а в итоге лишь нашёл уже занятую Вэй Ином, склонившимся над смятой нотной книгой, сильно нахмурившись. Звук открывающейся двери заставил его поднять голову, золотая шпилька заблестела в месте, где убирала волосы с глаз.              — Ой, — сказал Лань Чжань, внезапно остановившись. — Прошу прощения, я не знал.              — Ничего страшного! Я в любом случае почти закончил на сегодня, мне уже надоело это разбирать. Тебе ведь нужно фортепьяно?              Лань Чжань кивнул. Он вдруг почувствовал себя осведомлённым о каждой клеточке своего тела, словно они все одновременно проснулись. Внутренности затрепетали в хорошем смысле этого слова, если такое вообще возможно.              — Тебя зовут Лань Чжань, да? — спросил Вэй Ин. — Я видел тебя на занятиях. Я Вэй Ин! Обычно я просто занимаюсь на фортепиано, но все всегда так напыщенно говорят о роялях и восторгаются ими, так что я решил побыть сегодня немного эгоистом и занять один из них.       Лань Чжань переложил музыкальные книги из одной руки в другую. Ему надо было чем-то занять руки.              — В чём ты практиковался?              — Хочешь, сыграю для тебя?              Он подошёл ближе, опустив взгляд на клавиши, чтобы не смотреть на Вэй Ина. Щёки вспыхнули и онемели, и он опять кивнул.              — Конечно.              Итак, Вэй Ин опустил руки на клавиши, сделал величественный вид подготовки…              …и сыграл десять секунд «Палочек для еды» на полном серьёзе, даже используя правую педаль.              Лань Чжань вытаращился в изумлении, когда он закончил. Вэй Ин засмеялся над выражением его лица, укладывая музыкальные книги в рюкзак.              — Ну надо же, не надо на меня так смотреть, Лань Чжань. Я бы не стал держать тебя здесь шесть минут, потому что мне нравится звук моей игры. Упорно тренируйся! Хорошо учись, расти каждый день, — и он помахал рукой, проскользнув, весёлый, словно парусник, за дверь.              И вот: в тот день Лань Чжань начал считать, что музыка — это забавно, весело, глупый секрет, который нужно хранить и разделять между двумя людьми.              Когда он возвращается, квартира пустая, и в неё отдаёт эхом, как внутри него самого. На месте, где обычно лежат его планы уроков, сложенные рядом с фортепиано, ничего нет — по крайней мере, он рад, что брат взял нужный материал. На столе лежит записка от Лань Хуаня: а-Чжань, я знаю, что у тебя, скорее всего, нет аппетита, но постарайся съесть что-нибудь перед тем, как вернуться в больницу, — написано в ней. Он написал это на стикерах Лань Чжаня, голубых с маленькими белыми облачками, плывущими по бумаге. Вэй Ин купил их для него в какой-то лавчонке, где продавалось всё и вся — батарейки, сигареты, Hi-Chews, мороженое, — загромождённой и не оборудованной кондиционером.              Наверное, вот что такое чувствовать, как кого-то теряешь или сталкиваешься с реальностью, в которой ты можешь его потерять. Ты видишь их во всём.              Лань Чжань проверяет под противомоскитной сеткой. Лань Хуань оставил ему рис и тушёный в сое као-фу, и даже сквозь красную дымку от нехватки сна он чувствует, как у него урчит в животе.              На протяжении десяти секунд горячие брызги душа заставляют его почувствовать себя лучше, и голос Цзян Яньли превращает поток воды в иголки: А-Чэн нашёл его в ванной, когда вернулся домой. По рукам Лань Чжаня пробегают мурашки, когда он себе это представляет. Знаешь, у а-Ина есть рецептурные снотворные, потому что ему так тяжело уснуть. Так было всегда, с нашего детства. Цзян Чэн не тот человек, который вызывает сочувствие, — в самую последнюю очередь от Лань Чжаня, однако мысль о том, чтобы зайти в ванную и увидеть… увидеть…              Он пристально смотрит на тёмный слив, к которому устремляется вся вода.              После того как он выходит из душа, мокрые волосы пушатся, пока сохнут, он подумывает немного поспать на диване, до того как вернуться в больницу, но ему не удаётся. Лань Чжань бросает взгляд на мобильник, и… там по-прежнему ничего нет, кусок холодного, беззвучного металла, и сердце сжимается, как больной котёнок, в груди. Цзян Яньли уже должна была вернуться в больницу, скорее всего, вместе с родителями. Лань Чжань полагает, что Цзян Фэнмянь будет переживать — может быть, даже бояться, но он знает Юй Цзыюань.              Лань Чжань стоит у кухонной столешницы, пол под ногами движется, словно вода, и ест холодную еду. На автомате переодевается во что-то презентабельное для выхода на улицу, во что-то нежно-голубое, приятно ощущающееся на коже, сушит волосы, прежде чем собрать их в свободный полуспущенный высокий хвост на затылке.              Он выходит за дверь сразу после полудня.              По дороге к станции метро Лань Чжань проходит мимо старушки, продающей товары с задней части своей тележки — блестящих животных из бисера, браслеты багуа, похожие на карамель в лучах полуденного солнца. Корзинка, полная магнолий, насаженных на маленькие булавки, так ароматна, что вокруг неё витает облачко сладкого запаха, и, когда женщина замечает, что Лань Чжань останавливается, её старческое, жёсткое лицо расплывается в улыбке.              — Молодой человек, хотите чего-нибудь?              — Попо, сколько стоят булавки с магнолией?              — Десять юаней.              — Я возьму одну.              — Только одну?              — Одной хватит, спасибо.              Она поднимает маленький сканер дрожащими руками, хмурится, когда платёж не считывается, и ребёнок не старше десяти лет быстро выбегает из магазинчика, возле которого она сидит, и выравнивает ей экран. На мальчике — рваная футболка и разные белые и красные шлёпанцы с убогими изображениями Микки и Минни Мауса на ремешках.              — Вот, гэгэ, — произносит он, вновь поднимая сканер, и Лань Чжань находит в себе силы улыбнуться, когда проходит оплата. — Идите медленно!              — Спасибо.              Медленно он не идёт, но кажется, что это не так: он словно бежит во сне, барахтаясь в тягучей реке из горячего супа и идя ко дну. Когда он заходит в метро, то даже забывает проверить, тот ли это поезд, прежде чем он начинает движение, и оказывается зажатым между девушкой, корни которой отросли в платиновых осветлённых волосах, и измученным бизнесменом, орущим в свой мобильник. Его голос бьёт по спине Лань Чжаня, стук, стук, детские ножки на бешено вертящемся сиденье самолёта в его черепе. Как будто голова оторвана от тела, где-то плавая.       Однажды Вэй Ин протянул ему одну из таких штук. Лепестки были помятыми и мокрыми, словно он бежал с ними, зажав в кулаке, как ножницы.              — Лань Чжань, — сказал он, когда поймал его прямо у входа в экзаменационный зал. — Держи! На удачу!              — Для моего экзамена?              — Для твоего экзамена. Для всего. Носи их в кармане. Я знаю, что ты безупречен во всём, что делаешь, но кто знает, когда тебе нужно будет немножко везения, не так ли? — Вэй Ин обхватил их пальцами и прижал руку Лань Чжаня к своей груди. — Это от меня. Именно так ты поймёшь, что это приносит удачу.              Магнолии лежат в ладони Лань Чжаня — гладкие кусочки мыла на зелёных ножках, и он вновь сжимает вокруг них пальцы.              Днём больница кажется гораздо менее красивой: блок из стекла и камня возвышается на фоне городского загрязнения белым шумом. Люди приходят и уходят через входную дверь — семьи, дети, пожилые люди, которым помогали только их такие же пожилые родственники, и Лань Чжань останавливается, чтобы протянуть руку и провести их по лестнице вниз на улицу. Один старик хватается за его запястье.              — Молодой человек, спасибо вам, — говорит он, покрытая пятнами кожа тёмная на фоне руки Лань Чжаня. — Молодые люди сейчас нам даже не помогут.              — М-м. Мне не трудно.              На этот раз его впускает жизнерадостная молодая женщина, которая, судя по всему, с трудом разглядывает его лицо, когда поднимает голову. При других обстоятельствах Лань Чжаню пришлось бы столкнуться с оскорбительным испытанием — быть принятым за Красавчика, но он несколько часов проспал, согнувшись в три погибели, и ел холодную пищу, так что просто в тишине ждёт, пока она регистрирует его пропуск. Женщина кивает на его булавку с магнолией.              — Навещаете девушку? — интересуется она.              И из уст Лань Чжаня вырывается: «Да».              — Надеюсь, она в порядке, — говорит она, словно это должен быть вопрос.              — М-м, — отвечает Лань Чжань, уже освобождаясь от её внимательного взгляда и направляясь на третий этаж.              На сей раз ему не довелось увидеть ни любящих, полных страха слёз Цзян Яньли, ни потрясённого молчания Цзян Чэна. Теперь, когда наступил день, двери нескольких палат открыты, посетители снуют взад-вперёд, как пчёлы, медсестры в синих халатах бегают туда-сюда. Лань Чжань уворачивается от плачущего ребёнка, которого уносят бабушка с дедушкой, лица осунувшиеся, и он заставляет себя не смотреть в палату, из которой они вышли.              Лань Чжань слышит Юй Цзыюань раньше, чем видит её.              — Если он хочет умереть, это его выбор. Почему мы должны тратить впустую время и деньги, чтобы поддерживать ему жизнь, если он этого даже не хочет?              — Ма! — Цзян Чэн. — Хватит.              Лань Чжань останавливается возле палаты 17-B, мерзкое ощущение, которое он прогнал из души, вновь нарастает внутри.       — Разве я не права? — издёвка из уст Юй Цзыюань, какой бы тихой она ни было, всегда щиплет — не ласково, а тянет пальцами за щеку. Всегда с силой, словно она пытается оторвать кусок плоти. — А-Ли, перестань по нему плакать. Это не твоя забота. Прекрати плакать, ты выглядишь так уродливо.              — Если я не буду плакать по нему, то кто будет? — спрашивает Цзян Яньли, голос искажён из-за её слёз. — Я не вижу, чтобы ты это делала!              — Цзецзе, — умоляюще говорит Цзян Чэн. — Перестань.              — Пусть говорит, — произносит Юй Цзыюань. — Я, к примеру, не для того растила дочь, чтобы она плакала по такому эгоисту.              Коридор становится красным по краям поля зрения Лань Чжаня, и он делает шаг в дверной проём. Цзян Яньли замечает его и тут же встаёт, а Цзян Чэн — верит в это Лань Чжань или нет — выглядит облегчённым. Он тут же берёт под руку сестру, а другой обхватывает Юй Цзыюань за плечи.              — Пойдёмте, — говорит он отрывисто. — Лань Чжань говорил, что зайдёт.              — Я хочу обсудить стоимость этого пребывания, — говорит Юй Цзыюань, несмотря на то что он уводит её в сторону двери. — Я не буду за это платить.              Мне это и не нужно. Я заплачу, если будет нужно. И не важно, что у тебя это вызывает отвращение, злобно думает Лань Чжань, но придаёт лицу уважительное, спокойное выражение, когда они проходят мимо. Цзян Яньли тянется к его руке, слабым голосом говорит: «Чжань-Чжань», и это всё, что она успевает сделать, прежде чем Цзян Чэн выводит её из палаты.              Цзян Фэнмянь замыкает шествие и устремляет на Лань Чжаня печальный взгляд, кивая раз, после чего опускает большую, пахнущую сигаретным дымом руку ему на плечо и сжимает.              — Прости за беспокойство, — говорит он.              — Это не беспокойство, — отвечает Лань Чжань.              Вэй Ин не изменился. Кто-то пригладил его волосы — наверное, Цзян Яньли, — но он до сих пор представляет собой сеть из трубок, глубоко во рту всё ещё издаёт глухой гул аппарата искусственной вентиляции лёгких. Лань Чжань садится на стул, с которого только что встала Цзян Яньли, подушка под ним некомфортно тёплая. Он сидит на месте, которому, вероятно, не принадлежит.              Через проход отдёрнута одна из занавесок для пациента. Женщина с головой, обмотанной бинтами. Посетителей у неё нет.              Лань Чжань тянется в карман за цветами и видит, что несколько минут назад Цзян Яньли отправила ему сообщение, окошко с сообщением растянулось по экрану настолько, что закрыло нижнюю часть лица Вэй Ина.              Цзян Яньли       мне жаль что всё так получилось чжань-чжань. будет лучше или хуже если я скажу что знала что всё и будет?       прости.       я хотела сообщить тебе новости но не было возможности. врачи сказали что у него стабильный прогресс. нам повезло.              Слабая вмятина проходит вдоль жилок магнолий Лань Чжаня, и он кладёт их на складной столик в конце койки Вэй Ина. Пакеты со снеками всё ещё там. По крайней мере, большая их часть; солёных яичных крекеров больше нет.              Лань Чжань       спасибо, ли-цзе       ничего страшного       надеюсь ты в порядке       и твой брат. пожалуйста, отдохните, если сможете!              Цзян Яньли       я понимаю. ты тоже выглядишь очень уставшим, чжань-чжань, мы вернёмся вечером, и ты сможешь немного поспать! твой брат сказал нам, что ты был здесь ночь. ты страдал              Лань Чжань       всё в порядке       когда дело касается вэй ина это не мучение.              Цзян Яньли       поговори с ним! врачи сказали что он может нас слышать и быстрее прийти в себя… надеюсь он ничего из этого сейчас не слышал: (              Лань Чжань       поговорю              Он откладывает телефон. Будь у Лань Чжаня возможность, он бы нашёл фортепиано, чтобы сыграть для Вэй Ина. Для него проще сесть и сыграть Nuvole Bianche и увидеть, как на лице Вэй Ина появляется улыбка, даже когда он чувствовал себя тихим, злым или опустошённым. Бывали дни, когда улыбка не появлялась, но он поворачивал голову на звуки музыки — никогда полностью не глядя на Лань Чжаня, но он знал, что Вэй Ин слушает. Следующий лучший способ — телефон, но на лице Вэй Ина так много трубок и так много клейкой ленты, что Лань Чжань не будет пытаться вставлять что-нибудь ему в уши.              Поэтому он сидит там, находя свободную полоску кожи на руке Вэй Ина, чтобы погладить её, и открывает рот. Закрывает его. Открывает вновь.              — Ты как-то сказал мне, — произносит он, слова выходят с трудом, — что магнолии на булавке принесут удачу, потому что они от тебя. Для моего экзамена, для чего угодно. Это было семь лет назад. Я сдавал практический экзамен, и ты прибежал со станции метро, только чтобы отдать её мне. Помнишь?              Потрескивание и пиканье.              — Я не думал об этом некоторое время. Кажется, я тебе не говорил. Я сохранил те магнолии. Сначала я о них забыл… оставил их в кармане и обнаружил, что они завяли, а моя кофта пахнет удачей. Сегодня я увидел их возле своей квартиры и принёс, потому что… — когда он думает об этом, внутренности остро и резко напрягаются. — Ты ещё нужен мне здесь, — не только из-за удачи. Из-за любви. Мне стоило сказать тебе это раньше. Я должен был сказать тебе много лет назад. Не знаю, изменилось ли бы что-нибудь. Прошу, пусть этого будет достаточно.       Вэй Ин не кажется спящим. Просто воскоподобное существо, которому поддерживают жизнь, как мутная лужица расплава свечи после того, как потушили её огонь, застывающая на холоде.              Лань Чжань не хотел вновь засыпать, да и он не засыпает — совсем нет. Мужчина подпирает голову кулаком, упираясь локтем в приподнятый каркас матрас Вэй Ина, и перед глазами вспыхивают и исчезают странные образы, словно на экране телефона, мигая всякий раз, когда он темнеет.              Яд Юй Цзыюань. Брат, возвращающийся домой, повернувшись спиной к Лань Чжаню и поворачивающийся к нему лицом, вместо которого было лицо дяди. Вэй Ин, Вэй Ин, всегда Вэй Ин, яркий и скачущий из глубины век, словно ему не место в фосфеновой темноте. И это так. В одних случаях он лежит вверх ногами на своей кровати, голова свисает с края матраса, а кровь приливает к лицу вместе с пакетом чипсов. В других — играет на фортепиано, что-то мелодичное и спокойное превращается в неслаженное и чудовищное. Иногда он просто говорит, и Лань Чжань вообще его не слышит, рот открывается и закрывается без слов.              Он рывком просыпается, когда локоть соскальзывает, и Лань Чжань выпрямляется на месте. Солнце проникло в окно, раздражительный солнечный свет медленно двигается по его обуви и печёт ногу. Он сдвигается, и…              Глаза Вэй Ина открыты.              Сердце Лань Чжаня подскакивает к горлу, ударяясь о гортань. Он поднимается с места.              — Вэй Ин? — мужчина склоняется над ним в койке. — Вэй Ин, ты меня слышишь?              Вэй Ин еле заметно следит за движениями Лань Чжаня, веки подрагивают, как будто они и не собирались снова открываться. Он смотрит в лицо Лань Чжаня, не шевелясь, только глаза прищурены, и Лань Чжань проводит рукой по руке Вэй Ина, пока не упирается в холодный и влажный изгиб его ладони. Он осторожно сжимает два пальца.              — Я позову врача.              Вэй Ин не сжимает в ответ. Он лишь таращится, словно Лань Чжаня здесь и нет.