总有一天; a place to hide (can’t find one near)

      Всё, что Вэй Ину оставили после себя родители, — имя: Счастливый Мальчик.              Не плачь, ты наш счастливый мальчик. Улыбнись нам, счастливый мальчик, говорил отец, когда они уходили на работу, и теперь, когда Вэй Ин зажмуривается, пытаясь вспомнить тембр и диапазон голоса папы, он понимает, что не может этого сделать. Он вспоминает их лица лишь по парочке фотографий, сделанных в те времена, когда фотоплёнка ещё была в маленьких капсулах, а фотоаппараты — громоздкими и нелепыми. Блестящие и холодные. В отличие от дяди Цзяна, отец Вэй Ина по-настоящему улыбался на фотографиях.              Если быть точнее, так назвала его воспитательница в детском саду.              — Вам нужно внимательно смотреть за своим сыном, — сообщила она родителям, и это одна из немногих историй о детстве, которую всё ещё получается вспомнить — туманная и лазурная, словно он открывает глаза под водой в кристально чистом зелёном озере в поисках рыбы, — он не боится незнакомцев и не плачет, когда хочет есть или когда ему плохо. Всё время улыбается. Просто счастливый мальчик, ваш сын.              — Это отлично, — сказала мама, которая всегда носила его на руках, даже после того как он стал слишком тяжёлым, — дети ближе к потустороннему миру, чем мы, так что если ему не о чем плакать, то и нам тоже!              Вот так он и стал Счастливым Мальчиком, а потом, когда родителей не стало, он стал Забытым Мальчиком, а у Цзянов он одновременно был и средним, и закрой-свой-рот ребёнком. Так что он решил стать мальчиком-пианистом. Мальчиком-весельчаком. Стоящим вашего времени ребёнком. И он заполнил все эти роли до самых краёв. Он наполнялся и доливал, словно весь он помещался в одном проклятом кувшине и носился взад-вперёд между тремя стаканами с дырками в сосудах, осушая его. И в те дни, когда ему доводилось заглянуть внутрь себя, Вэй Ин ничего не видел. Разве только следы мелочей. Мокрые по утрам ванны, пальцы, цепляющиеся за волоски. Носки на верёвке, зубная паста в раковине. Растворяющиеся в чашке апельсиновые леденцы. Много лет он держался за счёт этих мелочей и не задавался вопросом, почему лежит в постели по ночам, ожидая, что придёт сон, ожидая, что он продлится дольше одной ночи.              А затем он встретил Лань Чжаня. Восемнадцатилетний, с книгами под мышкой, вспыхивающий при каждом вырывающемся слове, он спросил у Вэй Ина, что тот практикует. Впервые Вэй Ину не нужно было кем-то быть. С Лань Чжанем он просто мог быть мальчиком.              Ему ещё никогда в жизни не было так спокойно. Лань Чжань по-своему понимал, что такое беготня между стаканами, которые никогда не бывают полными. Он называл это пеленой. В дни, когда тот был особенно тих, Вэй Ин спрашивал: «Сегодня нет солнца, да?», — и, если Лань Чжань мотал головой, он предлагал: «Хочешь, сыграю для тебя Nuvole Bianche?». Это сработало, когда он впервые услышал, как Лань Чжань грустит.              В другие дни Лань Чжань спрашивал, пустые ли стаканы. Иногда он отвечал утвердительно.              В ночь, когда Вэй Ин сидел один в ванне, он заглянул внутрь себя и не увидел ничего. Ни стаканов. И даже ни следов мелочей. Лишь мрачная тишина, словно внутри брошенного автомобиля, ржавые сорняки, прорастающие сквозь окна.                     В его горле — рука.              Вэй Ин с некоторым дискомфортом понимает, что вокруг него есть вещи. Они сплошь и рядом, в нём — рука в горле, зубы на запястьях, липкие языки на щеках, словно его живьём пожирает аппарат, рот которого состоит из режущих пластин и сирен скорой помощи.              Живой. Обжигающая, резкая ненависть нарастает внутри, затмевая всё, что он чувствует. Живой. Какое мерзкое слово. Он до сих пор жив. Он понимает это, потому что очнулся и всё вокруг как в тумане — том густом тумане, — однако он приходит в себя, тело предаёт его, таблетки и алкоголь предают его, пустые стаканы предают его. Он приходит в себя и думает: «Я даже умереть правильно не могу», и первое, что его встречает, — свет.              Рядом кто-то движется. Вэй Ину хочется закрыть глаза и прикинуться мёртвым, чтобы Вселенная дала ему эту простую поблажку, если он сильно этого захочет. А затем он думает, что притворяться мёртвым — то, что делают вещи, чтобы остаться в живых, так что держит глаза открытыми.              — Вэй Ин? — звук его имени доносится до него издалека, показываясь над водой. — Вэй Ин, ты меня слышишь?              Лань Чжань.              Боже, нет, только не Лань Чжань, кто угодно, только не Лань Чжань.              Призрачное ощущение на его руках, вокруг двух пальцев. Лань Чжань нависает над ним мрачной тенью, и в горле Вэй Ина всё ещё что-то есть, но, когда он втягивает воздух, ему кажется, что он может уловить слабые нотки запаха Лань Чжаня. Голубая ткань, цветы оливы и почему-то густой аромат магнолии.              — Я позову врача.              Нет, не надо, хочется сказать Вэй Ину, глядя вслед уходящему Лань Чжаню. Нет, не надо, они придут сюда и спросят, как я себя чувствую, что я помню. Они придут сюда и скажут мне жить.              Ему интересно, кто рассказал Лань Чжаню. Сколько дней уже прошло? Он понятия не имеет. Аппараты продолжают грызть его, наполняя воздухом. Трубка в горле выглядит до ужаса сокровенно в месте, где люди учатся терять родных, но, когда Вэй Ин пробует пошевелить руками, он не уверен, где они находятся. У него возникает мысль, что они превратились в пластик. Или что их открутили от него, а остальная часть тела — всего лишь тёмно-красная, бесформенная плоть, обросшая вокруг металла и пиканья.              Когда Вэй Ин только попал в семейство Цзян, он играл с Цзян Чэном в самолётные шахматы и ножной волан в проулке внизу, потный от августовской жары, в какой-то поношенной майке и старых шортах сестры. Им всегда приходилось играть возле приземистого сарая с мусорными баками, всё время переполненными и всегда смердящими, как гниющая туша. Дети постарше, долговязые и злые, будто дикие койоты, владели более хорошими участками проулка, и, когда Вэй Ин попробовал заставить их поделиться местом, его оттолкнули и побили. Цзян Чэн дрожащими руками тянул его назад — это того не стоит, не надо, просто не лезь это, просил он. Тётя Юй тогда ещё не начала его бить, но по её лицу он понимал, что ей этого хотелось. Резкая, блестящая вспышка, фары машин и мотоциклов на улице, когда ты стоишь слишком близко к обочине.              Как-то летом на земле у мусорки лицом вниз лежала сломанная кукла. Она была там всё лето, и Вэй Ин обратил на неё внимание лишь потому, что она напоминала те куклы, которых он видел в американских фильмах: толстые конечности, мягкое зефирное тело, голубые глаза, которые закрывали, когда её опускали. На одну сторону её головы наступили, так что один глаз всё время был полузакрыт, а другой — широко открыт, пристально глядя, отказываясь спать. У куклы не было обеих рук.              А потом наступил вечер, когда Вэй Ин должен был вынести мусор, и он нашёл одну из них в задней части свалки. Она была похожа на мясные объедки из морозильной камеры, пережёванные и отрыгнутые облезлой собакой.              Эта лишённая конечностей, забытая кукла наблюдала за ним всё лето, когда ему было семь. К осени её уже не было. Теперь он лежит здесь, чувствуя на себе пристальные взгляды, нелепость и жалость, и ждёт, когда придёт конец осени.              — Вэй Ин, — раздаётся незнакомый голос. — Рад, что ты очнулся. Ты, конечно, очень напугал свою семью, как ты мог с ними так поступить?              Доктор — пожилой мужчина, с пятью или шестью волосинками, зачёсанными на блестящую гладь лысины, покрытую возрастными пятнышками на коже головы. Вэй Ин пытается бросить на него самый дерзкий взгляд, на который только способен.              — Я знаю, что ты, должно быть, чувствуешь себя ужасно.              Где Лань Чжань?              — Я хотел задать всего пару вопросов. Ты можешь ответить «да» или «нет». Одно моргание — «да», два — «нет». Хорошо?              Ему нужна сестра.              — Ты помнишь, что случилось до того, как ты сюда попал?              Да. Нет. Он не знает. Ему нужна сестра. Ему хочется блевать. Кто его нашёл? Он гадает, не увидели ли его родители и не вышвырнули ли обратно в мир живых: не ходи за нами, обещаешь, Вэй Ин?              Вэй Ин смотрит в потолок и вообще не моргает.                     — Я сразу поняла, что когда-нибудь он станет нашей проблемой. Этот день всё-таки наступил, и что теперь? Он наша проблема. Понятия не имею, о чём я тогда думала, разрешая ему остаться у нас, когда его хулиганистые, ни на что не годные родители…              — Ма! — воскликнул Цзян Чэн. — Ты ещё не закончила?              — Я сдерживалась двадцать пять лет! Я заслужила право говорить. Что, ему можно умереть, а я даже не могу сказать, что думаю?              — Жена, — говорит Цзян Фэнмянь. — Давай здесь об этом не будем.              — Если не здесь, то где? По-твоему, эта проблема просто чудесным образом испарится, если мы уедем домой? Хочешь ты или нет, но этот мальчишка — наша проблема. Тот, которого ты...              Цзян Яньли понимает, когда приходит Цзинь Цзысюань, просто взглянув на лицо матери. В одно мгновение она ещё поворачивается к Цзян Яньли, без сомнения, желая сказать что-нибудь ещё, а в следующее — выражение её лица разглаживается, смягчается, сменяется улыбкой, которая выглядит так, будто кто-то стягивает острыми рыболовными крючками уголки её рта и тянет. Потанцуй для меня, говорит стремление не потерять лицо.              — А-Сюань!              Мужчина протягивает руку к Цзян Яньли и обхватывает её талию. Она чувствует себя наполовину согретой, словно забытый в микроволновке кусок мертвечины, и он прижимает девушку к себе, прежде чем кивнуть её матери.              — Тётушка Юй, — приветствует он. — Рад вас видеть.              — А-Сюань, что ты здесь делаешь? Ты кого-то навещаешь?              Голос матери — скрученная труба, слова, проходя через переплетённую резину, вытекают изо рта.              — А-Ли рассказала мне, что случилось. Я хотел прийти помочь.              — Нет нужды, а-Сюань, это всего лишь глупые семейные дела, — говорит женщина, быстро и суетливо двигаясь, как человек, прихлопывающий муху, чтобы отогнать её от еды. — Тебе не нужно на это смотреть.              — А-Ли была расстроена, так что я хочу её видеть, — решительно говорит он. Цзян Яньли старается не делать этого, но всё-таки прижимается к нему. Она совсем не спала прошлой ночью, свернувшись калачиком у Цзинь Цзысюаня под боком, словно прядильная нить, и лишь сейчас позволяет себе расслабиться. — Всё хорошо? Как Вэй Ин?              — Ой, он просто хотел привлечь к себе внимание. Ты же знаешь, какой он, волноваться не о чем, — говорит мать. — Ты ел?              — Ел. Всё в порядке, тётушка, мне не тяжело.              — А-Сюань, — вмешивается Цзян Яньли, — давай его проведаем?              — Конечно. Да, конечно, пойдём. Рад был снова тебя увидеть, тётя Юй, — произносит он и берёт девушку за руку, чтобы увести в сторону. Она бросает на Цзян Чэна извиняющийся взгляд за то, что оставляет его одного с родителями, но он натянуто ей улыбается.              В лифте Цзинь Цзысюань говорит: «Я заходил к вам домой, чтобы убраться».              Цзян Яньли пристально смотрит на него.              — Ты убирался?              «Я привёз тебя и Цзян Чэна к себе вчера ночью, потому мне не хотелось, чтобы вы что-нибудь видели. Не хочу, чтобы вы сейчас об этом переживали», — он ничего из этого не говорит, словно ждёт, что она его поблагодарит.              — Это ерунда. У меня был младший кузен, который раньше всё время притворялся больным, когда мы были маленькими, лишь с той разницей, что он шёл на, ох, крайности, чтобы нас убедить, — Цзинь Цзысюань легко сжимает её руку, мгновение тепла. — Ничего такого, с чем бы я не справился.              — Это правда было так плохо? Насколько…              — А-Ли, — прерывает Цзинь Цзысюань, — всё хорошо. Не очень. Ничего такого, что нельзя было бы убрать, поработав немного шваброй, хорошо?              Девушка опускает взгляд на свои ноги. Цзян Чэн говорил что-то о ванне и о том, что он нашёл его, потому что коридор залило, но он плакал в трубку так, как не плакал с тех пор, как был ребёнком и видел, как их брата толкали старшие дети в длинном проулке внизу. В этом весь Цзян Чэн: ничего не говорить, когда Вэй Ину доставалось, а затем мчаться к сестре с плачем, что тот поранился.              — Спасибо.              — Это пустяки. Это то, что я должен был сделать.              Цзян Яньли кивает. Хочет сказать что-то о том, что это не просто благодарность за уборку, а за то, что он не говорит ничего оскорбительного о её брате, благодарность за то, что он вытащил её из этого разговора, благодарность за то, что он не задаёт вопросов, однако она открывает рот, и из неё вырывается всхлип.              — Эй-эй, — успокаивает он. — Эй. Ох, а-Ли.              — Что, если он не придёт в себя? — плачет девушка. Лифт останавливается, напоследок встряхнув, прежде чем двери с дребезжанием открылись. Они обходят пожилую пару, и Цзян Яньли позволяет ему потянуть её за собой в сторону уборных, где ходит меньше людей. — Что тогда? Как я могла не знать? Он был там до того, как я ушла, до того, как приехала к тебе. Он уже был в ванной! Я остановилась за дверью! — она чувствует, как голос повышается, сердце пронзительно стучит в ушах, её тело — реактивный снаряд. Цзинь Цзысюань касается большими пальцами её щёк и ловит слёзы, не говорит ей успокоиться. — Как же я сразу не догадалась. Мне надо было заставить его выйти и поужинать. Мне надо было сделать больше, я должна была…              — А-Ли, — говорит он, — ты ничего не могла сделать.              — Но что, если...              — В этом нет твоей вины. Что бы ни случилось, — молчание, — это не будет твоей виной, это не будет виной Цзян Чэна, это даже не будет виной Вэй Ина. Я знаю, что мы с ним по-разному смотрим на… всё, но не внушай себе, что ты виновата. Ты не знала. И, мне кажется, если бы и знала, вряд ли смогла бы его остановить. Хорошо? Сейчас главное, чтобы ты была сильной для него, потому что ему это будет нужно.              Она малопривлекательно шмыгает носом, но улыбка, которую он обращает девушке, подобна полумесяцу, и он вопросительно хмыкает, уговаривая согласиться.              — Прости, что я такая страшная, когда плачу.              — Ты красивая, каким бы ни было твоим лицо, — возражает Цзинь Цзысюань.              Из девушки вырывается горестный смешок. От слёз прошлой ночи и сегодняшнего утра её кожа стала похожей на приросшую маску, даже улыбаться больно.              — Я выгляжу ужасно и жалко, — утром Цзян Яньли не надела контактные линзы, и внутренняя часть рубашки неприятно задевает грудь. Она надела её наизнанку.              — Я не так выразился. Ты красивая вне зависимости от того, что ты делаешь и во что ты одета.              — Почему ты так в этом хорош?              — У меня много кузенов и кузин, которым приходилось нелегко.              — Тот самый, который притворялся больным?              — Нет, ещё младше, — отвечает Цзинь Цзысюань.               — Однажды мне надо встретиться со всеми ними, — говорит Цзян Яньли.              Цзинь Цзысюань кривится, как будто она открыла ёмкость с чистящим средством у него под носом.              — Они не такие уж приятные.              — В самом деле?              — Самый младший славный. Ах, давай оставим этот разговор на потом. Ты как, нормально? Хочешь к нему сейчас пойти сейчас или?..              Мобильник Цзян Яньли пикает в кармане, и она хватается за него. Это сообщение от Лань Чжаня.              Лань Чжань       он очнулся       я пока не знаю, как он       но он очнулся.                     Когда Лань Чжаню в следующий раз разрешили увидеть Вэй Ина, тот уже сидит.              Без аппарата искусственной вентиляции лёгких он больше похож на человека и меньше — на лабораторный эксперимент. Он сидит, уставившись на свои колени, с по-прежнему раскинутыми руками по обе стороны от себя, изрешечённые трубками и иглами, будто король на троне, если бы король был оставшимся в живых, а его трон — больничной койкой на колёсиках. Когда Лань Чжань опускается в стул рядом с ним, он переводит взгляд, и тот всё так же пуст.              — Вэй Ин, — тихо пытается он и тянется к руке Вэй Ина. Он берёт её, и Вэй Ин тоже смотрит на это, на их переплетённые руки, не видя их. Лань Чжань задаётся вопросом, был ли он таким, когда с ним только что сидела сестра, говорил ли он что-нибудь, таращился ли он на неё с этим безразличным, унылым выражением, словно смотрел в грязное зеркало и видел лишь очертания человека. — Как ты себя сейчас чувствуешь?              К тыльной стороне руки Вэй Ина прикреплена игла, но Лань Чжань проводит большим пальцем туда-сюда по морщинистому углублению кожи между большим и указательным пальцами Вэй Ина.              — Кто тебе сказал?              Голос Вэй Ина хрипит, словно ему сжимали горло.              — Твоя сестра.              Он молчит.              — Вэй Ин, теперь ты здесь. Я… — почему Лань Чжань совершенно не может подобрать слова теперь, когда Вэй Ин пришёл в себя? Он чуть его не потерял, он не может позволить себе что-либо сдерживать. — Я боялся за тебя.              Не это нужно было говорить. Вэй Ин отворачивает лицо, пока не утыкается взглядом на незанятую койку рядом с ним.              — Ты не должен этого видеть, — говорит он практически шёпотом. — Ты не должен был этого видеть. Это противно и унизительно.              — Я хочу.              — А я — нет.              Лань Чжань впивается зубами в щёку изнутри.              — Ты мой лучший друг. Я хочу этого, — Вэй Ин не вырывает руку, однако Лань Чжань подозревает, что лишь потому, что у него не хватает сил. — И всегда буду хотеть. Мы обещали, Вэй Ин. Мы последуем друг за другом из темноты.              — Просто оставь меня в покое.              — Не оставлю.              Лань Чжань никогда не отказывал ему так резко. Этого хватает, чтобы Вэй Ин опять повернул лицо, и Лань Чжань таит надежду, что что-то — хоть что-нибудь — изменится в его выражении. Он даже примет ярость, но нет ничего. В этом есть что-то пугающее. Вэй Ин всегда был огненно-красным, перескакивающим от одного предмета к другому, неровный стук дубинки приглушался сквозь стекло, даже когда он спал. Теперь же он мрачный, дышащий коридор в виде человека.              — Я тебя не оставлю, — повторяет он, просто чтобы посмотреть, не выбьет ли это что-нибудь из Вэй Ина. Что угодно: ворсинку, мелочёвку, обёртку от жвачки, булавку. Лань Чжань знает, что Вэй Ин прячет мелочь повсюду, потерянные воспоминания в кармашках рёбер, в линиях ладоней. Он будет искать, что сказать Лань Чжаню, и скажет что-нибудь ещё, чего даже не замечает, но от чего Лань Чжань не может опомниться часами. Что ты сказал о шраме на голове? Что ты сказал об учёбе за границей? В Джульярде? Почему ты не полетел? Что тебе сказала тётя Юй?              Как-то раз это произошло, когда он ел фруктовый лёд из бобов маш, зажав палочку в зубах, пока пытался отправить сообщение сестре. Лань Чжань протянул руку, забирая её от него, деревяшка была липкой и мокрой от растаявшего мороженого и сахара.              — Прости?              — За что? — уточнил Вэй Ин.              — Мне казалось, ты рассказывал мне, что тебя усыновили.              Это, наконец, заставило большие пальцы Вэй Ина зависнуть на мобильнике. Под августовским зноем кричащих цикадах он собрал волосы в пучок, но он никогда не пользовался резинкой — просто рассчитывал на длину собственных волос, чтобы завязать их в узел, так что крупные пряди выбивались, развеваясь вокруг лица серпантинами.               — О, я говорил, — сказал он, когда до него наконец дошёл смысл слов. — Ты и так уже это знаешь, Лань Чжань, не тупи. Я рассказал тебе об этом спустя два дня после нашего знакомства.              — Знаю. Ты не говорил, что это потому, что тебя бросили.              — Бросили — сильно сказано. Это всё равно что заехать в горы и бросить там собаку. Ты можешь попробовать, если что, — заметил он, кивая на своё стремительно тающее мороженое. — Я понять не могу, как тебе хватает одной бутылки чуть тёплого зелёного чая.              — Тогда как бы ты это назвал? — поинтересовался Лань Чжань.              Вэй Ин передёрнул плечами. А потом, когда Лань Чжань встретил это сомневающимся молчанием, он вздохнул и поделился: «Мои родители были журналистами, занимающимися независимыми расследованиями. Они путешествовали, произошёл несчастный случай. Им не нравилась обыденность офиса, но мой отец и дядя Цзян были лучшими друзьями, так что они оставляли меня у Цзянов всякий раз, когда им нужно было ездить по работе, — он опять пожал плечи, словно рассказывал всего лишь о странном шраме на голени («Ах, Лань Чжань, меня тогда пихнули в проволочный забор. Готов поспорить, что в детстве тебя никогда не обижали в длинных проулках, да?»). — Однажды я спросил дядю Цзян, почему мама и папа всё не возвращаются, и он сказал, что их не будет ещё какое-то время, поэтому мне придётся побыть у них чуть дольше. Чуть дольше слишком затянулось».              — Он не рассказал?              — Он не думал, что я готов это услышать, — Вэй Ин наконец отправил сообщение в киберпространственную пустоту и сунул мобильник в карман. — Не думаю, что я его осуждаю. Но дети сами придумывают свои истории о том, почему их оставили. Смерть, как правило, не первая причина, которую они выбирают.              — Когда ты узнал?              — Казалось, что последним. Дети постарше в нашем районе называли меня брошенным мальчиком. Наверное, мне было семь, что ли? Я довольно быстро догадался.              Лань Чжань пристально посмотрел на него.              — Сейчас это уже неважно, не бери в голову. И вообще, если не будешь это есть, — Вэй Ин наклонился и, не забирая фруктовый лёд, просто откусил кусочек от палочки, которую всё ещё держал Лань Чжань. — Можешь подержать его для меня. Спасибо, Лань Чжань!              Так что в тот день, под душной, пыльной автобусной остановкой, Лань Чжань сказал себе: Я никогда не оставлю его. Сначала он должен уйти от меня.              Теперь он думает: Он чуть не оставил меня первым.              Вэй Ин опять рассматривает их руки, взгляд медленными линиями движется между его рукой и пальцами Лань Чжаня на ней, будто он никогда не видел собственного тела.              В последние дни жизни у мамы Лань Чжаня не было сил много говорить, да и говорить в принципе, и Лань Чжаню и Лань Хуаню разрешали видеть её только в масках, не позволяя больше сидеть в её койке. Она ждала, пока уйдёт медсестра, и всё равно притягивала их к себе. Её это не заботило. Даже в самом конце он сказал лишь: «Мама, пожалуйста, не умирай. Мама, гэгэ сказал, что ты идёшь на поправку. Мама, если ты умрёшь, что будет с нами?»              Вэй Ин, если бы ты умер, что было бы со мной?              — Ты не должен мне ничего… говорить, если не хочешь. Вэй Ин, ты мой лучший друг. Я не брошу тебя.              — Ты заслуживаешь лучшего друга получше.              — Нет. Мне нужен этот.              Взгляд Вэй Ина вспыхивает. Облачко дыма. Лань Чжань поспешно прерывает поток ветра.        — Мне нужен здесь весь ты, — заявляет он. — Даже твоя боль. Даже твоя ненависть.              — Я просто бремя.              — Которое я всегда буду хотеть нести.              — Я не хочу, чтобы ты это нёс, — говорит Вэй Ин, и он, этот дымок, исчезает, мимолётный ветерок. — Я хочу, чтобы ты был счастлив и беззаботен и чтобы у тебя были нормальные, счастливые друзья, нормальные, счастливые люди, любящие нормальные вещи, у которых нормальные семьи.              — Я счастлив и беззаботен, когда у меня есть ты.              А затем с треском дерева, прогибающегося зимой под тяжестью всего покрытого льдом, лицо Вэй Ина искажается, словно пластик под пламенем. Он словно хочет кинуть что-нибудь Лань Чжаню в голову.              — Почему ты не слушаешь? — огрызается он, хрипя от столь длительного нахождения на ИВЛ. Его глаза стеклянные и покрасневшие. Слёзы собираются на глазах и стекают влажными струйками по щёкам, оставляя следы, пока к нему слабыми пятнами возвращается цвет. — Какой же ты упрямый! Я просто ходячее бедствие и всегда был! Всегда! Почему ты вообще здесь, сидишь со мной в больнице? У тебя есть студенты, которым ты нужен. Я не хочу, чтобы ты это видел. Это противно, глупо и позорно, и теперь я вынужден сидеть здесь и столкнуться с фактом, что из-за меня ты расстроился, как, чёрт подери, мне смотреть тебе в глаза? Уходи! Лучшие друзья не заставляют своих лучших друзей плакать! Почему ты сидишь здесь и грустишь из-за меня? Как ты не поймёшь? Я даже не грущу за себя!       Голос Вэй Ина становится всё громче, срываясь, когда исходят слова, и Лань Чжань к концу речи уже стоит, и он чувствует, как женщина на койке через проход проснулась и таращится, и крик, скорее всего, уже привлёк внимание медсестры, но в один момент Лань Чжань ещё держит Вэй Ина за руку, а потом делает шаг вперёд, обхватывая пальцами его затылок, и…              Вэй Ин задыхается, когда его лицо встречается с грудью Лань Чжаня.              Лань Чжань стоит, когда Вэй Ин хватает воздух ртом, прижимаясь лицом к передней части его рубашки, тело вздымается от дыхания, неровного, точно асфальт, а затем он плачет. От такого угла талию Лань Чжаня сводит спазмом, но ему плевать; он стоит над Вэй Ином, пока тот плачет, простыни шуршат, когда он сгибает ноги, все трубки и приборы подскакивают, когда он тянется вверх, хватаясь за одежду Лань Чжаня, и рыдает навзрыд.              А Лань Чжань прижимается щекой к спутанным, волнистым волосам Вэй Ина, закрывает глаза и ничего не говорит.              Цзян Чэн       мы вернулись домой, и родители только что уехали       спасибо, что сидел с ним так долго       у тебя был тяжёлый день              Цзян Чэн помнит, как в детстве, когда им было по четыре и пять лет, он делил ванну с братом.              Это экономило воду, и в холодные зимние месяцы, когда горячая вода распределялась по сетке примерно на пятьсот жильцов, её никогда не было в достатке. Казалось, что в здании никогда ничего не было в избытке — ровно настолько, чтобы хватило на этих жильцов. Впрочем, это никогда не было похоже на жертву. Они сидели там до тех пор, пока мама не кричала на них, играли в военные кораблики и атаку акул в открытом море, до тех пор, пока их пальцы на руках и ногах не промерзали. Вода становилась холодной к тому времени, как они выскакивали из неё, вытираясь полотенцем и бросаясь в свою комнату, прежде чем мама успевала догнать их и накричать ещё раз.              Это было ещё до неожиданной удачи, до того, как они смогли позволить себе квартиру получше в хорошем районе. Мама, казалось, не была рада даже тогда, когда он и Вэй Ин обрадовались тому, что у них будет своя комната и им больше не нужно будет делить её с сестрой.              Теперь Цзян Чэн стоит в дверном проёме ванной комнате, стеклянная панель всё ещё разбита. Раздробленных зелёных твёрдых частиц, усеивающих залитую ванную и вонзающихся в стопы Цзян Чэна, словно обломки корабля на морской пене, больше нет. Не иначе как новая ванная комната, с раковиной, зеркалом, унитазом и полотенцами. Семейный беспорядок в ней. Марш зубных щёток. Щетина щётки Цзян Чэна всегда взлохмачена.              Ванна выглядит так же, как и до всего произошедшего. Цзинь Цзысюань вскользь упомянул, что заходил прибраться, и не сделал это кое-как: вообще-то, ванная безупречна, зеркало блестит, на нём нет следов зубной пасты, всё пахнет свежим и чуть перегруженным. Неественно. На бачке унитаза стоит перламутровая баночка с освежающими шариками с лавандово-ванильным ароматом.              Цзян Чэн делает мысленную зарубку послать за это Цзинь Цзысюаню хорошего вина.              Он стоит в дверном проёме, где в ванной комнате идеальный порядок, ни одного лишнего волоска или ногтя, и пытается не вспоминать, как вытаскивал Вэй Ина из ванны за подмышки и туловище, так сильно плача, что не получалось видеть, как упал назад в мутную лужу в коридоре так, что верхняя часть брюк после этого была мокрой в течение нескольких часов, как пытался отогреть брата, когда тот начал становиться серым, одеялами из их же кроватей. Они сложены на диване в гостиной. Цзинь Цзысюань, должно быть, постирал ещё и их.              Он делает пометку послать хорошее вино вместе с корзинкой фруктов.                     Лань Чжань       не стоит.       если что-то случится, скажи мне, пожалуйста.       у вас есть еда?              Еда. Лань Чжань спрашивает, есть ли у них еда. Цзян Чэн вглядывается в сообщение так долго, что экран мобильника тускнеет. Не то чтобы они с Лань Чжанем были прямо-таки в плохих отношениях, особенно если сравнивать с тем, какой вспыльчивый Вэй Ин с парнем их сестры, однако Лань Чжань никогда не спрашивал, нужна ли им еда.              Цзян Чэн       да, я знаю       не нужно я могу приготовить       но спасибо.              — Кто это был? — спрашивает Цзян Яньли, когда он идёт на кухню, чтобы проверить, есть ли в холодильнике продукты, из которых он может приготовить. Ломтики свинины так и лежат на столе, где он оставил их несколько дней назад, и, конечно же, уже протухли от летней жары. Их глиняный горшок стоит на плите — когда Цзян Чэн заглядывает в него, он обнаруживает суп. Сестра собрала волосы в высокий хвост, надела очки вместо контактных линз, стёкла толстые, будто донья винных бутылок. Из них троих Цзян Яньли единственная никогда не показывает страха или боли, но она такая дёрганая, что Цзян Чэну кажется, что стоит ему прикоснуться к ней, и она зазвенит, словно упавшая серебряная посуда. — Это была ма?              — Нет, просто Лань Чжань.              — Он в порядке?              — Наверное. Хочешь чего-нибудь поесть, цзе? Я могу приготовить, — коробка с вонючим тофу до сих пор стоит на обеденном столе, холодная и рыхлая. Тот вечер кажется таким далёким, будто день из чужой жизни. Он с трудом может вспомнить, что говорил Не Хуайсан, когда они пошли в ларёк с едой.              — Нет, нет, спасибо, — отвечает она. — Я сама собиралась готовить. А-Ин сказал... — девушка моргнула, вглядываясь за Цзян Чэном. — Где а-Ин?              — О. Я видел его только что в нашей комнате? Он сказал, что хочет...              — А-Ин? — кричит Цзян Яньли, протискиваясь мимо него, направляясь в коридор. — А-Ин! А-Ин...              — Цзе, с ним всё хорошо!              — А-Ин!              — А?              Цзян Яньли, покачиваясь, останавливается перед ванной, где только что был Цзян Чэн, и он идёт дальше по коридору, видя, что Вэй Ин в ванной со сменной одеждой и расчёской. Он ещё не снял больничный браслет — помятый белый флажок на запястье.              — Что... — начинает Цзян Яньли. — Что ты делаешь?              — Принимаю душ? — медленно отвечает Вэй Ин. — Я весь такой грязный после больницы, а-цзе.              — Точно?              Вэй Ин закрывает глаза, когда понимает. За этим тревожно наблюдать, шипение выключающегося телевизора, когда пропадает электричество.              — Я в порядке, цзецзе. Это всего лишь душ. Просто. Просто старый добрый душ.              — Пожалуйста, не закрывай дверь.              — Не буду, — бесцветно отвечает Вэй Ин.              — Прости, — говорит Цзян Яньли, когда он стоит не двигаясь, рот — словно лезвие от бритвы. Она заламывает руки, пока они не путаются. — Прости, я лишь… Пойду разогрею еду.              Цзян Чэн пропускает её мимо себя. Он пристально смотрит на Вэй Ина, который отворачивается с таким исказившимся выражением лица человека, проходящего мимо раздавленного на дороге животного.              — Поаккуратнее с ней, — говорит он. — Ты хоть представляешь, как она?..              Нет. Цзян Чэн прикусывает язык. Он понимает, что это неправильные слова, но они шумят и клокочут во рту. Если он сдержит их, он представляет, как они взрываются внутри, отскакивая от высоких потолков груди. Фейерверк, который он сдерживал с той ночи, когда вернулся домой, догорел до фитиля.              Вэй Ин игнорирует его. Он наклоняется над мусоркой, выдирая волосы из расчёски, прежде чем распустить спутанный хвост. Они спутались в чёрные, похожие на кружева простыни в зубцах расчёски и отделяются слоями, когда он проводит по ним пальцами.              — Как ты мог так поступить с нами? — спрашивает он, и это всё ещё неправильно. Лучше ничуть не стало.              Вэй Ин задевает колтун на кончиках волос.              — Если ты злился на меня, то ладно, я могу понять. Я понимаю, что ты можешь ненавидеть меня всю свою жизнь. Но как ты мог поступить так с цзе? Неужели ты не задумался, как это её убьёт? Что, если бы она вернулась домой первой? Что, если бы именно она тебя нашла? Каково тебе жить, понимая это?              Не то, не то, не то.              Фейерверк в зубах начал взрываться.              Однако Вэй Ин молчит, словно Цзян Чэна здесь и нет. Когда он проводит расчёской по волосам, слышится рвущийся звук.              — Какая у тебя боль, о которой ты не можешь нам рассказать? Ладно, ты не можешь рассказать нам. Чем ты не можешь поделиться с Лань Чжанем? Он приехал в больницу, похожий на привидение. Что, чёрт возьми, мне нужно было сказать, если бы ты умер?              Рвущийся звук, разрывающий звук, Вэй Ин продолжает расчёсываться.              — Ты прекрасно знаешь, каково это, когда семья покидает тебя, не попрощавшись! — кричит Цзян Чэн настолько близко, что ему видно, как его же дыхание касается волос Вэй Ина. — Как ты мог так поступить с нами?              Расчёска выдирает прядь спутанных волос из головы Вэй Ина, и он останавливается. Длинные, жёсткие пряди упали на только-только вымытую блестящую плитку под ногами.              — Ты закончил? — спрашивает Вэй Ин, всё ещё глядя на своё отражение в зеркале.              — Я…              — Я иду в душ.              Он кладёт расчёску с глухим звуком и смотрит на Цзян Чэна так безразлично, с выражением лица, похожим на воду, в которой мыли посуду, что Цзян Чэн отступает от двери. Он закрывает её. Включается душ, а затем сквозь разбитую панель в двери, прямо у ручки, слышится скрежет задёргиваемой шторки для душа. Сестра, наверное, всё слышала. Цзян Чэн должен пойти проверить, не нужна ли ей помощь.              Позади него в ванной включается вентилятор.                     Цзян Чэн начал играть на фортепиано, когда ему было четыре года, Вэй Ину — пять, а их сестре — почти восемь.              Он был тем, кому достался лучший преподаватель. Вэй Ин и Цзян Яньли, которая играла всего год, пока не занялась балетом, учились у кого-то двумя этажами ниже в их многоквартирном доме, когда они переехали в другой район. Отец возил Цзян Чэна на автобусе через весь город в район, где были ворота, в квартиру эмигрантки. Он до сих пор её помнит: её светлые глаза цвета скопы, губы, резкие, как красная шариковая ручка репетитора, возмущённое, молчаливое разочарование, когда он играл не те ноты. Однажды она сказала что-то отцу на своём ломаном китайском, и Цзян Чэн сделал вид, что не услышал: У него нет ни слуха, ни темперамента для музыки.              Не то чтобы мама приняла это за ответ. Цзян Чэн всегда занимался последним, до позднего вечера. Сначала Цзян Яньли, потом Вэй Ин, час и два часа соответственно, а после ужина и домашних заданий за фортепиано садился Цзян Чэн и стучал по клавишам, всё больше и больше на себя злясь за каждую фальшивую ноту, на протяжении более трёх часов.              Мама в обязательном порядке сидела на диване, скрестив ноги, открыв книгу и не глядя на него. Она говорила, что просто читает, а затем в течение трёх часов не переворачивала ни одной страницы. Цзян Чэну нельзя было покидать скамейку, если он слишком часто играл произведение с фальшивыми нотами.              Званые ужины были хуже всего. Он боялся их. Если друзья их и любили, он не мог понять почему. Званые ужины означали, что его, Вэй Ина и Цзян Яньли выстраивали перед всеми друзьями родителей и заставляли играть какое-нибудь вычурное, искусное произведение, которое они разучили, словно маленькую труппу выставочных собак, ухоженных и подстриженных, а затем выбегающих перед публикой, через трубы и вокруг конусов, на потеху незнакомцам. Он никогда не сыграет своё произведение идеально. Вэй Ин играл лучше, и мама ненавидела их обоих за это.              Дело в том, что Вэй Ину не разрешалось играть то, что он на самом деле знал. Мама не разрешала, потому что пианистом в этой семье будет Цзян Чэн, а не ты. Не выпендривайся. Поэтому он всё время садился и играл что-нибудь лёгкое и скучное: «К Элизе», «Турецкий марш», «Фонтан» — хотя в действительности он учился играть Вивальди и Рахманинова задолго до того, как преподаватель Цзян Чэна даже подумал, что он к этому готов. А затем Цзян Чэн садился на нагретое братом и сестрой местечко последним и неважно играл этюд Шопена, соч. 10, № 4, ошибаясь не менее чем на десять нот.              — Эй, ничего страшного, — сказал Вэй Ин позже этим же вечером, сидя на своей кровати в другом конце комнаты, силуэт во мраке. Цзян Чэн предпочитал спать с ночником, но Вэй Ин не мог заснуть, если не было полной темноты, так что его маска для глаз с рисунком «Лего» сидела на макушке головы, словно росплеск пастели в волосах. — Ты же не собираешься становиться пианистом, верно?              — Я должен.              — Но ты ведь не хочешь?              — Я не знаю. Не знаю, чего я хочу, — тогда, поскольку ночью он чувствовал себя в безопасности, он спросил: «А ты?»              — Что?              — Хочешь стать пианистом?              — Я тоже не знаю. Я люблю играть на фортепиано, у меня хорошо получается. Вряд ли тётя Юй одобряет, что мне это нравится.              Цзян Чэн вперил взгляд в потолок.              — Ты лучше меня.              — Ай-яй. Не так важно, кто кого лучше, я играю только для души. Да и куда я вообще могу попасть с фортепиано?              Сычуаньская музыкальная консерватория. Шанхайская музыкальная консерватория. Его ждали в Пекинской консерватории. Джульярд, проклятый Джульярд. К бешенству Юй Цзыюань, Цзян Чэн не попал ни в один художественный вуз, но Вэй Ин втайне от других поступил в зарубежный университет, настолько престижный, что это было похоже на сказку, легенду, которой достигают дети других семей, но никогда — он. Никогда Цзян Чэн.              Дети других семей. Порой Цзян Чэн чувствовал себя чужаком в своём же доме.              — Как тебе это удалось? TOEFL, интервью, прослушивание...              — Я сдавал TOEFL в прошлом году. Я тебе не рассказывал? Наверное, забыл. Я отправил своё портфолио для прослушивания в видеофайлах, а потом прошёл живое прослушивание по видеозвонку. Это не имеет значения, я же всё равно не могу полететь. Мне просто хотелось узнать, смогу ли я поступить.              Так Вэй Ин поступил в Шанхайскую консерваторию музыки, где встретил Лань Чжаня, человека, которого Цзян Чэн всегда смутно ощущал как угрозу. Он не мог объяснить почему; Лань Чжань знал его брата так, как никогда не знал Цзян Чэн. Это было всё равно что встретить незнакомца и наконец-то узнать того, кого ты видел в глазах своего брата или сестры.              В прошлом месяце Вэй Ин выступал с Шанхайским филармоническим оркестром, играя Бетховена для их сезонного репертуара. Это был его пятый сезон с ними. Вот куда бы он попал.              Цзян Чэн опускает бумажный пакет, полный рецептов, с которыми их отправили домой из больницы. Это тонкая смесь разных снотворных и антидепрессантов, которые не должны вступать в реакцию друг с другом. Психиатрическая диагностика заняла четыре мучительных дня, однако они сказали, что Вэй Ин дал им весьма обнадёживающие ответы, что бы это ни значило, и решили, что им не нужно более держать его в больнице. Что он не представляет непосредственной опасности для себя. Однако психиатр выписал ему три разных препарата и назначил приходить к нему каждую неделю на протяжении месяца, затем каждые две недели в течение полугода.              А дальше посмотрят.              Какая-то часть души подозревает, что мама могла что-то сказать. Ему ненавистно, что эта мысль вообще возможна.              — А-Ин, — голос сестры тихий, словно похоронное бюро. — А-Ин, может, поешь чего-нибудь вместе со мной? Я приготовила суп из свиных рёбрышек. Тебе не обязательно что-то в нём есть, просто поешь суп. И рис. Тебе надо поесть.              — Цзе...              — Пожалуйста? Я тоже проголодалась. Не хочу есть одна.              — Ладно. Хорошо, цзе, я поем.              — А-Чэн, — зовёт Цзян Яньли, — идём есть?              Цзян Чэн бросает беглый взгляд в сторону двери спальни, затем лезет в пакет с рецептами Вэй Ина и читает пометки. Принимать внутрь один раз в день. Принимать внутрь один раз в день. Принимать на ночь по мере необходимости. Не принимать при управлении автомобилем. Не использовать с опиоидными препаратами вроде кофеина, морфина или оксидона. Не употреблять с алкоголем. Он осторожно откручивает крышки двух бутылочек, вытряхивает из них нужную дозировку, после чего прячет пакет под своей кроватью в ящике для носков.              Вэй Ин и сестра сидят за обеденным столом, наполовину заваленным всякой всячиной, мелочёвками и двадцатью нотными тетрадями, которые, по словам Вэй Ина, он со дня на день уберёт. Стул скрипит, когда он выдвигает его и бросает таблетки на стол перед миской Вэй Ина.              — Тебе нужно будет их пить, — говорит он, не встречаясь взглядом с Вэй Ином. — Каждый день.              Они едят в гробовой тишине.              Несколько позже Цзян Чэн даёт Вэй Ину его новое снотворное, прежде чем тот забирается в кровать. Это невзрачная штуковина, лаконичный квадрат с закруглёнными углами, похожий на побочный мыльного раствора. Он забирает его, даже не спрашивая Цзян Чэна, что это такое.              — Это тебе для сна, — объясняет он, когда Вэй Ин проглатывает его сухим, без воды. — Дай знать, если что-то будет не так.              — Ага, — отвечает Вэй Ин. Он прерывается, пристально смотрит на свежевыстиранные одеяла, сложенные у изножья кровати, когда они, как правило, без рифмы разбросаны по кровати, словно месиво треснувшего яйца.              — Если тебе станет нехорошо из-за него, скажи мне.              — Ага, — повторяет Вэй Ин.              Брат всегда спит, свернувшись калачиком, словно улитка или краб, защищённый бронёй от мира даже в наибольшей уязвимости. Цзян Чэн лежит без сна, измученный тем, что сон ускользает от него, чувство вины, злость и тревога покалывают макушку. Виски мерцают, как сломанные новогодние огоньки. В соседней комнате по телефону разговаривает Цзян Яньли, её тихие, приглушённые подушкой слова о ужасных, сложных вещах вальсируют по квартире на тюле и пуантах.              Спустя какое-то время, что кажется несколькими бессонными часами, Цзян Чэн встаёт с кровати, чтобы пойти в туалет. Он стоит над кроватью Вэй Ина, тянется вниз, туда, где спина брата, и прижимает руку к его позвоночнику. Он не знает, что проверяет — опускание и подъём, наверное. Ровное сердцебиение. Жизнь, журчащую, журчащую, журчащую.                     — Учитель Лань, с Учителем Вэй всё хорошо? На него не похоже вот так вдруг пропустить занятия. Что-то случилось?              Как говорит Вэй Ин, один из его лучших студентов — Лань Цзинъи.              — Потому что он такой же, как я, — сказал он Лань Чжаню, смеясь над луковым блинчиком, завёрнутым в пакетик, тонкий пластик колыхался на ветру, будто лёгкая прозрачная ткань. Вэй Ин всегда сворачивал луковые блинчики в тонкие сигары и ел их как хворост, губы сладкие от блинного масла. — Ну ты знаешь. Вся эта болтливость, шум, способности, никаких манер. Разве не ты говорил, что он твой дальний родственник, Лань Чжань? Твоя семья, наверное, была сурово обучена быть музыкантами.              — Он взял небольшой перерыв, — отвечает Лань Чжань. — По состоянию здоровья. Он скоро вернётся.              — Надеюсь, — говорит Цзинъи. — Я сказал ему, что сдал восьмой уровень, в нашем групповом чате. Он даже забегал к нам утром, когда был экзамен, и давал советы, говорил, что всё получится, чтобы мы позже ему сообщили, как всё прошло! Мы с сяо Юанем хотели похвастаться ему за ужином тем, как хорошо справились с практической частью, но он так и не ответил.              Лань Чжань вспоминает тот вечер, журчащую мелодию WeChat Вэй Ина в тепловатой воде.              — Я всё ему передам. Не волнуйся.              — С ним всё хорошо, да?              — Он на пути к этому.              Цзинъи ссутулится на банкетке у фортепиано.              — Просто все наши старшеклассники говорили: «Учитель Вэй не будет злиться на вас, если вы провалитесь или сдадите плохо. Он позовёт вас на ужин, и, даже если провалили экзамен, он не будет на вас кричать». Он требовательный, но никогда не заставляет нас чувствовать себя глупыми. Мне кажется, нам всем просто очень хотелось пойти. Как-то странно не видеть его так долго, он всегда точно знает, что нужно сказать, когда чувствуем себя косячниками. Упс, прошу прощения, я ругнулся. Думаю, Цзычжэнь чувствовал себя хреново из-за этого. О, вот блин, я опять ругнулся, прости, учитель Лань.              Лань Чжань опускает руку на нотные листы, которые аннотировал для Цзинъи, узкая часть крещендо полустёрлась там, где он нарисовал её поверх стаккато.              — Ничего страшного.              — Прости, если наговорил лишнего. Учитель Вэй так сильно переживается, у какого ещё преподавателя фортепиано есть ученики в WeChat, верно? Поэтому на него не похоже… быть таким тихим, наверное.              — У учителя Вэй, — Лань Чжань собирает разбросанные ноты Цзинъи, поправляет их на лежащих у себя на коленях планах, — всё не так хорошо, как ему хотелось бы. И тебе пока что нужно это понять. Он заботится, очень сильно. У него большое сердце. Но время от времени ему не всегда хватает места.              Цзинъи кивает.              — Иногда оно обжигает тебя, — резонно замечает подросток.              Лань Чжань пристально смотрит на него.              — Большое сердце, — поясняет Цзинъи. — Порой оно обжигает тебя.              — Да, — соглашается Лань Чжань.              Больше они это не обсуждают.              После занятия с Цзинъи он ещё должен дать урок Цзычжэню, а во второй половине дня состоится послеэкзаменационная встреча с другими профессорами классической музыки. Затем занятия до позднего вечера. День тянется вокруг него, вызывая тошноту, крепко стягивая, словно мигрень, и лишь когда время окрашивает небо в слякотно-серый свет, Лань Чжань наконец-то завершает свой день.       Он суёт руку в карман, как будто ищет моллюсков.              Лань Чжань       ты уже ел?       я принесу еду, даже если ты ел.       если ты не голоден, ли-цзе или цзян чэн могут съесть её или ты можешь оставить её на потом       надеюсь ты чувствуешь себя лучше              Вэй Ин       ой       прямо сейчас??       не стоит лань чжань ты так занят              Лань Чжань       я хочу.       я ещё не ел              Он пролистывает две страницы стикеров WeChat, большая часть из которых — заказные, которые сделал сам Вэй Ин, и отправляет один из них со спящим мордочкой кролика в тарелке супа.              К тому времени, как он добирается до ближайшей к квартире Вэй Ина станции, начинают загораться вечерние огни: не такой неон, который омывал всё и вся вокруг широким, расколотым светом, как вокруг дома Лань Чжаня, лишь голые лампочки, жёлтые, словно библиотечные книги, превращающие тротуары в тени, а переулки — в зеркала. Вокруг них порхают ночные бабочки, садясь на горячее стекло и сидя там так долго, как только могут выдержать.              Возле квартирного комплекса, в котором живёт Вэй Ин, есть небольшой ресторанчик, из тех, где постоянно утверждают, что у них включён кондиционер, но в котором никогда нет холодного воздуха, чтобы это подтвердить. Раньше он назывался «Сычжоуская Лапшичная», пока владельцы не ушли и не исчезли в одночасье, а их преемники переименовали его в «Ляньхуанскую Лапшичную», однако так и не удосужились сменить вывеску на улице. Лапшичная «Чжоу» — так она называлась ночью, так же, как и в первый раз, когда Вэй Ин его сюда пригласил. Часть названия «Сы» шипит, будто капелька масла на раскалённой сковороде.              Запах приготовленной вручную лапши и жареной свинины тянет Лань Чжаня внутрь за запястья. Из-за напряжённых вечерних часов ему приходится перекрикивать шум вееров с кисточками, направленных в обеденную зону, пропитанную болтовнёй и полупустыми коробками сигарет Шуанси. Он заказывает две порции лапши фэнчжэнь на вынос, одну с дополнительным мясом и одну совсем без мяса.              — Больше мяса — больше денег, — рявкают они на него.              — Да, знаю.              Лань Чжань обливается потом, когда получает чек. Клиенты, ожидающие свои заказы, вывалились на улицу — хотя там ненамного лучше, не когда всерьёз наступил сезон сливовых дождей и опустил свои мокрые лапы на каждый уголок города. Он наблюдает за ночными бабочками. Однажды Вэй Ин откуда-то прочитал вслух Лань Чжаню, когда они ещё были студентами, что мотыльки используют свет солнца и луны, чтобы найти дорогу домой. А потом люди насажали фонарей, словно деревья, на каждом незанятом клочке земли в мире, для незадачливого мотылька на каждом углу улицы неожиданно появились солнца и луны.              «Они никогда не попадут домой, — рассуждал Вэй Ин, — но, по крайней мере, в соседнем квартале всё время день, да?»              Он таращится на свет возле лапшичной до тех пор, пока не начинают гореть глаза.              К тому времени, как Лань Чжань забирает заказы и вырывается из душной жары лапшичной, вокруг фонарей их становится всё больше, и в скором времени дорожное покрытие уступают место имитации кирпича. Многоквартирный комплекс, в котором живут Вэй Ин и его брат с сестрой Цзян, намного ближе к оживлённым дорогам, чем его дом, и в вечернее время пожилые резиденты комплекса расходятся среди приспособлений для гимнастики во дворах. Покрытие эспандеров и подвесных степперов поистёрлось, и он кивает жителям, когда проходит мимо.              Свет в подъезде дома Вэй Ина не работает уже полгода. Лань Чжань набирает на пин-паде номер их квартиры, кнопки липкие, как игрушки в детском саду. Сквозь динамик просачивается резкий звук вызова.              Гудки тянутся в оседающем мрачном вечере. Лань Чжань вглядывается через двор, на пустые лавочки, на детей, усеянных заживающими комариными укусами. В пакете на вынос хлюпает, словно полные желудки, лапша.              — Алло?              — Вэй Ин, — произносит Лань Чжань. — Я внизу.              — О. Хорошо, — говорит он и кладёт трубку. А потом с металлическим грохотом открывается железная дверь, разносясь эхом по продуваемому насквозь первому этажу, где всё время пахнет луковой шелухой и уличными выхлопными газами, и Лань Чжань проходит внутрь.              Вэй Ин живёт на восьмом этаже дома. Один из их соседей постоянно сушит чили в их окне, веники, раковины и расшатанный стул, наклонившийся вперёд, будто измученный учёный, стоят в проходе, и Лань Чжань всякий раз, когда приходит в гости, старается их обойти. В некоторых квартирах закрыты сетчатые двери, а главные — открыты, чтобы пропускать сквозняки; с обеих сторон в коридор просачиваются звуки жарки в раскалённом масле и вечернего телевизора.              В квартиру Вэй Ина закрыты обе двери. Одинокий перевёрнутый иероглиф «фу» вяло подмигивает в ответ Лань Чжаню. Сквозь древесину ему слышен звонок в дверь: — Я пришёл! Впусти меня!              По телевизору в соседней квартире сообщается об автокатастрофе в Харбине. Погибших нет. Только трое раненых.              Кто-то играет на флейте.              Дальше по коридору сырые овощи падают в раскалённое масло, и от обжарки остаётся красная полоска соли и дыма.              Затем дверь открывается, будто держатель с силой вырвали из розетки, и Лань Чжань смотрит на Вэй Ина через сетчатую дверь. Решето сетки рассекают его на множество алмазных кусочков, пересекающихся на коже тёмными жёсткими линиями. Волосы мокрые и путаются вокруг плеч.              — Лань Чжань, — говорит Вэй Ин, дотягиваясь до замка на сетчатой двери и позволяя Лань Чжаню отшагнуть в сторону, прежде чем толкнуть её наружу. — Тебе правда не стоило этого делать.              — М-м, — он проходит внутрь и закрывает за собой сетчатую дверь. Кондиционер работает, но еле-еле, а Вэй Ин в пижаме. Гнёздышко из совсем недавно покинутых одеял свалено в кучу на краю дивана. — Мне хотелось. Я давно не ел лапшу фэнчжэнь, — он не спрашивает Вэй Ина, как тот себя чувствует: он знает, что Вэй Ин не может и не хочет отвечать на такой банальный вопрос, поэтому добавляет: — И я скучал по тебе.              Вэй Ин смеётся ему тихо и опустошённо.              — Ты не должен скучать по мне, Лань Чжань, — отвечает он. — Я прямо здесь.              Тебя почти не стало.              — Цзян Яньли и Цзян Чэн дома? — он вдруг понимает, что купил только для себя и Вэй Ина.              — Цзецзе ещё в студии. Цзян Чэн вынужден работать сверхурочно, бедный малый. Он уже не приходил на работу из-за… его не было, так что босс стоял у него над душой. Ты же знаешь, что такое компании по производству программного обеспечения.              Лань Чжань, вообще-то, не знает и благодарен за это.              — М-м, — всё равно отвечает он, снимая обувь и ставя её на полку рядом с шатающимися туфлями Цзян Яньли. — Надеюсь, у них всё в порядке.              — Да как обычно, — говорит Вэй Ин, ведя Лань Чжаня на кухню. — Вот, я помогу.              — Я знаю, где вся посуда, Вэй Ин.              — Да, но, — спорит Вэй Ин. Он не объясняет, что за «но», доставая из шкафчиков миски для супа. Ни одна из них не похожа. Лань Чжань берёт миску с розовыми и зелёными лотосами, нарисованными сбоку. Вэй Ин берёт себе ту, что из белой керамики, покрытую пятнышками, с синими драконами, нарисованными в глубокой лунке миски. Лань Чжань протягивает ему коробку из-под еды, в которую положили дополнительную свинину.              Они садятся за обеденный стол. Он стеклянный, так что Лань Чжаню видно через него, на поверхности — напоминания о кофейных кружках и стаканах в старых следах. Ему видны босые ноги Вэй Ина, скрещенные друг с другом, будто вишнёвые стебельки, перед тем как Вэй Ин подтягивает колено и опускает ступню на сиденье, а другой ногой цепляет ножку стула. Когда он подаётся вперёд, дуя на суп, по пространству между ними разносится запах шампуня с цветами апельсина.              — Цзинъи тоже по тебе скучает, — замечает Лань Чжань, разделяя в супе спутанный клубок лапши. — Если точнее, все твои ученики. Особенно Цзычжэнь.              — О, — говорит Вэй Ин. — Ох точно, я им не ответил. Мне надо это сделать.              — Не надо. Я сказал им, что ты взял небольшой отпуск, и они отнеслись с пониманием.              — Да? — Вэй Ин облокачивается на своё колено и осторожно откусывает кусочек лапши. — Боже. Боже, я всё испортил, да? Ничего себе, я в самом деле… боже. У них были экзамен, я собирался… как они справились? Все прошли?              — Не испортил, Вэй Ин. И нет, не все. Большинство прошло, — улыбка появляется на уголке губ Лань Чжаня. — Цзычжэнь сильно переживал.              — Из-за провала? — уточняет Вэй Ин. — Но я никогда не повышаю голос на своих студентов за плохую сдачу экзаменов, только если они, конечно, не валяют дурака, но никто из таких не попадает в программу подготовки.              — Нет, о тебе.              — О, — отвечает Вэй Ин. Слышно, как тускнеет его голос. В глазах так и нет света. Это поднимает нечто тёмное и густое, укоренившееся в груди Лань Чжаня, словно смотришь в зеркало и не видишь отражения. — Волноваться не о чем.              — Они переживают, потому что они хорошие люди, — говорит Лань Чжань. — Они поистине ученики своего наставника, Вэй Ин.              — Да?              — Цзычжэнь почти не стесняется со мной шутить.              Вэй Ин по-настоящему смеётся, смех не идеальный — всё ещё глухой, удар жалюзи об оконные стёкла, когда налетает буря, — но он смеётся, и Лань Чжань, будь у него такая возможность, сохранил бы его в бутылке, но он бы никогда не стал. Каждая частица Вэй Ина должен быть любимым таким, каким он рождён: свободным.              — Это я рад услышать, — замечает Вэй Ин, и, когда он снова ест, лёгкий след улыбки ещё держится на его губах. — Что насчёт Цзинъи, этого малого? Как он?              — Хорошо. Вообще-то, великолепно. У него в сумке результаты экзаменов, наиболее вероятно, чтобы показать тебе.              — Я задолжал этому мелкому ужин, не так ли? — спрашивает Вэй Ин, зажимая свинину, пока кусочек сала не соскальзывает и не падает в бульон супа. — Всем.              — В своё время.              — Тебе я тоже задолжал, Лань Чжань, — добавляет Вэй Ин и снова откидывается на стул. Он не положил палочки — хороший знак, — но держит их над супом, бульон золотистого цвета виски капает с их конца, по-видимому, не намереваясь есть дальше. Плохой знак. — На Нанкинской улице.              — Вэй Ин.              — Я тебе много чего должен.              Рядом с ними в гостиной тяжело вздыхает кондиционер.              — Не должен, — Лань Чжань качает головой, подаётся вперёд до тех пор, пока не чувствует вновь запах цветков апельсина Вэй Ина. — Ни раньше, ни сейчас, ни когда-либо ещё, — продолжай говорить. Продолжай говорить, не оставляй после себя сожалений. — Я хочу оставаться рядом с тобой, каким бы ты ни был.              Это заставляет Вэй Ина поднять взгляд, и, наконец, на его лице вновь искорка.              — А что, если я скучный?              — Для меня ты никогда не скучный.              — А если я надоедливый?              — Ты дал это понять, когда нам было восемнадцать.              Вэй Ин опять сдавленно смеётся, на этот раз не так громко, однако искорка разгорается в уголёк. Он снова опускает палочки в лапшу.              — Я так понимаю, ты до сих пор не любишь мою песню про заусеницы.              — Мне понравилась твоя песня про заусеницы.              Вэй Ин встречается с ним взглядом через стол.              — Мне понравилась твоя песня о заусеницах, и твоё сочинение о фруктовом льде на автобусных остановках, и творение о бабочках и о том, куда они улетают в дождливые дни.              — А что насчёт той, что называется «Клик-клакающие ботинки моего лучшего друга в тихом музее»? — интересуется Вэй Ин.              — Вот эта особенно.              — Ты сказал, что она тебе не понравилась, потому что я тебя дразнил.              — А ты дразнил?              — Да, — со всей серьёзностью заявляет Вэй Ин, после чего вновь смеётся. — Всё ещё хочешь быть рядом?              — Да, — отвечает Лань Чжань.              Снаружи дребезжит проволочная дверь, затем — звук ключа, проникающего в дверную ручку, врывается в приятную тишину квартиры. Цзян Чэн отпирает дверь и заходит, мало чем отличаясь от старой оставленной кучи белья, которая росла слишком долго, и, когда он смотрит вверх и ловит взгляд Лань Чжаня, сидящего на другой стороне прихожей, его брови сходятся на переносице. Всего лишь на мгновение. Его хватило, чтобы морщинка эмоции пробежалась по лицу, будто порез от бумаги.              — О, — говорит он, — не знал, что ты зайдёшь, — он ставит коробку с едой на верх полки для обуви, стироловый пенопласт еле-еле держится между парой обуви сестры и старыми, потрёпанными, приплюснутыми на каблуках, кроссовками Вэй Ина, в которые он проскальзывал, не заботясь о том, чтобы на самом деле их надеть, — Лань Чжань из-за этого всё время переживал. — Ты заставил его поесть.              — Ерунда. Мне самому хотелось.              Цзян Чэн опять поднимает голову, на этот раз всерьёз недовольно глядя на Вэй Ина.              — Ты ходил в душ? — спрашивает он. — Твои волосы.              — Ну да, — отвечает Вэй Ин, и тлеющий красный уголёк в выражении лица погас. Лань Чжань переводит взгляд с одного на другого, рассматривает раздражённую физиономию, опускающуюся на лицо Цзян Чэна, потемневшее выражение, скрывающее все эмоции Вэй Ина. — Всё было хорошо. Я в порядке, Цзян Чэн.              — Неужели ты не помнишь, что мы с цзе просили тебя не… — и вдруг Цзян Чэн переходит на уханьский диалект, слова становятся слогами, которые у Лань Чжаня не получается разобрать. Он улавливает фразу там и слово тут, но большая часть из них пролетает мимо него разъярёнными, неистовыми полосами. Только не начинай, страшно, ты должен понимать.              — Если Вэй Ин хочет принять душ в одиночестве, то он может, — встревает в разговор Лань Чжань, не способный сидеть на месте, чем дольше это продолжается. — Не должно иметь значения, кто будет дома, когда он идёт в душ.              — Лань Чжань, просто забей, — тихо говорит Вэй Ин, так низко опустившись на стул, что он превращается в едва заметную складку за столом. В оставшиеся пару минут он поднял палочки для еды и слегка подтолкнул плавающие кусочки зелёного лука, после чего просто начал протыкать края масляных пузырьков, собирая их вместе. Маленькие завоевания на поверхности супа. Безмолвные и сальные.              Цзян Чэн вздыхает, будто пытается вытащить застрявший кусочек пищи из своего же лёгкого, а потом тянется в сумку. Он роется, выдающее звяканье склянок с таблетками пробивает проклятую тишину вокруг них, и бросает две таблетки на салфетку под посуду Вэй Ину.              — Спасибо, что уговорил его поесть, — говорит Цзян Чэн, разворачиваясь и собираясь уходить, забыв о своей коробке с едой.              — Я не заинтересован в том, чтобы уговаривать Вэй Ина что-либо делать, — отвечает Лань Чжань, и эти слова достаточно резкие, чтобы заставить Цзян Чэна остановиться. — Так что нет нужды меня благодарить.              На миг Лань Чжаню показалось, что Цзян Чэн может ударить его. Он раньше не говорил так резко, может быть, никогда, по крайней мере, в последнее время, так что у Лань Чжаня есть целый момент, чтобы удивиться самому себе, однако в челюсти Цзян Чэна дёргается лишь мышца. Потом он уходит, направляясь по коридору к своей комнате, злое грязно-графитовое пятно тени.              Воздух стал гораздо холоднее.              Вэй Ин суёт таблетки — зелёно-белую капсулу и оранжевую, яркую, словно желейка, — в зубы и глотает их, не запивая. Лань Чжань молча встаёт, идёт на кухню и приносит ему воду в кружке из кулера, стоящего рядом с микроволновкой. Он ставит её возле миски Вэй Ина и старается не замечать, что она остаётся проигнорированной.              — Твои таблетки у брата?              — Они не доверяют мне оставаться с ними одному.              Лань Чжань моргает.              — Они?              — Сестра сказала, что ей будет спокойнее, если они будут у них.              — Но, — Лань Чжань больше не чувствует особого голода, — ты лучше себя чувствуешь? От этого?              — Не знаю. Я не чувствую.              — Хочешь обговорить это с ними? — Лань Чжань суетится, то есть сплетает пальцы, а затем расцепляет их, чтобы сцепить руки. — Если ты чувствуешь себя нехорошо, когда идёт процесс восстановления, быть может, ты можешь с ними об этом поговорить.              — Поговорить о чём, Лань Чжань? — спрашивает Вэй Ин. — Я и без того достаточно усложнил им жизнь. Меньше всего мне хочется напугать их ещё больше, встревожить ещё сильнее, дать им ещё один повод злиться или бояться меня. Если они хотят быть поставщиками моих маленьких конфет для мозга, потому что им от этого спокойнее, пускай.              — Вэй Ин. После произошедшего ты должен думать о том, от чего лучше тебе. А не о том, от чего спокойнее всем вокруг.              Вэй Ин устремляет на него вымученный, тусклый взгляд. Лань Чжань в последний раз в больнице видел, как это изнеможение висело вокруг Вэй Ина, словно мокрый свитер.              — Просто посиди со мной и поешь, Лань Чжань, — бормочет он. — Я ещё хочу есть.              По коридору разносится звук работающего душа. Вэй Ин подаётся вперёд, чтобы снова поесть, и, когда длинная, спутанная прядь волос падает вперёд, Лань Чжань протягивает руку и вынимает её из супа. Это вызывает у Вэй Ина смех вокруг его лапши, жалкий, хлюпающий звук, как от ботинок в весенних лужах, и на мгновение Лань Чжань видит его. Вспыхнула сигарета.              Лань Цзинъи       учитель вэй!!!!!!!!!!!!!!       я сдал восьмой уровень       [Голосовое сообщение]       простите это был сяо юань       я даже не налажал во время практического экзамена!!!              Маленькая панда с поднятыми большими пальцами вверх.              Оуян Цзычжэнь       я не сдал письменный экзамен       ╥﹏╥       учитель вэй не кричи на меня...              Лань Цзинъи       учитель Вэй никогда не кричит на людей       если только ты не ленишься       и тогда он просто очень тихо говорит       и сообщает тебе: «я не зол, я просто разочарован».              Оуян Цзычжэнь       ЭТО ХУЖЕ???              Анимированный плачущий ребёнок.              Вэнь Юань       я сдал!!!!!       ребята учитель вэй не сказал бы вам что разочарован       он бы просто глянул на вас       и вы бы молили о сладких объятиях смерти              Оуян Цзычжэнь       спасибо сяо юань мне от этого намного лучше              Вэнь Юань       но потом он спросит как можно помочь!       не бойся! просто скажи ему что случилось за ужином цзычжэнь              Оуян Цзычжэнь       （πーπ）              Двенадцать часов.              Лань Цзинъи        учитель вэй слышал ты заболел?       брат учителя лань сказал что у тебя не получится с нами поужинать              3 часа.              Вэнь Юань       учитель вэй брат учителя лань сказал что ты сильно заболел       ты как?       учителя лань тоже нет       надеюсь вы оба в порядке       [Голосовое сообщение]              10 минут.              Оуян Цзычжэнь       мы скучаем по тебе!!!!              Телефон Вэй Ина — прямоугольник белого свечения в мрачной спальне. Сон так и не пришёл, но он проигнорировал маленький коричневый кусочек снотворного, который вечером дал ему Цзян Чэн, оставив на тумбочке, точно кошачье лакомство. Глупо об этом думать, потому что Вэй Ин знает, что брат и сестра всего лишь волнуются за него, но это оскорбительное внимание. Не совсем жалость. Тяжелее чувства вины. Смесь того и другого, хрипящего и обжигающего всякий раз, когда ему об этом напоминают: мы не доверяем тебе собственную жизнь. Ты должен позволить нам её сохранить.              Цзян Чэн уснул почти час назад, а Вэй Ин лежит в коконе своих одеял и прислушивается к дуэту голоса сестры по телефону с тётей Юй. Если он сосредоточится, то сможет разобрать целые слова, высоко нанизанные и сырые, как мясо, вялящееся на верёвке. Это всё равно что слушать аудиоперевод кошачьей и мышиной погони. Мелодичный голос сестры. Скрежет скрипки тёти Юй. Тихий, скрипичный, тихий, скрипичный, напряжённая музыка из хорроров, что никогда не настроена на подходящую мелодию.              Он видит имя Лань Чжаня в верхней части WeChat, когда выходит из чата с восьмым уровнем. С того первого вечера, как он пришёл в квартиру Вэй Ин с лапшой фэнчжэнь, он каждый вечер приходил опять — не обязательно с ужином, но всегда с чем-нибудь, даже если это были два апельсина или молочный чай — такой, как любит Вэй Ин. С дополнительным жемчугом, дополнительным сахаром, охлаждающий в жару за счёт льда.              Прошло только три ночи, но время утратило форму, вязкое и лишённое смысла.              Он встаёт. Хочется чего-нибудь холодного. Кондиционер включён, но голова кажется горячей и снабжённой иглами, и ему хочется чего-нибудь такого, от чего заболят виски.              На такой высоте, ночью, город превращается в смоляные вдохи и автомобильные гудки. Отдалённо Вэй Ину слышны последние напевы уличного движения, начинающих стихать, короткие гудки, напоминающие далёкие мигания азбуки Морзе, когда он стоит в душной кухне и пьёт холодный апельсиновый сок, пока нёбо не начинает жечь.              — А-Ин?              Он вскакивает, чуть не подавившись, чувствуя кислый привкус апельсинового сока в верхней части дыхательного горла.              — А-цзе? — спрашивает он. — Я думал, ты в своей комнате.              — Я думала, ты в своей.              Цзян Яньли — бумажная кукла в темноте.              — Ну — говорит Вэй Ин, закрывая полупустую бутылку сока, — похоже, мы оба сегодня полуночники.              — Ты чего-то хотел?              — Просто хотел чего-нибудь выпить.              Мёртвая точка. Лицо Цзян Яньли гладкое и блестящее, будто очищенный абрикос, волосы собраны в пучок и убраны с лица толстой синельной повязкой для купания. На ушах — завязка с кроликом. Он знает, что обычно она ухаживает за кожей поздно вечером, но сейчас поздно даже для него.              — Тебе надо поспать, а-цзе, — замечает он, убирая апельсиновый сок обратно в холодильник. Тот тихо гремит, когда он закрывает дверцу, система охлаждения запускается и вносит звук в их молчание. Он благодарен за это. Напряжённая тишина с сестрой новая и чужая. — Я знаю, что у тебя скоро начинается сезон «Влюблённые-бабочки», тебе правда не стоит себя изматывать.              — Мне не надо переживать о балете, — отвечает Цзян Яньли.              (Балет. Он знает, что они говорили не о балете, но лицо тёти Юй пронеслось в памяти быстро, как просматривание базы данных. Если бы только Вэй Ин не начал разучивать фортепианную пьесу, переложенную из «Красного женского отряда», если бы только Цзян Яньли не изучила её и не выбрала балет, она бы всё ещё играла на фортепиано. Сейчас она ни прима-балерина, ни концертная пианистка — угадайте, чья это вина?       Но она счастлива.       Счастлива быть заурядной?)              — А-цзе, тебе не надо переживать и обо мне. Обещаю.              — Но ты скоро уснёшь?              — Постараюсь, правда.              Она не выходит за порог кухни. Вэй Ин выше сестры как минимум на голову и, наверное, мог бы свалить её, если бы дышал рядом с ней слишком сильно, — конечно, она балерина, все линии глиссандо и мозоли, и она, наверное, могла бы проделать дыру в гипсовой стене голой пяткой, если бы захотела, — но он чувствует себя загнанным в угол.              Затем: «Прости, а-Ин, я не хотела тебя... прости. Цзецзе жаль. Цзецзе очень жаль», — она отступает с его пути. «Всегда, когда я слышу тебя в коридоре, я просто…».              Когда Цзян Яньли волнуется, она сжимает все пальцы одной руки другой, образуя длинный и тонкий пурпурный букет из кончиков пальцев, которые выглядят так, словно могут взорваться, если их уколоть. Она делает это и сейчас.              — Я просто вбиваю в голову непонятно что.              — Всё хорошо. Тебе не нужно извиняться, а-цзе. Ты ни в чём не виновата, — говорит Вэй Ин. Он не слышит искренности в своём голосе, но не потому, что не хочет этого. Просто грудная клетка не поддерживает его, как будто он бубнит голосом из головы, а диафрагма сдавлена. — Я иду спать. Ты тоже скоро ложись, ладно?              Затем он уходит, оставляя сестру у кухонной стойки. В его комнате с кондиционером слишком холодно, даже под одеялами, и он говорит себе, что это холод не даёт ему уснуть. А не чувство вины.                     Визиты к психиатру невыносимы.              Когда Вэй Ин возвращается со второго сеанса, в висках разрастается как сорняк головная боль, полная пыльцы и спускающаяся к шее, настолько глубоко укоренившаяся, что, если он двинется слишком быстро, мысли вылетят из ушей, точно семена одуванчика. К счастью, и брат, и сестра ещё на работе, так что квартира в его распоряжении. Обычно сейчас так и бывает. Он падает лицом вниз на диван, подушки пищат, когда его вес опускается вниз; он слишком длинный, чтобы поместиться, и ноги свисают с краешка подлокотника.       Сам визит был достаточно неприятным. («Вэй Ин, верно?»). «Да». Они выяснили это в первый раз. «Ин как младенец? Любопытно». «М-м». Родители назвали меня как-то непримечательно и скучно, будто надеялись, что боги не заметят меня, если у меня будет простое имя. «Ну как, нам лучше, Вэй Ин?». «Не знаю». Наверное, я что-то чувствую, но у этого нет названия. «Как твои брат и сестра?». «Не знаю». Плохо, скорее всего. «Как ты?». «Не знаю». Однозначно плохо. «Как тебе пока что помогают эти лекарства?». «Не знаю». Не ты ли мне говорил, что нужно подождать хотя бы четыре недели, чтобы увидеть результаты? Прошло только две. Три? Это у тебя спросить надо). Голова начала болеть лишь после того, как он вернулся в квартиру.              Шрам на затылке дребезжит, словно пустые качели.              Он хочет в туалет, но всякий раз, когда Вэй Ин идёт в ванную — это не совсем дурнота, но потом он видит себя в зеркале, когда моет руки, со стиральной машиной и сушилкой позади, и мир плывёт. Теперь их ванная комната — причудливое лиминальное пространство, маленький потайной закоулок реальности, где Вэй Ину кажется, что он в одно и то же время и существует, и не существует. Всегда, когда он у раковины, стаканчик с зубными щётками насмехается над ним. Ещё раз. Ещё раз. На этот раз сделай всё правильно, трусливый мальчик. Мальчик-бремя. Ненужный мальчик.              Так что он остаётся на диване, гадая, насколько тяжело задушить себя подушкой, если слишком долго лежать лицом вниз. Он не будет этого делать, но ему интересно. Он вспомнил, как несколько лет назад — он не искал эту информацию — он где-то вычитал, что самые страшные распространённые способы умереть — утонуть и сгореть в огне. Не мгновенно. Быть задушенным подушкой было бы довольно скверно, но ему кажется, что он предпочёл бы его любому из этих двух вариантов. Тем более если это была бы хорошая подушка, с атласной вышивкой, своего рода смерть богатого наследника. Кисточки. Всё намного лучше с кисточками.              Мобильник трещит ему, как недовольная белка.              Лань Чжань       занятия затягиваются       у меня может не получиться прийти сегодня в обычное время       преподавание продвинутой и подготовительной программ в один день занимает больше времени чем я предполагал. твои студенты… очень разговорчивы.       хочешь чего-нибудь? я могу зайти, только поздно вечером              Вэй Ин       нет ничего не надо       хаха       люблю их! передай им что я по ним скучаю и чтобы они хорошо себя с тобой вели       или учитель вэй узнает и накажет их дополнительным равелем       (￣ω￣)              Лань Чжань взял на себя студентов для подготовки. Вэй Ин сделал не менее дюжины звонков в консерваторию, где ему сообщили, что есть ассистенты профессора, которые могут провести его занятия, но для студентов, проходящих курс подготовки, нужен кто-то, кто будет их учить. Так, в списке Лань Чжаня стало семь студентов, которых придётся подготавливать к экзаменам, вдобавок к его занятиям. Он говорит, что ему это нравится, но это слишком много общения для человека, предпочитающего проводить время в приятной тишине. Боже, Вэй Ин задолжал ему ужин на Нанкинской улице, но он должен Лань Чжаню ужин, и точка. Сколько еды принёс Лань Чжань только за последние две — три? — недели?              Он сбился со счёта.              Лань Чжань       [Голосовое сообщение]              Он включает его.              — Учитель Вэй! Тебе не кажется, что это слишком жестоко? — Цзинъи терпеть не может Равеля. — Я хорошо относился к учителю Лань! Я бы никогда не опозорил тебя перед ним.       — Цзинъи усердно работает, — говорит Лань Чжань в поддержку, когда тихое: «Слышал? Учитель Лань сам это сказал!» — раздаётся позади него.              Вэй Ин       я рад       здорово его снова слышать       ты дома?              Лань Чжань       да       хочешь зайти?              Вэй Ин задумывается. Прямо сейчас? Головная боль отдаётся в груди, раздражённая его пренебрежением.              Лань Чжань       если можешь, то приходи       но не дави на себя если устал, я могу прийти к тебе позже когда освобожусь       ты вчера сказал что тебе нужна помощь в подготовке уроков, да?              Он растягивается на диване, пока не задирает шею и не видит часы, стоящие на фортепиано, кое-как стоящие на шаткой, как карточный домик, башне из нотных листов. Почти шесть. Если Вэй Ин встанет с дивана и доберётся до ванной, то сможет выйти через четверть часа и купить ужин по дороге к Лань Чжаню.              Вэй Ин       я приду       никуда не уходи!              Лань Чжань       не уйду.              Как и ванная, каждая станция метро — лиминальное пространство.              Это же касается и аэропортов, и пустых автобусных остановок; всё находится впритык, чтобы быть реальным, не являясь реальным. Места, где скоротечность чувствует себя как дома. Сотни тысяч тел ежедневно проходят через эти места, но никто никогда не остаётся. Все всегда лишь уходят. Здесь есть место для каждой истории и любого рассказа, начала и конца, пускай эта история так незначительна, как если бы вы на мгновение опустили зонтик, чтобы найти свой мобильник, а в следующее — оглянусь и поняли, что он пропал.              В прошлом месяце Вэй Ин уснул в этом метро. На третьей ветке метро, если ему не изменяет память, хоть детали уже и поистёрлись вокруг вечера после слишком много выпитых бокалов хуанцзю. Он был полупьяный, да, но не настолько пьяный, как позволил поверить Лань Чжаню, просто ради предлога приблизиться к нему, зацепившись за его локоть рукой. Лёгкое весеннее тепло уже начинало уступать место наступающему жаркому лету, и было не совсем комфортно прижиматься к другому тёплому телу, но хуанцзю ослабил его самообладание. Вэй Ин чуть не налетел на кривой тротуарный кирпич, его кромка высунулась над ровным краем, и Лань Чжань удержал его, а потом просто… не отпустил.              — Эй, Лань Чжань, — сказал Вэй Ин, потянув его за руку, чтобы остановить, но ему даже не нужно было этого делать. Едва замедлились шаги Вэй Ина, замедлились и шаги Лань Чжаня. — Погоди. Я не помню, чтобы в прошлой раз здесь был этот ресторан.              Последний раз они были на Нанкинской улице по меньшей мере четыре месяца назад, но Лань Чжань любезно промолчал.               — И Чжан Хун, — прочитал Лань Чжань вслух с вывески заведения.              — Интересно, какую еду они здесь подают, — Вэй Ин заглянул через стекло, прижавшись к нему руками, поверхность под ладонью неприятно заскрипела. — О, чунцинская еда? Похоже на чунцинскую еду. Обжаренная сухая курица, курица в соусе мала, рыбный суп с маринованными овощами... надо же, я скучаю по их кухне.              — Давайте вернёмся и сходим в это место.              — Чунцинская еда очень острая, Чжань-Чжань, — заметил Вэй Ин. При звуке этого имени Лань Чжань вдруг моргнул, погружаясь в вечернюю суету. — Чжань-Чжань, — повторил Вэй Ин, просто потому, что ему это нравилось. — Вкусовая гамма для тебя малость насыщенная.              — Но ты сказал, что скучаешь по ней.              — Скучать — это скучать, есть — значит есть, — ответил Вэй Ин, спускаясь по ступенькам, снова возвращаясь на тротуар к Лань Чжаню. Казалось, они шли к станции метро целую вечность. Лань Чжань с сумкой на плече, Вэй Ин с увядающим букетом пионов, который Лань Чжань подарил ему после последнего концертного выступления в этом сезоне. Цветы начали портиться, от их дыхания целлофановая обёртка запотела, на голубой ленточке, удерживающей букет, появилось масляное пятно, но Вэй Ин прижимал его к груди. — Я не думаю, что нужно есть, чтобы страдать, Лань Чжань, я бы не поступил так с тобой.              — Но я хочу сделать это для тебя.              Вэй Ин мог идти вечно с Лань Чжанем; он бы шёл вечно.              В последние недели это становилось всё тяжелее, тяжелее и тяжелее, но он сказал себе, что сможет.              — Тогда в следующем месяце? — нараспев спросил Вэй Ин, когда в конце концов в поле зрения появилась станция метро, от ярких огней резало глаза, и она казалась почти синей на фоне залитого светом вечера, словно стоматологический кабинет в торговом центре. — После того, как твои ребята повышенного уровня в консерватории сдадут промежуточные, а мои малыши-восьмёрки сдадут экзамены. Давай вернёмся сюда.              — М-м. Вернёмся.              — Ты не сможешь отказаться от этого, Лань Чжань.              — Я и не собираюсь.              Только когда они спустились на станцию метро, под тёплые потоки поездов, врывающихся в существование и уходящих из него, Вэй Ин позволил себе подумать: «Кстати, я хочу, чтобы это было свиданием, Лань Чжань. Я знаю, мы постоянно ходим в кафе, я знаю, что все эти годы мы всё делали вместе, только мы вдвоём, но это никогда не было, ну… В общем. Лань Чжань, я…              …забыл о нашем не-свидании в И Чжан Хуне, да?» — думает теперь Вэй Ин, стоя на седьмой линии станции метро и покачиваясь от потока струи воздуха приближающегося поезда.        Четырёхтоновое проигрывание и спокойный голос говорит им соблюдать осторожность и всем пассажирам — проверить, что у них ещё есть билеты на метро. Вэй Ин заходит в вагон метро и влезает между двумя незнакомцами, стоящими друг против друга, а сам поворачивается лицом в сторону окна. В руках у него непрошеная начинка для сэндвича, пакет с едой на вынос, полный салата из измельчённых овощей и кожицы юбу, а также тушёной бок-чой с шиитаке (для Лань Чжаня) и соте из слегка обжаренного угря (для себя).              До квартиры Лань Чжаня пять станций и небольшая прогулка. Этого времени более чем достаточно, чтобы Вэй Ин мог отправить брату сообщение до того, как тот уйдёт с работы.              Вэй Ин       еду к лань чжаню!       можешь занести туда мои таблетки?       я могу их кстати забрать я и сам могу за ними присмотреть              Цзян Чэн       ...       да на первый вопрос              Вэй Ин       я в полном порядке!       цзян чэн ну же так намного проще       типа для всех              Цзян Чэн       не-а              Новая головная боль опять пускает корни в основании черепа, так что Вэй Ин вздыхает и убирает телефон обратно в карман. Выйдя из квартиры и удаляясь от тусклого света их ванной, он перестаёт чувствовать себя так, словно кожа была сшита из металлолома и медной проволоки, поэтому не особо хочет давать этой головной боли возможность вернуться.              Вечер всерьёз опустился на землю к тому времени, как Вэй Ин подходит к жилому комплексу Лань Чжаня, на линии роста волос выступает пот, волоски на висках покороче щекочут лицо. Его дом находится дальше от оживлённых улиц, чем квартира Вэй Ина, а внизу во внутреннем дворике есть пруд кои, поверхность которого под летним ветерком насыщенного бархатно-зелёного цвета.              Он набирает номер квартиры Лань Чжаня на воротах внизу и ждёт, когда тот поднимет трубку.              — Алло?              — Это я, — говорит Вэй Ин, поднимая пакеты с едой на вынос, чтобы Лань Чжань мог услышать шуршание пластика, обещающего ужин. — Я пришёл!              — О, — отвечает Лань Чжань, в голосе слышится странное облегчение. — Хорошо. Поднимайся.              Он кладёт трубку, и дверь с лязгом открывается. В прихожей дома Лань Чжаня всегда слабо пахнет несвежим средством для мытья полов, иногда проплывающими пузырьками запахов готовящейся еды, когда приходит время ужина. В его же доме боль начала бы бить молотком ещё до того, как он вошёл бы в лифт, однако здесь она молчит. Он решает считать это победой. Пускай и маленькой, но это уже чего-то стоит.              — Ты не должен был, — говорит Лань Чжань, когда Вэй Ин появляется в дверях квартиры. — Вэй Ин, мы могли бы заказать еду на дом.              — Мне хотелось, — отвечает он просто и без обиняков, как всегда говорит Лань Чжань всякий раз, когда делает что-то для Вэй Ина. — Мы ходили в ресторан «Цзяцзя» каждые чёртовы выходные, помнишь?              Лань Чжань ещё в одежде для работы, волосы заколоты за ухом и завиваются волнами на кончиках. Он устал в своей ланьчжаневской манере: прядь волос выбилась из-под заколки, обрамляя щёку, последние нотки парфюма выдохлись, плечи обвисли, совсем чуть-чуть, но достаточно, чтобы это увидел Вэй Ин. Это такой полный достоинства вид усталости; по сравнению с ним у Вэй Ина вид человека, сходящего с международного рейса каждый раз, когда он устаёт. Он устал уже давно, бродя, не разбирая дороги, по лабиринту своего лиминального аэропорта в поисках выхода.              — Цзинъи только что ушёл?              — М-м, — отвечает Лань Чжань. — Если точнее, некоторое время назад. Твой... твой брат заходил.              — Уже? — когда Вэй Ин сказал, что так будет проще для всех, он имел в виду именно это: место работы Цзян Чэна ближе к квартире Лань Чжаня, чем к их, всего в одном рывке через остановку метро от офиса, но Вэй Ин так и не получил смс-ску с подтверждением. Ни от одного из них. Лань Чжаня он мог понять, потому что Вэй Ин и так ехал к нему в квартиру, и он просто спросил бы его, когда он приедет, но...              Что ж. Цзян Чэна он тоже понимает, если так подумать.              — Он сказал, что ты будешь здесь сегодня вечером, — Лань Чжань аккуратно раскладывает их еду в свою посуду, сосредоточив внимание на миске во избежание пролития соуса на стойку. Всё в нём обдуманно, точно, размеренно. Пальцы Вэй Ина подёргиваются, и впервые, кажется, за целую вечность, на запястьях, словно бисерные браслеты, стучит песенка: Мой лучший друг раскладывает смешанную в пути еду в миску, — звенят они. — Мой лучший друг после долгого рабочего дня, пахнущий жасмином и соусом из угрей. Мой лучший друг. Мой… мой…              — Ага, я подумал, что ему не очень понравится, если я пропаду из квартиры, не предупредив. Раньше им не было дела, конечно, но после того, как я...              Слова застывают во рту. Палочки для еды Лань Чжаня замедляют движение, когда он перекладывает обжаренный угорь в миску. Он выбрал слишком маленькую и может лишь проследить, чтобы ничего не перелилось за края.              — Им хочется знать, где я, — тихо заканчивает Вэй Ин. Он видит таблетки на обеденном столе Лань Чжаня, смеющиеся над ним в зелёно-бело-оранжево-коричневой гамме. Не совсем светофоры, просто подражание земле. — Прости. Надеюсь, Цзян Чэн не доставил тебе проблем. Он... прости.              Лань Чжань мотает головой. Вэй Ин настаивает на том, чтобы помочь ему принести миски и палочки для еды, и расстилает на столе подложки под посуду, чтобы высокая температура не опалила древесину. Они садятся, и Вэй Ин смотрит за тем, как Лань Чжань начинает есть, не подталкивая к нему таблетки и не говоря, чтобы он их выпил.              — Цзинъи расстроится, что разминулся с тобой на полчаса, — говорит Лань Чжань в разговоре. — Он мог случайно узнать, что ты придёшь, но родители хотели, чтобы он вернулся домой.              — Очень жаль, что я его не застал, — отвечает Вэй Ин и понимает, что говорит серьёзно. Он скучает по своим ученикам, по их шуточкам, по их фальшивым нотам, по их слабеньким оправданиям, почему они недостаточно занимались. — Как дела у Цзычжэня и сяо Юаня?              — У Цзычжэня идут дела лучше после того, как он провалил экзамен. Исполнению несколько дней после этого не хватало страсти, но он вкладывает всю душу.              — Это правда так. Как его техника?              — Небрежная.              — Уверен, что для тебя это так, — смеётся Вэй Ин, и Лань Чжань сдержанно ему улыбается. — У него ещё есть проблема со стуком по нотам, когда он только начинает произведение, да?              — У них с Цзинъи есть привычка читать все ноты, кроме, судя по всему, динамики музыки, — отвечает Лань Чжань с нотками вздоха в голоса, и Вэй Ин может лишь опять рассмеяться.              Он пьёт таблетки. Он делает это, и Лань Чжань следит за тем, как он это делает, это просто ещё одна часть ужина. Вэй Ин задаёт ему ещё больше вопросов: о том, как дела у Лань Хуаня (всё хорошо, он сейчас с другом, наверное, Минцзюэ Гэ), как поживает его дядя (тоже всё хорошо, скорее всего, на неловком званом ужине), что о нём говорят в консерватории (ничего, только хорошие пожелания и обеспокоенности). Интересуется, над какими произведениями он работал, понравились ли какие-нибудь из них. Появились ли у него в последнее время новые рецепты. Видел ли Лань Чжань, что у их любимого онлайн-комикса о короле демонов и падшем боге появилось обновление. Видел, но приберёг его на время сна.              Лань Чжань рассказывает ему о новом онлайн-комиксе, который нашёл. Он грустный, но, как ему кажется, подаёт надежды. Он наткнулся на доуине на новый милый тренд, когда владельцы домашних животных заставляют своих питомцев пытаться пройти через множество тюбиков лака для ногтей, туши для ресниц, блестящей помады и компактной пудры, ничего не сбив, он отправит Вэй Ину пару штук. Вышел новый финальный трейлер к фильму, который должен понравиться Вэй Ину, от того же человека, который снял «Начало». Лань Чжань не из тех, кто смотрит много фильмов в свободное время, особенно американских, но Вэй Ин их любит, так что его знания фильмов за последние десять лет настолько увеличились, что время от времени он застаёт Вэй Ина врасплох ссылкой на фильм «Первому игроку приготовиться».              Он не спрашивает Вэй Ина, как он себя чувствует, хочет ли он «поговорить» — слова, отяжелевшие от смысла, — как прошёл его визит к психиатру. Он не кивает ему сострадательно, не вглядывается в лицо Вэй Ина, словно ему кажется, что он за ним что-то прячет.              — Ты хотел подготовить планы уроков для учеников? — спрашивает Лань Чжань, когда они убирают за собой посуду. Лань Чжань моет, а Вэй Ин вытирает. — Если не хочешь, то не нужно, но если хочешь, то мы можем.              Вэй Ин не обучает так много студентов в консерватории. В перерывах между работой в Шанхайской филармонии он больше работает с подростками по программам подготовки, которых проще вернуть в строй, и Лань Чжань перешёл от усталости к вымученности. Он качает головой.              — Нет, не нужно. Я могу сделать это в свободное время, тебе стоит перестать так много работать, Лань Чжань.              Не то чтобы он просил об этом. Это ты...              — Это не работа, когда это с тобой, — отвечает Лань Чжань. — Но я понимаю.              — Эй, — говорит Вэй Ин, легонько подталкивая его локтем. — А давай я сыграю для тебя Nuvole Bianche. Моя очередь.              Лань Чжань искоса на него поглядывает.              — Что, — говорит Вэй Ин, притворяясь оскорблённым. — Я уже сто лет не играл его для тебя, брось. Нужно сказать, за фортепиано ты видел меня в прошлом месяце на том концерте, и я даже не помню, что играл.       — Лунную сонату. Три части.              — Ах, вот эту хрень, — говорит Вэй Ин. — Ладно, справедливо. Но всё равно. Позволь мне сыграть для тебя.              — Хорошо, — соглашается Лань Чжань и улыбается своей улыбкой без губ, от которой появляются морщинки возле глаз.              Вэй Ин открывает крышку рояля Лань Чжаня — он закрывает её каждый вечер после работы, открывает каждый день, когда занимается. Это некое правило, на которое Вэй Ин никогда бы не смог напрасно тратить время, но для Лань Чжаня это нечто обыденное, и он обходит Вэй Ина, чтобы включить торшер у скамейки для рояля, пока свет не омывает клавиши цветом тёплой слоновой кости. Вэй Ин так долго не играл «Nuvole Bianche», что переживает, что забыл её, но затем он опускает пальцы на клавиши, и...              Они были студентами, когда Вэй Ин впервые сыграл ему его. Такое невзрачное произведение, над которым в консерватории, скорее всего, посмеялись бы. Лань Чжань долго не ложился спать, слишком долго, чем помнил Вэй Ин, и понадобилось целых двадцать минут уговоров, чтобы узнать, что он повздорил с дядей. Лань Чжань не стал рассказывать из-за чего, но даже в текстовых сообщениях его тон казался странным. Вэй Ин спросил, не хочет ли он что-нибудь послушать.              Лань Чжань       сейчас так поздно...              Вэй Ин       чжань-чжань сейчас десять тридцать       мы с братом играем в бравл       а сестра... скорее всего смотрит корейскую дораму              Лань Чжань       ладно.              Вэй Ин       замечательно! возьми трубку              — Лань Чжань, я сыграю кое-что только для тебя, так что слушай внимательно! — сказал Вэй Ин, как только услышал соединение связи и похожее на пасмурный день дыхание Лань Чжаня. — Это медленное произведение, так что не засыпай под мою музыку.              — М-м.              А потом со звучащей на заднем плане музыкой из меню SuperSmash Bros. Brawl и рывшимся в холодильнике на кухне Цзян Чэном в поисках чего-нибудь холодного Вэй Ин сыграл для Лань Чжаня Nuvole Bianche. Примерно в середине он забыл, что играет для кого-то — об этом было тяжело помнить, когда на него никто не смотрел, лишь темнота мобильника, стоящего на пюпитре, слегка дрожащего всякий раз, когда Вэй Ин играл басы.              Это выманило сестру из своей комнаты в халате и клетчатых тапочках с кроликами, и Цзян Чэн подождал, пока Вэй Ин закончит, чтобы спросить: «Почему ты играешь так поздно?», когда сестра зааплодировала, как идеальная публика, которой она всегда была.              — Ш-ш-ш, — шикнул Вэй Ин, поднимая телефон. — Лань Чжань! Ну как тебе? Я сделал пару ошибок, и в нём ничего особенного, но я его очень люблю.              Лань Чжань молчал в трубку. Вэй Ин нахмурился.              — Ах, я сделал только хуже? — спросил он. — Прости. Извини, может, мне стоило сыграть что-нибудь из домашки. Я могу сыграть тебе что-нибудь ещё, Лань Чжань. Что-нибудь бодренькое?       — Нет, — ответил Лань Чжань. — Нет, это было здорово, Вэй Ин. Спасибо. Это было отлично.              — О, я рад!              — Почему ты не играешь так рядом с нашими сокурсниками?              Цзян Чэн был в коридоре, разговаривая с сестрой, так что Вэй Ин пожал плечами и сказал правду. Было легче, когда перед ним не было Лань Чжаня, внимательный взгляд которого почти физически ощутимо давил на кожу Вэй Ина.              — Ну. Никто не любит выпендрёжников.              — Ты не выпендриваешься, если кто-то хочет это слушать.              — Ты хочешь слушать, как я играю, Лань Чжань? — поддразнил Вэй Ин.              Но Лань Чжань ответил: «Да, хочу».              И Вэй Ин играл и играет сейчас, Лань Чжань сидит так близко, что их бока соприкасаются, слегка отстранившись в сторону, чтобы не мешать локтям Вэй Ина, и вдруг им снова девятнадцать и лишь двадцать лет, они сидят в репетиционной комнате после занятий. Зима, всегда ужасно холодная, снег на улицах будто чёрнокунжутная слякоть. Они не должны были заниматься в консерватории после десяти, но иногда они задерживались допоздна, и Лань Чжань уверял, что не устал, когда они играли друг другу свои авторские композиции.              — Я впечатлён, Лань Чжань, — говорит он, перекрывая своё исполнение, — я всегда играю это для тебя, когда ты не можешь заснуть , как ты не...              Когда он поворачивается, глаза сидящего рядом с ним Лань Чжаня закрыты. Спина по-прежнему прямая, будто уличный фонарь, он даже не наклоняется в сторону, но он задремал, и Вэй Ин позволяет клавишам, поверх которых лежат его пальцы, умолкнуть, прежде чем убирает ногу с правой педали. В тиши квартиры колыхаются ноты.              — Лань Чжань, — говорит Вэй Ин, опуская руку на ногу Лань Чжаня, и от этого тот резко просыпается. Он не вздрагивает так сильно, как Вэй Ин, когда его трогают в полудрёме, но втягивает воздух через нос и моргает. — Эй. Я пойду. Тебе пора спать.              — Ты уходишь?              — Ты засыпаешь за фортепиано, Чжань-Чжань.              — Гэ хотел тебя увидеть, — говорит Лань Чжань. — Когда он услышал, что ты зайдёшь сегодня вечером, он сказал, что приедет пораньше, чтобы с тобой увидеться.              — О, — отвечает Вэй Ин. — Да? Всё в порядке. Со мной всё хорошо, видишь?              Лань Чжань какое-то время вглядывается в него и кивает. — Он... хотел меня увидеть?              — Он сказал, что так было бы правильно, поскольку у него не получилось навестить тебя перед выпиской.              — Полагаю, в таком случае мне не стоит ещё дольше от него ускользать, да? — уточняет Вэй Ин. — Иначе это было бы невежливо.              — Если ты захочешь уйти, гэ, конечно же, поймёт. Ему бы не захотелось, чтобы ты оставался, если от этого ты будешь чувствовать себя некомфортно.              Вэй Ин задумывается над этим. Он слышал от сестры, что той ночью Лань Хуань привёз Лань Чжаня в больницу. Он не пошёл наверх, но не спал, когда Цзян Яньли позвонила им, и, когда Лань Чжань был в больнице, именно Лань Хуань забрал студентов подготовительной программы. Чувство вины вгрызается ему в лодыжки. Он должен как-то выразить благодарность Лань Хуаню.              — Я задержусь, — говорит он. — Иди в душ и готовься ко сну, а я подожду. Кстати, твой брат не из тех любящих обниматься пьяниц, да? По-моему, я никогда не видел твоего брата на самом деле напившимся.              — Нет, — отвечает Лань Чжань. — К счастью, у нас нет общих генов в этой части.              — Ладно, иди в душ, — Вэй Ин встаёт и закрывает клап и крышку фортепиано Лань Чжаня, подталкивая того в направлении ванной комнаты. Он располагается на диване, где всегда сидит, когда приходит в квартиру Лань Чжаня, и тянется к пульту от телевизора. — Я просто подожду его, скажу, что ты пошёл спать.              Вэй Ин собирается подождать. Он правда ждёт, однако в один момент он устраивается поудобнее на диване Лань Чжаня, пытаясь отыскать свою привычную позу на нём — он всегда сворачивается калачиком на одной из подушек, на которой расположен бугорок в виде миниатюрного пивного животика, огибающей его спину, — а в другой — чувствует, что сознание скользит вокруг него, точно тихая, ночная вода из бассейна. Густая, хорошо освещённая, но всё-таки тёмная.              Вокруг него завивается влажный запах цветов оливы и белого чая. Кто-то говорит.              — …цзюэ Гэ позвал а-Яо, поэтому было бы невежливо уходить так быстро. Я не ожидал, что он ждёт, прости.              — Хм.              — Тебе стоит позволить ему спать здесь, если он захочет.              — Да.              Нет, Вэй Ину надо встать и выпить снотворное, иначе он всю ночь будет то погружаться в болезненный, гремящий клеткой сон, то выныривать из него.              Когда Вэй Ин приходит в чувство, Лань Хуаня уже нет, а Лань Чжань сидит на краю дивана, положив ноги Вэй Ина в носках себе на колени, лицо — мраморная поверхность кожи и тени от света его мобильника. Телевизор выключен, и одеяло, лежащее на груди Вэй Ина, оказалось на его спине, изогнутая линия сна с рукой, спускающейся на пол.              — Чёрт, — говорит он, приподнимаясь, рот набит шерстью. — Который час?              — Почти полночь.              — Почти полночь? Боже мой, Лань Чжань, прости, охренеть. Твою мать, Цзян Чэн… сестра... — Вэй Ин пытается встать, чуть не выбивает глаз кофейным столиком, когда наполовину скатывается с дивана. Без сомнения, уже пятьдесят пропущенных звонков от них обоих, спрашивающих, где он, боже, он такой...       — Я уже написал им, — успокаивает Лань Чжань. — Они знают, что ты ещё здесь и что ты уснул.              Вэй Ин всё ещё наполовину свисает с дивана с устроившимися на коленях Лань Чжаня ногами. Он не привязан, и, когда Лань Чжань убирает мобильник, невесом в темноте.              — Ты можешь остаться на ночь, — продолжает он. — Твоя сестра сказала, что ты не можешь заснуть, не выпив снотворное.              — Я всё время засыпаю на твоём диване, Лань Чжань, — отвечает Вэй Ин. — По-моему, я засыпаю каждый раз, когда бываю здесь.              — Хм, — говорит Лань Чжань. — Да.              В голове Вэй Ина проносится маленький буксир с мыслью. Ему и правда легче уснуть в квартире Лань Чжаня, когда Лань Чжань там.              — Я не хочу доставлять тебе неудобства, время уже позднее, — говорит Вэй Ин, отрывая себя с пола и садясь на диван. Он подтягивает колени к груди. — Я уже ухожу. Я пойду, Лань Чжань. Ах, чёрт, я, наверное, не успею на последнюю электричку. Может, я вызову такси. Это в самом деле слишком морочно, у тебя же работа. Боже, я уже так долго не даю тебе спать.              — Ты никогда не доставляешь неудобства, Вэй Ин.              — Я не давал тебе спать без причины.              Лань Чжань приподнимает бровь. Она делает за него множество работы, однако он всё равно говорит: «Ты достаточная причина».              — Мне негде было бы спать, — замечает Вэй Ин, зная, что Лань Чжань тотчас же скажет, что это вздор.              — Ты можешь спать на моей кровати. В кабинете есть футон.              — О, точно нет, это исключено, — спорит Вэй Ин, поднимаясь на ноги. — Не говори глупостей, Лань Чжань, это всё не так уж и важно.              — Да?              — Нет, я имею в виду, не так. Не ты, к тебе это не относится. Я просто невероятно исчерпал лимит гостеприимства, ты всегда благовоспитанно уходишь в восемь, когда бы ты ни был у меня, а тебе завтра на работу с наступлением рассвета.              — Девять утра — это не рассвет, — спокойно говорит Лань Чжань.              — Но почти, — спорит Вэй Ин. — Всё нормально. Мои брат и сестра будут переживать, а ты знаешь, на что похоже их беспокойство.              — Вэй Ин, — Лань Чжань медлит, а затем тоже встаёт. — Что заставит тебя чувствовать себя лучше всего?              Они две шахматные фигуры во мраке. Ферзь и его ладья.              Вэй Ин открывает рот и знает, что ему стоит сказать: Мне будет лучше, когда я вернусь домой. Дом — то место, где ты всегда должен чувствовать себя лучше всего, разве не так? — но только вот он думает: — Я должен чувствовать себя лучше, когда я дома, но я не чувствую, я не могу. Каждый раз, когда я оказываюсь внутри здания, за глазницами начинается головная боль, словно я засунул палец в розетку, и боль проникает в мозг. Мне кажется, она пытается закончить начатое мной. Каждый раз, когда я вижу свою ванную, мне хочется блевать. Каждый раз, когда я захожу в душевую кабинку, мои мысли не могут остановиться, и они не остановятся, пока я не вырублю себя прописанным снотворным, которое могло усмирить водяного буйвола. Я люблю сестру, я люблю Цзян Чэна, и я знаю, что они тоже любят меня, но я чувствую себя кроликом, запертым в одной клетке с дикими оленями. В нашей семье все мы — добыча. Я просто самая лёгкая жертва.              Изо рта вырывается: «Я...»              — Я не буду заставлять тебя делать то, чего ты не хочешь, Вэй Ин.              — Я знаю, Лань Чжань.              — Если хочешь уйти, я провожу тебя. Если хочешь остаться, моя кровать всегда здесь для тебя.              Трусливый мальчик. Мальчик-бремя. Нужный мальчик.              — Может быть, я, — отвечает Вэй Ин, говоря чуть громче шёпота, — может быть, я приму здесь душ.              — Хорошо, — говорит Лань Чжань и не задаёт ему больше вопросов. — Ты же помнишь регуляторы и смесители?              — Ага.              — Я могу принести тебе пижаму.              Вэй Ину надо отказаться. Нет, не надо, я просто надену обратно свою грязную одежду и потяну мокрые волосы через весь район домой, это правда всего лишь душ, всё в порядке.              — Хорошо.              И Лань Чжань уходит. Он возвращается с аккуратно сложенной и пахнущей им пижамой, в то время как Вэй Ин стоит в ванной комнате Ланей и пристально смотрит на себя в зеркало. Их ванная комната примерно такого же размера, как и у него в квартире, но зеркало в раковине обращено к душевой кабине, которая полностью состоит из раздвижных дверей, без ванны. На подоконнике выстроились в линию две мочалки и миниатюрная армия бутылочек. Над раковиной встроена лампа с холодным освещением, и она омывает всё голубым, а не оранжевым светом. На этом зеркале нет следов зубной пасты. Как-то раз Вэй Ин поинтересовался: «Ты протираешь края раковины каждый раз, когда пользуешься ею?», когда увидел, как это делает Лань Чжань, и ему просто ответили: «На это уходит меньше десяти секунд».              — Зови, если что-то будет нужно, — говорит Лань Чжань.              Вэй Ин принимает душ. Мысли молчат, и это само по себе здорово; он ждёт, когда мозг будет издеваться над ним, и это происходит, но лишь раз. Если бы ты правда хотел, если бы ты не был трусом, ты всё равно мог бы утопиться. Ты в ванной.              И какой-то новый, неизвестный голос говорит: «Но это расстроило бы Лань Чжаня.       Стыдно для тебя жить ради кого-то ещё.       Пускай. Когда-нибудь мне это будет не нужно, но до тех пор — это расстроит Лань Чжаня.              Он хватается за эту неожиданную мыслишку. Вэй Ин не до конца уверен, потрясён ли он ею или напуган, но он будто всё это время барахтался в воде и нашёл спасательный буёк, за который можно ухватиться. Он всё ещё в море, он ещё может окоченеть, но он не идёт ко одну. Не совсем. Оно цепляется за него в куче океанского мусора и рыболовной лески, но он видел в документальном фильме о природе — любимом поджанре документальных фильмов Лань Чжаня, — что один уничтоженный кусок пластика может означать разницу между морской деятельностью и километрами мёртвой зоны воды.       Волосы Вэй Ина пахнут, как волосы Лань Чжаня, когда он выходит из ванной в облачке пара, рот щиплет после новой зубной щётки и перечномятной зубной пасты вместо зелёной мятной. Оливковые цветы, белый чай, что-то такое, что просто пахнет осветляющим порошком. Он нюхает это и понимает, как давно на нём был запах цветков апельсина, как сильно он вызывал у него тошноту, почему именно цветок апельсина. Лань Чжань показывается из кабинета с охапкой одеял и кивает, видя Вэй Ина в пижаме.              — Штаны слегка великоваты, — замечает он.              — С резинкой всё нормально, так что я не возражаю, — говорит Вэй Ин, но он раздвигает ноги, где подолы обвиваются вокруг лодыжек чистыми озёрами из атласа. — Лань Чжань, даже пижама у тебя совершенная.              — Этого хватит? — спрашивает Лань Чжань. Он разделил свою часть одеял между кабинетом и своей кроватью. — Я знаю, что ты не спишь с большим количеством одеял, но кондиционер в моей комнате, как правило, холоднее.              — Хватит, Лань Чжань, — уверяет Вэй Ин. — Аргх. Это так… тебе стоит просто взять свои одеяла, я могу спать с любым старым одеялом, которое у тебя есть. Блин, я могу спать с полотенцем в качестве одеяла.              — Нет необходимости, — говорит Лань Чжань. — Вэй Ин...              Они стоят в дверном проёме комнаты Лань Чжаня, практически плечом к плечу, и Вэй Ин понимает, что у них нет никакого завершающего действия для этого времени суток. Он никогда не был им нужен. Это всегда было прощание у дверей, а не пожелание доброй ночи, во всяком случае, не так. Даже на вузовских экскурсиях или каникулах всё было по-другому.              — Ладно, доброй ночи, Лань Чжань, — говорит Вэй Ин, чувствуя, что ему нужно… что, опять поблагодарить Лань Чжаня? Обнять его? Наклониться для поцелуя на ночь?              — Твоё снотворное лежит на прикроватной тумбочке, — говорит Лань Чжань. — Я буду в соседней комнате.              — Хорошо. Лань Чжань, э-э, спасибо.              — М-м.              Лань Чжань закрывает за собой дверь. Вэй Ин находит в темноте снотворное, засовывает его в рот, не запивая, и смотрит на кровать Лань Чжаня — он сидел на ней бесчисленное множество раз, всегда следя за тем, что сидит в изножье кровати и поверх одеяла, потому что знает, что Лань Чжань не любит, когда люди соприкасаются с его простынями в верхней одежде, — но он никогда ещё не забирался в неё вот так и никогда — в мягкой пижаме Лань Чжаня.              Это по-странному одиноко. Он натягивает одеяло Лань Чжаня до подбородка, переворачивается на бок, сгибаясь, будто креветка, вокруг ткани, и зарывается носом в один из уголков пухового одеяла.              Затем, не считая шум кондиционера, в квартире наступает тишина.              Он ждёт, когда придёт сон. Когда запах Лань Чжаня так близко, мозг продолжает думать о том, что он хочет рассказать Лань Чжаню, отбиваясь в черепе от одной стенки к другой, пока он не вспоминает, что он один. Так тихо. Как говорил Лань Чжань, Лань Хуань обычно поздно ложится спать, но он, должно быть, устал за вечер. Возможно, Вэй Ину стоит включить что-нибудь на телефоне, просто для фона. Вместо этого он прислушивается к своему сердцу, тяжело бьющееся о внутреннюю сторону грудины, точно живая, извивающаяся рыба. Ему хочется бить его молотком, пока оно не остановится, как они делали на рыбалке, когда дядя Цзян приводил их с Цзян Чэном в детстве с собой. По его словам, Цзян Чэн слишком легко может расплакаться, а телепередачи слишком непредсказуемы. Встреча с рыбными торговцами могла бы исправить его сердце из папье-маше.              Вэй Ин всегда следовал по пятам. Он радовался быть частью этой небольшой семейной прогулки, даже если это значило, что он будет смотреть, как рыботорговцы голыми руками вытаскивают карпов и сомов из аквариумов, а затем бьют их молотками по головам, пока они не перестают шевелиться. Он хорошо помнит влажный, кровавый стук. Если бы рыбы могли издавать звуки, он представлял, как они пронзительно кричали бы перед тем, как их выпотрошат.              Но они всегда были тихими. Никогда не издавали звука. Простое убийство.              Как бы то ни было, по ним плакал только Цзян Чэн.              Хватит плакать! Мужчина не должен из-за этого плакать. Я не буду растить слабого сына. Считаешь, что ты твоя сестра? Даже твоя сестра не плачет!              Его тянет блевать, и он прикрывает глаза; действие снотворного ослабевает.              С тех пор как они вернулись из больницы, Цзян Чэн каждую ночь вставал и опускал руку на спину Вэй Ина. В некоторые из этих ночей он просыпался, чувствуя прикосновение, и первые пару раз не понимал, что делает Цзян Чэн, а потом понял, что брат не уберёт руку, пока Вэй Ин не сделает вдох.              Так тихо.              Вопящее сердце рыбы.              Слишком тихо.              Когда Вэй Ин приподнимается, комната кренится и становится зернистой, кровь, пытаясь угнаться за телом, медленно приливает к голове. Шрам на коже головы вспыхивает, как сигнал светофора. Сердце хочет выпрыгнуть, если он будет двигаться слишком быстро, его может стошнить. Слишком тихо. Мобильник лежит экраном вниз в темноте, и он шарит руками по пустоте у подушки Лань Чжаня. Прошло несколько часов. Телефон холодный, когда он берёт его, и на экране блокировки появляется лицо Лань Чжаня с полуулыбкой. Он здесь. А потом нет. Его вообще здесь нет. Слишком тихо. Ему нужен шум. Если он опускается, белая мыльная тишь работающего душа и слишком низкий потолок начинают снова перестраивать его, раскручивая мысли. Ему было лучше. Ему было лучше.              Не задумываясь, он встаёт, запинаясь о болтающиеся штанины пижамы Лань Чжаня. В щель между нижней частью двери и паркетом пробивается серо-голубая полоска света, и Вэй Ин игнорирует тупую пульсацию боли, когда угол древесины слегка задевает пальцы ног, когда он открывает дверь.              Кабинет находится в комнате напротив и закрыт, как перевёрнутая игральная карта. Лань Хуань уже лёг спать, в гостиной темно из-за задёрнутых штор, вся мебель — притихшие вещи, пугающие в ночи. Телевизор поднимает на него свой сонный чёрный глаз: Тебя заметили. Ты не спишь. Почему ты не спишь?       Вэй Ин жалеет, что постучал, едва костяшки пальцев опускаются на дерево. Три быстрых стука, и сразу же хочется удрать. Что он делает? Он не знает. Тело движется без его ведома, словно оно решило, чего он хочет, прежде чем он смог с этим примириться. Сердце бьётся в затылке и за глазами, как два кулака, встряхивая так, будто в горле опять трубка, и как раз в тот момент, как он укрепляет решимость вернуться в комнату Лань Чжаня и рухнуть обратно на пахнущую им кровать, дверь открывается.              — Вэй Ин?              В ночи Лань Чжань светится.              Может, он всегда светился, Вэй Ин не знает, но он бы не удивился. Жалюзи в кабинете закрыты не полностью, сквозь них проникают полосчатые огни фонаря световыми и теневыми фрагментами. Они оставляют на столе узор из фортепианных клавиш, разорванный плавным изгибом лампы.              — Вэй Ин, — Лань Чжань покрыт сном, — в чём дело?              — Слишком тихо, — отвечает Вэй Ин.              Лань Чжань смаргивает следы сна с глаз, словно проснувшаяся пташка.              — Слишком тихо? — переспрашивает он.              — Ага. Слишком тихо, я могу… я слышу свои мысли. Я слышу, как моё тело делает свои телесные вещи, я просто лежал в твоей кровати и слушал, как мой живот шевелится, слушал своё сердцебиение… рубатосиз, что ли. Тревожное осознание собственного сердцебиения, — Лань Чжань по-прежнему внимательно на него смотрит, ожидая, когда он закончит, в проёме двери. Одна длинная гладкая прядь волос выбилась на другую сторону, и Вэй Ину сильно захотелось потянуться и убрать её назад. — Прости, это так глупо. Всю жизнь, когда я ложусь спать, в моей комнате всегда был кто-то ещё, или обязательно тикали часы, или кто-то разговаривал, или был включён телевизор, или кто-то готовил. Можно я посижу с тобой немного? Просто послушаю, как ты дышишь. Или, вообще-то, давай ты вернёшься в свою кровать, а я просто посплю здесь, эта комната ближе к улице. Шум города — это хорошо.              Лань Чжань внимательно рассматривает его лицо.              — Ты уверен, что это то, чего ты хочешь?              Я хочу, чтобы ты был рядом, бесконтрольно думает Вэй Ин, но он молчит, паркет чуть тёплый под ногами в необорудованном кондиционером коридоре.              — Я, э-э...              — Хочешь, я сыграю тебе Nuvole Bianche? Ты можешь полежать на диване.              — Нет, нет, Лань Чжань, о боже. Незачем. Ты разбудишь брата.              — Вэй Ин, — тихо говорит Лань Чжань. — Я всегда играл для тебя, когда это было нужно, брат привык слышать фортепиано по ночам. Может, это поможет?              Он обдумывает это. Может, но…              — Не заморачивайся, — говорит Вэй Ин, смущение словно сыпь на висках. Сердцебиение из ударов кулаками за глазами стало ударами локтями в пазухи; всё лицо пульсирует. Раньше, когда он звонил Лань Чжаню, у него хотя бы получалось вставить шутку, прежде чем он просил послушать его игру, не разваливаясь, точно оставленное надолго тесто. — Прости, что разбудил, Лань Чжань, мне очень жаль. Возвращайся ко сну.              — Ты сказал, что хочешь послушать моё дыхание, да, верно?              — Я...              — Я приду, — говорит Лань Чжань, берёт руку Вэй Ина в свою, тёплыми от сна пальцами надёжно обхватывая костяшки Вэй Ина. — Не извиняйся, Вэй Ин, я приду.              Лань Чжань, дотошный, аккуратный Лань Чжань, даже в самую тёмную, подавленную часть ночи достаточно соображает, чтобы остановиться, выключить кондиционер в кабинете и забрать подушку, прежде чем вести Вэй Ин обратно в свою комнату. В статичном шуме мыслей Вэй Ина расцветает крошечный, робкий крокус мысли: Хотелось бы, чтобы по дороге в комнату Лань Чжаня мы держались за руки по любой другой причине, кроме этой.              Затем Лань Чжань открывает дверь, которую Вэй Ин оставил приоткрытой, и они снова погружаются во вьющуюся рассеянную темноту. В комнате Лань Чжаня пахнет им, что не новость для Вэй Ина, но он мог бы свернуться калачиком в его запахе. Уснуть в нём.              — Ты уже выпил снотворное?              — Ага, — отвечает Вэй Ин. — Я чувствую усталость, Лань Чжань, но мысли не останавливаются.              — Прости, я не понял сразу. Ложись на кровать, — Лань Чжань ловко ориентируется в темноте, открывая в поисках чего-то шкафы. — Я буду на полу, тебе будет слышно моё дыхание.              — Нет, ты ложись на кровать, Лань Чжань. Я просто. Посижу.              Силуэт Лань Чжаня приостанавливается в полумраке. Он должен быть похож на кошмар: длинные чёрные волосы, белая пижама, высокий и тихий, но это не так. Все части Лань Чжаня заставляли Вэй Ина чувствовать себя как угодно, но в безопасности.              — Ты будешь спать сидя? — недоверчиво спросил он.              — Ну да, у меня это хорошо получается.              — Хм... — Лань Чжань не кажется убеждённым, но Вэй Ин в последнее время не вызывает особого доверия, он знает. — Если это поможет. Но, Вэй Ин, если что-то не так...              — …я знаю, знаю, фортепиано прямо за дверью.              — ...пожалуйста, разбуди меня, — заканчивает Лань Чжань.              — Хорошо, — говорит Вэй Ин, и, когда Лань Чжань проходит через комнату, ему почти хочется схватить его и обнять, сказать, попытаться сказать что-то похожее на благодарность, но Лань Чжань откидывает спутанные одеяла и скользит в кровать. Он придерживает их, ожидая, когда под них заберётся Вэй Ин.              — Ты уверен? — уточняет Вэй Ин.              — М-м, — отвечает Лань Чжань, опуская нагретое телом одеяло на ноги Вэй Ина, плотно подтыкая его вокруг талии. Челюсть легко касается живота Вэй Ина, когда он наклоняется над ним и разглаживает одеяло. — Вполне.              После чего Лань Чжань переворачивается на спину, благовидно, будто новая книга, которую ставят на своё место на полке, и замолкает.              Они дышат.              Мобильник Вэй Ина утыкается ему в спину, и он задумывается о том, чтобы бездумно зависать в дуоине, пока не устанет мозг, но он знает, что Лань Чжань такой же, как он, и предпочитает спать в кромешной тьме. Он кладёт телефон на тумбочку, на экране блокировки появляется их совместная фотография. Теперь Лань Чжань здесь. Он здесь, даже когда экран темнеет.              — Чжань-Чжань, — колеблясь, говорит он, словно секрет на пижамной вечеринке.              — Хм?              — Прости.              — За что?              За то, что разбудил тебя. За то, что я хреновый лучший друг. За то, что заставляю тебя грустить. За то, что приходится волноваться за меня. За то, что пугаю тебя. За то, что обременяю тебя. За тот день, когда ты пришёл и должен был увидеть меня, и не кого-то более весёлого, милого и счастливого, а меня. За то, что я в тебе нуждаюсь.              — За всё.              — Тебе не за что извиняться.              — Я просто хотел, чтобы ты знал, — продолжает Вэй Ин, и если раньше он ничего не чувствовал, то теперь от внезапного тепла тела Лань Чжаня рядом он чувствует себя потерявшим голову и привязчивым. — Что. Что если бы я не очнулся в тот день, ты бы не был виноват.              Тишина.              — Вэй Ин...              — Это была бы не твоя вина, — повторяет он. Нос болит, глаза горят, и он пытается сказать себе, что это оттого, что он слишком долго не спал. — Ты видел мою ядерную зиму. Ты видел её и сказал, что пойдёшь искать дрова. Если бы ты вернулся, а меня уже не было, это было бы не твоей виной. Ты был идеален, — Вэй Ин никогда не любил свои слёзы. Они всегда противные и непрошеные. Он и сам не понимает, о чём ему плакать, потому что в больнице он точно не грустил и сейчас не грустит, однако…              Образ одинокого Лань Чжаня, проживающего жизнь без причины играть Nuvole Bianche, с семью студентами вместо четырёх, стоящего в убежище для бабочек и фотографирующего хризалиду на листе вместо бабочки в ладонях Вэй Ина, готовящего обед для того, кто никогда больше не будет его есть, — вот что ломает его. Возможно, был бы кто-то ещё, ему хотелось бы, чтобы был кто-то ещё, но ему невыносима и эта мысль.              (Добавьте ещё и за то, что он эгоист)              Кровать прогибается, а затем — руки.              Лань Чжань обнимает его.              Волосы падают на губы Вэй Ина, словно он задел паутину. Он тоже присел, и руки Вэй Ина, точно сломанные китайские колокольчики, висят у него по бокам, когда Лань Чжань крепче обнимает его. Его сердце прижато к сердцу Вэй Ина, их ритмы не синхронизированы, и из-за этого кажется, что у них обоих шумы в сердце.              — Прости, — плачет он, сам не зная за что извиняется. За всё, как он и говорил, но это такое банальное слово. — Прости, Лань Чжань. Мне правда жаль. Прости, — как позорно. — Ты бы не был виноват, Лань Чжань. Мне просто, ты должен это знать. Мне жаль. Прости, что расстроил тебя. В этом не было твоей вины. Прости, что накричал на тебя в тот день в больнице и сказал тебе проваливать, пожалуйста, не надо, я не хочу, чтобы ты куда-то уходил. Прости. Прости, что я такой. Прости, что я такой нуждающийся. Мне жаль, что у тебя нет лучшего друга получше. Ты в этом не виноват, мне так жаль.              Когда Лань Чжань не отпускает его, Вэй Ин утыкается лицом в плечо Лань Чжаня, обхватывая руками его грудь, и они сидят так, сбоку на кровати, обнимая друг друга, пока земля не прекращает движение.              Остаётся дрожать только Вэй Ин, когда его покидают слёзы. Боже, он не плакал так уже много лет, он не плакса, и ему кажется, что он не заплакал бы, если бы мог видеть лицо Лань Чжаня, но темнота перемешивает мысли. Как и тишина. Он всхлипывает, всё ещё уткнувшись лицом в плечо Лань Чжаня, неприятный осадок слёз ещё горит в носу. Лань Чжань так и не отпускает его, тихонько покачивая, еле-еле, поглаживая большим пальцем полумесяц на неприкрытой коже Вэй Ина, где воротник рубашки сполз вниз, свисая с плеча.              Он должен отпустить Лань Чжаня. Он знает, что должен, и уже собирается, когда Лань Чжань бережно наклоняет его, как бальный танцор, и… берёт с тумбочки салфетку. Он протягивает её Вэй Ину, не отпуская.              — Спасибо, — неразборчиво благодарит Вэй Ин.              — Чувствуешь себя получше?              — Наверное, — отвечает Вэй Ин, звуча так, словно у него насморк. Лань Чжань медленно высвобождается из объятий Вэй Ина, хотя Вэй Ин опускает руки, словно обжёгшись, а затем у него перехватывает дыхание, когда большой палец Лань Чжаня проводит по солёно-шершавой коже щёк.              — Вэй Ин, — говорит он, — ты никогда не должен просить у меня прощения.              — Знаю.              — Ещё хочешь спать?              Вэй Ина правда клонит в сон, пенящаяся волна сна приходит приливами. Он благодарен темноте, когда отстраняется, потому что не уверен, сможет ли после этого посмотреть в лицо Лань Чжаню, но Лань Чжань не отпускает его — не полностью, ровно настолько, чтобы Вэй Ин мог дышать, оставляя свои прикосновения на талии Вэй Ина, словно воздушный змей и его леер. Они качаются вправо-влево, пока не ложатся. По крайней мере, Вэй Ин качается. Лань Чжань рядом с ним складывается, как тюльпан вечером.              — Прости, — вновь говорит Вэй Ин, вытирая рукавом глаза и шмыгая носом. Кожа на веках обжигает.              — За что? — повторяет Лань Чжань. Он приподнимается на локте, вытягиваясь поперёк тела Вэй Ина в кровати, и вес Лань Чжаня — даже просто его вибрирующее парение — заземляет его. Он даёт ему ещё одну салфетку.              — За то, что плачу как маленький ребёнок, — объясняет Вэй Ин, сморкаясь. — Обещаю, я перестану и дам тебе поспать.              — Плакать — это хорошо, — голос Лань Чжаня бархатистый и ласковый. Вэй Ин мог бы прижаться щекой к нему, дрожа, как кролик. — Это значит, что ты чувствуешь.              Вэй Ин сдвигается с места так, чтобы густые волосы не мешались, рассыпаясь по подушке позади себя, чтобы они не спутались с волосами Лань Чжаня. Он правда чувствует и лежит, тихо удивляясь этой мысли; он чувствует и не помнит, когда снова начал. Больше не чёрная дыра, засасывающая всё в себя и раздавливающая своей гравитационной силой. Быть может, просто безлунная ночь. Может, просто улица, на которой погасли фонари. Появились новые стаканы, они так малы, что больше похожи на чайные чашки, но в нём хотя бы нет протечек. Он ещё не знает, какие у них роли. У него есть новый кувшин, чтобы удержаться себя в нём. Он тяжёлый. В нём что-то есть.              Лань Чжань лежит на спине, и Вэй Ин сдвигается, прижимаясь щекой к плечу Лань Чжаня. Он не совсем прижимается, не совсем, и слышит, как дыхание Лань Чжаня сбивается, прежде чем опять выровняться.              — Спасибо, — говорит Вэй Ин, слова приглушённо звучат в ткани пижамной рубашки Лань Чжаня. — Не мешаю?              — М-м, — Лань Чжань поворачивает голову на подушке, и Вэй Ину видны крохотные точки света в месте, где находятся его глаза. — Ты можешь... ты очень близко к краю кровати, Вэй Ин.              — А?              — Ты можешь лечь ближе, чтобы не упасть с кровати.              Лань Чжань просит его лечь ближе. Ложиться некуда, если только Лань Чжань не втиснется в стену, у которой стоит кровать, и его плечо уже прижато к ней, но Вэй Ин сглатывает и придвигается ближе — ближе, ближе, ближе, пока не прижимается к длинной, изящной линии тела Лань Чжаня, уткнувшись лицом почти в шею. Лань Чжань протягивает руку и притягивает его ещё ближе, пока голова Вэй Ина не оказывается прижатой к его груди.              Вэй Ину понимает, что ему некуда деть свои руки. Одна из них прижата к его груди, а вторая, естественно, не может лежать иначе, кроме как на туловище Лань Чжаня. Это уже не сон бок о бок, это... Ну, вот это.              Он осторожно её опускает, словно Лань Чжань уже спит, а он пытается его не разбудить.              Вот это.              — Всё ещё не мешаю? — шепчет Вэй Ин, опасаясь, что голос чуть громче всё уничтожит.              — Не мешаешь, — хмыкает Лань Чжань. — Всё хорошо.              Вэй Ин просил просто послушать, как дышит Лань Чжань, а теперь лежит здесь, ощущая это каждой частичкой своего тела. Щека на поднятии и опускании груди Лань Чжаня. Прохладный поток его выдохов чувствуется на макушке головы Вэй Ина.              Он засыпает. Во всяком случае ему кажется, что он засыпает, голова поднимается над поверхностью забытья и уходит под неё, а сны громко переругиваются между собой, будто уличные сплетни. Часть из них оставлена на попечение странным: ужинающие студенты, но почему-то на ужин лишь вонючий тофу и апельсиновый лимонад, и, когда он опускает взгляд, в его тарелке нет ничего, кроме сырой, окровавленной рыбьей головы. Затем сестра, стучащая в дверь ванной, когда он чистит зубы, ещё в цельном купальнике и пачке для выступлений, скулы блестят, словно витражи, от макияжа: а-Ин, ты чего-то хотел?              Тёплое, осторожное прикосновение, похожее на дыхание, к его лбу, а затем…              В одном сне — только Лань Чжань.              Он ест фруктовый лёд из бобов маш на автобусной остановке один в белом тумане, настолько густом, что тротуар пропадает у их ног. Возможно, это автобусная остановка посреди облаков — лишь небольшой шаг и долгое, долгое падение. Даже с сахаром и льдом во рту у Лань Чжаня становится тепло, а затем он замечает, что Вэй Ин наблюдает за ним. Ничего не говоря, он предлагает ему мороженое и ждёт, пока Вэй Ин его возьмёт.              — Почему ты здесь? — спрашивает Вэй Ин, голос вибрирует рядом с ними.              Лань Чжань лишь смотрит на него, одинокая магнолия цветущая в небе.              — Вэй Ин, — говорит он, — с чего бы мне уходить?