Исписанный карандашом

Рассвет медленными лучами настигает Санкт-Петербург. Зима нынче сурова, потому солнце не может охватить целый город. Середина февраля, снега много и его никто не убирает. Холодно, что в лёгких поселяется мороз, как от ментоловой жвачки. Странное чувство. Не больно, но неприятно. Ты вдыхаешь его все чаще и чаще и вот уже через секунд десять мороз с привкусом жвачки начинает тебе нравиться. Лед хрустит под ногами. Словно кости мертвецов, но их хруст Женя никогда не слышал. Нужно зайти за сигаретами, потому что без них никак. Челюсть чешется, и зубы сводит, хочется вдохнуть запретный дым намного глубже, чем тебе возможно. Эта идея кажется отрезвляющей, извращающей, непрощающей, удушающей, вдохновляющей. Джинсы поверх пижамных, а на серую кофту он надел черную куртку. Под глазами круги, но они пройдут, ему просто надо поспать. Держатся пока ноги, но как? Чувство, будто бы блондин сейчас упадет на этому снегу, но этого не происходит, и он доходит до круглосуточного магазина. Внутри большая очередь всем чего-то надо в девять утра. Какие-то бабки с крупами, мамаши с овощами и пп, мужики с пивом, где-то в середине стоит бедный подросток, желающий купить три пачки ротмансов. Кассирша — женщина лет пятидесяти, размалеванная синими тенями и красной помадой, которая плохо легла. Она не спросила паспорт у Ласточкина, сказала цену, предложила пакетик, спросила про акции и тому подобное. Дорога обратно занимает семь минут, дольше до этажа подниматься, а в квартире все пропахло сигаретами. «Надо открыть окно, » — подумал школьник. Меланхолично взглянув на окно и прикинув сколько ему нужно проделать действий, дабы открыть окно настежь, чтобы проветрить квартиру, то решил пойти на кухню заварить себе кофе. Чайник приятно уху гудит, оповещая о том, что кипяток готов. Женя достает из выдвижного шкафчика свою любимую кружку с надписью «Питер — это по любви», покупал он ее достаточно давно, но кружка до сих пор в нормальном состоянии. Два кота, черный и белый, а проще Биба и Боба наблюдают за Ласточкиным при каждом приеме кофе. Аромат растворимого кофе разнесся по маленькой кухоньке, здесь чисто и не так воняет сигаретами, по сути. В холодильнике находятся два яйца, из которых можно сделать вкусный омлет. Блондин разбивает скорлупу о выступ тарелки, смешивает эту массу с маленьким количеством молока, а после добавляет порезанные дольки помидора. На сковородке шипит масло, парень заливает полученную консистенцию на поверхность сковородки. Осталось подождать минут пять и омлет будет готов. Он это делает, чтобы не просадить свой желудок, а то потом проблем из-за этого не оберешься, придется ходить по врачам и тратить много денег на лекарства от болей в животе, мама раньше говорила, что если мало есть будет гастрит. Гастрита у Ласточкина не было, и он не представляет, что это такое и каково болеть гастритом. Попивая спокойно свой утренний кофе на телефон, приходит сообщение. Половина десятого утра и кому приспичило звонит в такую рань? Да еще все в школу должны идти, а тут пишут. Дядька Педофил Привет, Жень, чего тебя сегодня нет? Племяша Привет, Леш, а чего это мне ходить в последние три дня? Дядька Педофил Действительно. Сергеич сегодня расстроился, что спрашивать некого. Племяша Не верю. Дядька Педофил Будто бы я тебя заставляю верить ( Племяша А зачем пишешь? Дядька Педофил В субботу утром приходи ко мне, часов в одиннадцать вечера пойдем на самолет, вылет взлет, и мы во Владивостоке. Племяша Почему утром тогда прийти надо? Дядька Педофил Тортик поедим и чай попьем. Племяша Как скажите, Дяденька Педофил. Дядька педофил Почему это я — педофил? Племяша Совращаешь на сладкое детей. Дядька Педофил А ты юморной. Племяша Ага. На кухне прохладно, окно открыто, и воздух врывается на маленькую кухоньку, здесь все так по родному и так приятно, что невольно улыбаешься из-за этого, так хорошо и так свободно. «Все слова утратили значения Замерло времени течение Больше нет земного притяжения А есть только ты» Любимая песня. Ему сложно писать, идеальных мыслей по поводу стихотворений нет, больно от этого. Словно в груди не достает какого-то кусочка, атома, который смог бы спровоцировать цепную реакцию в груди и стало бы вновь хорошо и легко. Дядя Леша всегда поднимал ему настроение, остается ждать пятницы, чтобы снова увидеться и поговорить. Хочется поговорить, но с кем? Вася. — Алло, Жень, зачем звонишь? — сонно спрашивает девушка. — Ты спишь? Разве не в школе? — Зачем мне школа? — устала вроде. — Я тебя не отвлекаю? — Если бы отвлекал, то не ответила, наверное, на твой звонок, Жень, — курит, потому что по голосу слышно. — Давай поговорим? — садясь на подоконник, доставая сигарету, припрятанную в карман спрашивает Ласточкин. — О чем? — резонный вопрос, а после смех, Васька смеется и курит сигареты — картина маслом, не иначе. — О книгах? — предлагает блондин. Из окна дома Василины Петербург расстилается на многие километры, она отчаянно покуривает сигаретки, а бычки бросает из окошка вниз. Ей грустно. Очень грустно, потому что Вася понимает, что на ее чувства не обязаны отвечть взаимностью, но так больно от этого. Они просто друзья и не более, а Лисичкина большего хочет, хочет задыхаться этим человеком, обнимать по утрам и в губы целовать. Но хочет ли он? Нет. Потому что они просто друзья и не более. — О каких книгах? — заинтересованно спрашивает рыжая. — Какие ты читала? — Недавно «О дивный новый мир». — Мир, в котором люди не чувствуют плохих эмоций и людей выращивают искусственно? — Да, — новая затяжка, Женя это буквально слышит. — Тебе понравилась антиутопия? — А тебе они не нравятся? — Нет. — О чем поговорим? — и девушка снова смеется. — Не знаю. — Тогда давай в города, — предлагает Лисичкина. — Москва. — Архангельск. — Курган. — Новосибирск. — Кемерово. — Эм, — пауза, вернее затяжка, — Омск? — М, да, Омск подходит, Куйбышев. — Теперь это Самара, так что не подходит, — снова смеется, и так заливисто и чувственно. — Краснодар. — Рига. — О, Прибалтика, а за это и выпить можно, — Женя поднимает палец вверх. — Только воду, на большее не разрешаю. — Астрахань. — Что? — задает вопрос, кидая окурок в окно. — Ты говорила Рига, а я отвечаю Астрахань. — Астрахань, так Астрахань… *** Арсений делает ещё один глоток воды, внутри разливается жар, а от таблеток очень хорошо и спокойно на душе, словно все проблемы разом отошли на второй план и так хорошо-хорошо-хорошо. \кажется, это плохо, но почему если его душе и телу хорошо? Это ненормально. Это ненормально? Это ненормально! Как фраза меняется быстро, будто картинки в фотопленке. В наушниках стучит песня, въедается в мозг жестокими словами, но от этой громкости, наоборот, хорошо-хорошо-хорошо, хочется перематывать эту песню слова и снова. — Алло, Сень, мы еще погостим у тети Наташи, хорошо? — Хорошо-хорошо-хорошо, мам, — кажется какой-то нездоровый тон у Арсения. — Не переусердствуй с таблетками, Сень, — строго говорит мать. — Хорошо-хорошо-хорошо. — Тебя заклинило что ли?! Говори с матерью нормально, а не вот эти хорошо-хорошо-хорошо. — Хорошо-хорошо-хорошо, мам, я тебя так люблю и Асеньку люблю, люблю ее до потери пульса, мам, люблю-люблю-люблю, но ее нет, мам, мам, так плохо, мам, мне плохо, мам. — Замолчи, жалкое отребье, ты ничего не можешь сделать со своей жалость, ничтожество. Она кинула трубку, а Арсений смеется. На полу не холодно, на полу жарко и очень хорошо-хорошо-хорошо. На кончиках пальцев он ощущает легкость, он словно бабочка, которая парит в небесах и наслаждается своим полетом, ему это нравится, он кайфует. Почему тогда где-то внутри больно? Ася. Его маленькое сокровище, человечек, который спасал его от самого себя, она такая маленькая и хорошенькая, ее волосы такие мягкие, а платья такие легкие, кружились они лишь от порыва ветра. Она любила рисовать, буквально каждый листик обрисовывала разными узорами и цветами, показывала творения своему брату и получала ласку и счастливую улыбку они все были вместе. Папа отвозил их на дачу и жарил шашлыки. Мама шила новые платья и играла в настольные игры. Почему, когда Асенька умерла, Арсений стал никому ненужным. Нет какой-то заботы и любви в этом доме, очень пусто в душе и больно, очень-очень-очень больно. Так больно, нехорошо-нехорошо-нехорошо, плохо, так плохо, хочется выть, но в горле сухо, хочется пить. Много пить, запивать боль, она пройдет. Навсегда? Нихуя. Ни-ху-я. Во рту странный привкус металла, кружится голова, но ведь он лежит Арсений хорошо и плохо одновременно. Он скучает по Асеньке, по его любимой Асе. Они вместе любили ходить по пол\ми собирать цветы, Ася после каждой прогулки рисовала цветочки на полях тетради по математики, а Сеня разрисовывал холсты васильками, которые обожала Ася. На груди до сих пор покоится кулон в виде василька, сделанный Арсением и Асей вместе.