Исписанный карандашом

В аэропорту слишком много людей. Все куда-то бегут и все торопятся. Кто-то запихивает свой чемодан и держит за руку маленького ребенка, кто-то ссорится с контролером из-за воды. Как же все эти люди бесят. Будто бы нельзя без подобных выходок нормально жить. Не ссорясь, а договариваясь, споры решать не кулаком, а языком. Куртки самых разных цветов, точно, как и шапки, штаны, футболки и другие предметы гардероба. Такие непохожие, очень разные. Женя слушает любимую песню в белых наушниках. Глаза прикрыты, спина расслаблена, только нога отбивает неточный ритм по полу аэропорта. Он большой, а за окошками видны самолеты, которые вылетают, либо ждут отлета, словно птицы поздней осенью. Yes, To Heaven. Он бы это назвал раем, ведь в наушниках не слышно разборок и подобной чертовщины от людей, которые очень спешат. Зачем спешить? Ласточкин любит тихий и размеренный темп жизни, не бежать, а так сказать, плыть по Питерскому течению вод из грязного снега. Эту цитату поймут не многие, при условии жительства в Санкт-Петербурге весной. Дядя Леша тоже расслаблен. На лице полуулыбка, он счастлив слетать на Родину и увидеть ее красоты снова, взять племяшу с собой на бережок моря, в местах которого только начинает пробиваться вода. Показать ему свою красоту и радость Владивостока, хочет порадовать Женьку, потому что этот ребенок (он всегда будет ребенком для Леши) много повидал и настрадался, нужно знать отдых в лицо. Алексей мужчина не старый тридцать пять лет всего-то, но ток в этой жизни знает давно. Когда-то учился любить и быть любимым, провалилось дело, словно упало с высокой башни. Больно было. Плакал, жалел себя, потом пришло понимание ситуации, но сейчас нужно расслабиться и отпустить это. Молодым был и неопытным, вот и обжегся о свое солнышко. Жалел он? Жалел, очень много раз, слова — мощная штука, иногда действия не имеют такого смысла, как слова. — Что слушаешь, Жень? — легонько трясет его за плечо старший. — Лану Дель Рэй, люблю ее песни, — вынимает наушник и кладет в карман Ласточкин. — Чего бросил? Надоела? — Такая музыка никогда не надоест, как Порнофильмы, как Папин Олимпос, как Пирокинезис, как Три дождя, как Кино, потому что эта музыка прекрасна, — резюмирует Женя. — Я в свое время Сектор газа слушал, эх, было время. — Матных частушек и дешевых сигарет? — Знаешь, как мать ругала за них, — показывает кулак Леша. — Не знаю, — хихикая отвечает младший. — Вот жил бы я в ваше время, меня раскрыть в курении не смогли, — поправляя волосы кидает ему дядя Леша. — Запах, м? — протягивает Ласточкин. — Вот как-то не чувствовала его наша со Светкой мать. И знаешь, как меня раскрыли, — кивает головой, будто бы соглашается со своими мыслями. — И как же? — Пепел. — Пепел? — Пепел. Женя поправляет лежащую рядом куртку, немного приподнимается, чтобы собрать вещички в одну кучку, а после присаживается и коротко отвечает на диалог: — Информативно. — Пиздец, как, Женек, я главное перед ужином решил выкурить сигаретку, а на джинсовке остался пепел, мать тогда орала, пуще свиней резанных. Говорила, что вырасту я плохим человеком, но знаешь, я бы не назвал себя плохим человеком. — Ты хороший, дядя. — Спасибо, Женек, — Всегда пожалуйста, — отмахивается Ласточкин. Между ними воцарилась тишина, но приятная, которая понятна всем, а не минуты до начала «мяса». — Рейс 6 «Санкт-Петербург — Владивосток», — объявила диспетчер. — Пойдем? — Нет, здесь останемся, Женек, зря ж дядька педофил деньги тратил. На слове «педофил» младший открыто засмеялся, он взял в руку куртку и помчался за дядюшкой, который уже успел отойти от племянника на приличное расстояние. *** В самолете тихо, наконец посетитель смогли угомониться и перестать много разговаривать. Леше и Жене достались хорошие места, ведь ни сзади, ни спереди не сидели мамочки с детьми или старые не уважающие других дедушки-бабушки. Пейзаж постепенно сменяется в иллюминаторе. Они взлетают высоко вверх, словно птицы, но птички до такой высоты, к сожалению, не долетают. Небо красивое, даже очень, нежного темно-синего оттенка, в городе ночь. Ласточкин оставил ненужные мысли далеко за бортом этой авиакомпании. Так лучше будет. Он думал так. — Спишь? — горячее дыхание обдает ушную раковину Жени. — Не совсем, — меланхолично отзывается тот. — Но помолчать хотелось бы. — Понял, не дурак, нам лететь еще восемь часов, помолчим. Они снова погрузились в тишину, но приятную, обволакивающую кончики пальцев, расслабляющую. Каждый думает о своем, им есть о чем поговорить, но разговоры сейчас ни к чему, они не нужны. На телефоне включен авиарежим, а еще любимый плейлист. Это помогает сосредоточиться, почувствовать комфорт и, пожалуй, немного отдохнуть. Хочется выкурить сигаретку, и Женя обязательно это сделает, но по приезде во Владивосток. Он помнит оттуда море, вроде оно Японским называется. Нежно-голубого цвета с большим замшевыми камнями, о которые бьются словно дорогое стекло волны, а еще нередко чайки прилетают. Черт, а какие там закаты. Они особенные, таких не встретишь в Питере или в Москве, такие закаты обитают только во Владивостоке, когда из-за горизонта встает красное солнце, кидает свои лучи — лучшее зрелище, которое нигде не найдешь. На ум сплывает кроме Владивостока еще и Щебринов. Они вроде и друзья, а с другой стороны, даже и не общаются тесно. Он красивый, милый и с ним можно поговорить. Странный? А кто в наше время странным не бывает? Столько разных людей, да и он смерть сестры пережил, видимо оттуда и «диковинка» и пошла, но нет, он не становится из-за этого хуже, наоборот, загадочнее. Волосы у него еще черные, будто он волк, но волки черными не бывают. Глаза красивые, цвет необычный, только украшает Арсения. Но Женя вообще не представляет, что это за человек Арсений Щебринов, что он любит пить, какая пицца любимая и носит ли он носки по средам. Но чай пьет черный, эту информацию Ласточкин запомнил. *** — Василин, а где Женечка, он не хочет прийти к нам? — спрашивает мама, заглянувшая с кухни на минутку. — Нет, мамочка, он улетел на все каникулы на Родину. — Ой, не хорошо получилось, — всплеснула руками женщина. — Мы то с Володей хотим тоже уехать, и я думала, что с Женечкой ты будешь и весело вам будет, и квартиру не разгромите. — Мам, я взрослая девочка, могу и одна побыть. — Ну хорошо, Василинушка, только звони мне, хорошо? Если деньги нужны будут, знаешь где лежат, напомню, в «Братья Карамазовы» и бери не все. — Как скажешь, мам, спасибо. — Нет, это тебе спасибо, — улыбаясь говорит мама. — Почему это? — вставая с кровати задает вопрос рыжая. — Ты у меня и умная, и красивая, и помогаешь мне по дому. Не ребенок, а золото, — принимая объятия отвечает женщина. — А ты у меня прекрасная мама и понимающая, и погулять до десяти отпускаешь и не кричишь. — Ладно, я сейчас расплачусь, а у нас с Володей, — на имени супруга она повсила голос. — Поезд, Володь, вставай давай, едим и едем. — Иногда мне кажется, что я не ваша дочь, — немного подумав говорит Василина. — Почему? — У тебя волосы черные, у папы лысина, а я как ведьма. — Не дуйся, хомяк, это всего лишь волосы. Они значения не имеют, а главное рыжих не встретишь часто, а я крашенная, тоже рыжей была, но перестало нравиться. — рассуждает женщина. — А мне разрешишь? — Что разрешу? — улыбается она. — Покраситься. — Ну конечно, Василин, твои волосы же. Я знаю хорошего мастера, которому можно доверить волосы, поэтому тебе решаться на покраску, а не мне. — Иди уже, спасибо, — немногословно спроваживает ее дочь. — Точно, Володь, делай бутерброды нам, — спохватилась старшая и уже бежит на кухню. В комнату прокрасились увядающую лучи солнца, которые пропадают с каждой минуткой на циферблате быстрого времени. Девушка присела на стиранное одеяло на диване. Тоскливо. Ни грустно, ни печально, ни больно, а именно грустно. Щемящее чувство в груди проползает на далекие километры вниз, переплетается с легкими и не дает дышать, на кончиках пальцев появляется легкое покалывание. Волосы. Она всегда их ненавидела. Рыжие и страшные, словно их изрисовали фломастерами соседские дети, а на ощупь так вообще солома между пальцев. В домашних шортах громко вибрирует телефон. Вибрация отдается на стороне правого бедра мелкими, даже незаметными мурашками, покрывших ногу. Ли: Привет, что делаешь? Малыш: Приветик, мне скучно ( Ли: Может поговорим? Малыш: Другого не остается. Василина животом легла на одеяло, ноги уместила на подлокотнике, а подборок заботливо поместила на любимую подушку черного цвета. Ли: Может в правду или правда?) Малыш: Адаптированная п\д? Ли: Она самая, ну так ты согласна? Лисичкина закусила нижнюю губу немного думая стоит ли ей это делать, но раз скучно, почему и не сыграть. Тем более она вечный ребенок и неуловимый авангардист в сердце и в печени. Малыш: Начинай Ли: Абсент или джин? Малыш: Водка Ли: Отличный выбор русского человека Малыш: Ты мужчина или женщина? Ли: Ни то и ни то) Малыш: Такого не может быть Ли: А ты подумай, Малыш, и поймешь. Малыш: Значит я глупая Ли: Не говори так, Ви, я тебя в лицо не знаю, но за это время ты показала, что далеко не глупая. Ты веселая и интересная, а еще с тобой можно поговорить, Ви, не бери в голову эту херню от людей, общество у нас такое. Если тебе нужно плакать, то плачь, я буду рядом и помогу тебе встать. «Я буду рядом и помогу тебе встать», — она ненавидит людей, которые бросаются словами на ветер, потому что выглядят хуже смятого и исписанного листика карандашом. Такие люди ужасны. Малыш: Прости, Ли, но я не верю тебе Ли: Понимаю, что трудно верить человеку из интернета, но обещаю, что скоро решу одну вещь и ты увидишь меня. Малыш: Ты далеко живешь от меня? Ли: Смотря, где живешь ты. Малыш: Я же тебе говорила, что живу в Санкт-Петербурге Ли: Но ты не знаешь, где живу я и в этом шарм Малыш: Согласна Ли: Ты вопрос задашь, кстати? Малыш: Даже не знаю Ли: Подумай Василина покачивает правой ногой, так что та ударяется о кожаный подлокотник, немного трясет телефон в попытке придумать вопрос, но потом ее осеняет. Малыш: Так ты должен-(на) задавать вопрос Ли: Я? Ну я, так я ( Ответ не приходит около минуты, видимо собеседник тоже думает над вопросом, но потом сообщение появляется фиолетовой полосочкой текста. Ли: Макароны или креветки? Малыш: Макароны. Они же вкуснее. Ли: И готовить их легче. Малыш: А за это и выпить можно, Ли. Ли: Не думаю, что тебе больше 18, Малыш))) *** — Арсений, ты проиграл, хех, — смеется над ним девушка. — Что тебе купить? — недовольно спрашивает юноша. — А с чего ты взял, что я свое седалище просиживать здесь буду? — Потому что ты ленивая задница, Лизка отлизка. — А ты можешь отлизать? — Тебе — нет. — Да блять, — ругается Сварская завязывая шапку с помпоном на завязке. — Ты как ребенок. — Я и есть ребенок, уникум. — Эх, один я взрослый дядька, готовый изнасиловать. — Только попробуй, Арсюшенька хуюшенька. — Так что покупать будем? — открывая дверь задается вопросом Сеня. — Чипсы, четыре йогурта питьевых, колы побольше, мне чупиков насосать, сухарики и печенья. Вечером посмотрим обалденный фильм и будем хрумкать чипсиками. — В итоге сожрем весь этот гастрономический оргазм до фильма. — Я тебя сожру, — пригрозила Лиза кулаком. — Только попробуй, троглодит инфлюэнсер. — Эх, ладно. Они спускаются на улице, на которой, скорей всего, мало людей и очень холодно. А делают это они, потому что Щебринов проиграл спор с Лизой и теперь вынужден идти до КБ вместе с подругой. — Не кисни, красотка, — жует жвачку гитаристка. — Ой, отъебись уже, прилипала. — Тогда ты скрепыш. — Резонно, очень резонно, Сварская. — Да я вообще самая умная, — пафосно вскидывает подбородок она. Нога зацепилась за большую штанину, и девушка поскользнулась на ступеньке, полетела вниз и зацепила Арсения собой. Сеня вовремя среагировал и схватился рукой за периллу, в то время как Сварская проскользила на своей заднице четыре ступеньки, собирая ею пыль. — Хахахах, блять, Лиза, я сейчас уссусь, — откровенно ржет друг. — Очень смешно, — огрызается она. — Помоги даме встать. — Дамы где попало не валяются, так ведут себя куртизанки, а в простонародье шлюхи. — Подумаешь упала на лестнице, ты по любому упадешь на улице на льду, Сенька. — Посмотрим, — пожимая плечами вторит ей Щебринов. Тяжелая дверь открывается легко на удивление двух подростков. У Арсения с собой полторы тысячи рублей, так что разгуляться они могут свободно. — Ебучий Санкт-Петербург, — поскальзываясь на льду кричит Лиза. — Блять, Лизок, это второй раз — знак. — Отъебись, жук, — кривит губы, а потом по-детски смеется.