Исписанный карандашом

Автобус медленно двигается вперед, пассажиры не истерят, а сидят и занимаются своими делами. Кто-то играет в дурака онлайн, кто-то в судоку, а кто-то решает старенькие кроссворды из журнала «Огородник». Жизнь течет медленной патокой на уста великого времени. Кто-то умирает, а кто-то рождается, но, к сожалению, конец для всех одинаковый и никто предотвратить этого не сможет. Женя слушает песни в своих наушниках, смотрит в окно и считает минуты до приезда домой. Владивосток — совсем другой город, никак не идет в разрез с Санкт-Петербургом. Только если закатами, но во Владивостоке у них есть своя частичка романтики. Того чего не найдешь в прозаичной романтике Санкт-Петербурга, можно найти на каждой улице Владивостока. Здесь и вправду другая жизнь, здесь другие взгляды и души другие. Питер и Владивосток, как проза и поэзия. Все это и есть литература, но одно от другого отличается кардинально. Поэзия не для всех. Кто-то плохо о ней высказывается, ругая ее своей бестактностью и бестолковостью, а вот другие находят в поэзии изюминку и шарм, восхищаются стихотворными строчками и выносят в этом огромный смысл. А вот проза — другая сторона литературы. Безграничная река словесных выражений, чередующаяся нередкими глаголами. Прозу действительно читают больше, чем поэзию, но стихотворение запомнить быстрее, чем прочитать огромное произведение, анализируя происходящее на страницах. Поэтому Владивосток — поэзия. А Санкт-Петербург — проза. Дядя Леша читает книжку, взятую еще из дома. Эрих Мария Ремарк, красными буквами выделена на обложке. — Жень, спишь? — легонько касается коленки племянника он. — Не-а, — меланхолично отвечает юноша. — Эрих Мария — двойное имя? — вдруг спрашивает мужчина. Ласточкин сначала нахмурился, а после расслабил брови и ласково погладил большую ладонь дяди. Он удивлен этим вопросом, потому что думал, что много взрослых, которые знают, что Эрих Мария — не совсем двойное имя. — Ты немного не прав. Мария — псевдоним. — То есть его зовут Эрих, но он прибавил еще одно имя для псевдонима? — Ага, он тосковал по матери после ее смерти, а потом решил взять ее имя для псевдонима. — Ты что-то у него читал? — не отводя взгляда от Жени, спрашивает Алексей. — «Ночь в Лиссабоне», «Три товарища», «Черный обелиск», «Жизнь взаймы, или у неба любимчиков нет», — начинает перечислять он. — Все, — прерывает его химик. — Я понял, что Дмитрий Сергеевич привил тебе любовь к литературе. — Вообще-то все началось не с Дмитрия Сергеевича, но он помог и направил меня. — Эх, индюк всегда таким был. — Каким? — не понимает его голубоглазый. — Он не понимал подвохов и лицемерности людей, но это другая история. Ласточкин не совсем понял смысл слов дяди. Как так «не понимал лицемерности», то никак не похоже на Дмитрия Сергеевича, потому что мужчина, если найдет хоть часть лжи, обводит хитрым прищуром человека и говорит, что он врет. — Наша остановка следующая. — Это хорошо, — выдыхает Ласточкин. — Очень. *** Женя: Привет, как дела? Они пересели на другой автобус. Осталось ехать примерно десять минут сейчас ясный день во Владивостоке. Два часа дня. Женя решился написать Щебринову, потому что хотелось узнать, как у него дела и хорошо ли он себя чувствует. Сенька: Нормально. Как у тебя? Женя: Я прилетел во Владивосток сейчас автобус жду. Сенька: Там красиво? Женя: Очень. Я обожаю этот город. Сенька: Покажешь его мне? Женя: Конечно, фотки пришлю. Сенька: А мне скучно одному. Женя: Почитай книжки) Сенька: И какие же? Женя: Если прозу, то начни с Тургенева, а если поэзию, то советую с Бродского. Сенька: Они тебе нравятся? Женя: Тургенев не очень, но у него понятные книги и рукопись, а вот Бродского обожаю. Сенька: Хорошо. Я прочитаю) Женя: Поделись впечатлениями.) Сенька: Как скажешь, Женя))) Женя: Опять улыбаешься? Сенька: Да ты телепат. Женя: Подрабатываю на полставки. Сенька: Поделишься местом на бирже? Женя: Приезжай. Сенька: Во Владивосток? Женя: Ага) Сенька: Уже беру билет)) Женя: *Смайлик со смеющимся котом* — С кем переписываешься, Женек? — поворачивая олову к племяннику, спрашивает химик. — С другом. — М, понятненько. — У меня нет девушки, если ты про это, — опережая мысли дяди, отвечает юноша. — С чего ты решил, что я подумал о девушке? — задет вопрос мужчина, убирает книгу в сумку, а после поворачивается к Ласточкин и поднимает бровь в немом вопросе. — А о чем ты подумал? — Женька не отрывается от телефона, кидает пару слов дяде. — Даже не знаю, — хихикает он. *** — Лиза, Лиза пришла, — радостно встречает девушку младшая сестра. — Ксю, подожди немного, хорошо? Ксюше всего семь лет, она недавно поступила в первый класс, совсем маленькая, ничего не видевшая девчонка. Причудливые глазки, пожирающие сестру своим цветом, наблюдают за руками старшей с мнимым восхищением. Ксюша всегда была такой любознательной и интересной девочкой. Лиза хочет положить свою руку на голову Ксю и погладить, но одергивает, боясь испортить эту детскую наивность и искренность, чистую неиспорченность и девственные крылья за спиной. У нее длинные черные волосы, которые Лиза обычно заплетает в колоски или косички. Ксю носит зеленые футболки со штанами или зеленые платья, девочка любит кружится в них, чтобы подол платья был похож на шарик. — Лиз, а что мы будем есть? — Я не знаю, Ксю, не знаю, — похлопывая по боку, отвечает она. — Папа недавно пришел, почему он такой? — Какой? — претворяется, что не понимает. — Странный. Почему он маму бьет? Мама плохая? Сердце пронзает острым кинжалом. Кровь плещет из него, но Сварская-старшая зажимает себе рот кляпом и вдохнув побольше воздуха начинает объяснять младшенькой: — Нет, малыш, папа злоупотребляет алкоголем просто. Нет, не просто. Сложно, очень сложно. Такая свирепая головоломка ломает ее с каждым днем все больше и больше, но приходится держаться из-за младшей сестры, только она может держать Сварскую здесь. Если бы Ксю не было, то девушка уже давным-давно совершила бы суицид, не сообщив никому, кроме Арсения. Он заслуживает знать ее эмоциональное состояние. На кухне послышался треск, тарелка полетела в стену и разбилась на осколки с громким треском, а потом комнату оглушил громкий пьяный хохот мужика, налакавшегося водки около тридцати минут назад. Он такой жалкий, что хочется ударить его по заплывшему лицу с криком: «до чего ты докатился». — Лиз, мне страшно, — нервно признается Ксю. Ее ручки дрожат из-за этого урода. Она сама дрожит из-за этого ублюдка. Ксюша совсем еще маленький ребенок, который этого видеть не достоин. Лиза прописала бы огромною затрещину отчиму, но девушка знает, что Ксюша его любит и будет любить, пока не поймет, что он делал. А в окне самолеты летают. «Самолеты как ножницы, они режут застывшие облака». — Беги ко мне в комнату и задвинь шпингалет, — просит сестра. — А ты? — Быстро, Ксения, — безапелляционно отрезает Сварская. Девочка затопала маленькими ножками и устремилась вперед в комнату старшей сестры. Следом за топотом послышался щелчок — шпингалет задвинулся. Сестренка теперь в безопасности. Сварская поспешила на кухню. Пьяный отчим сидит за столом и нервно смеется с чего-то. Мамы давно нет — на работе «задерживается». Для нее давно работа стала домом, потому что находится в этой квартире невыносимо. Невыносимо терпеть оскорбления и невыносимо терпеть избиения, но мужчина ведь любит ее, а любовь каждому нужна. Когда их семья докатилась до этого пиздеца? — Саш, прекрати бить тарелки, ты Ксюшку пугаешь, — пытается мягко сказать девушка. — Ты еще смеешь мною командовать, дрянь? — выплевывает он в лицо Лизы. — Да, вы меня все заебали, — показывает на горло. — Вы пугаете Ксюшу, она заслуживает нормально семьи, а не этой хуйни. Отчим медленно встает из-за стола и ногой задевает на полу бутылку водки. Она падает, но не бьется. Его пьяный взгляд блуждает по телу Сварской. Он чем-то напоминает свинью. На его заплывшем от алкоголя лице, почти не видно глаз, которые нервно щурятся. Ноздри призывно расширяются до состояния небольших шариков. На майке алкоголичке уже давно есть жирные пятна от жратвы. Лизе Сварской противно смотреть на это нечто, противно от его слов и от действий. Нет. Он хуже животного. — Твоя мать — шлюха и ты то, — он не успевает договорить, как Лиза наотмашь бьет его тонкой ладонью по щеке. На небритой щеке алеет след от руки девушки. В Лизе кипит злость и агрессия к этому существу, нет, назвать это человеком очень сложно. Бледные девичьи щеки вспыхивают красным, а в глазах плещет ярость, руки трясутся, а от избиения этой свиньи останавливает только статья. Она ненавидит его за каждый удар ремнем по белой, аки горностаевый мех, спине. За каждый мат, посвященный ей или ее матери, который он выкрикивал после очередной пьянки. За каждую бутылку водки, про которую спрашивала Ксю. Ведь обидно даже не за себя, а за то, что девочка растет, не видя нормальной семьи и любви к себе. *** — Можно я с сестрой у тебя переночую? — спрашивает у порога Лиза. — Да хоть с тремя, но спать вам придется вместе. У меня только две кровати. — Спасибо огромное, — скороговоркой говорит девушка, входя в квартиру лучшего друга. — Отчим? — видя огромный синяк на скуле Сварской, спрашивает Арсений. — Ага, — кивком ответила Сварская. Арсений вышел из комнаты, дабы принести стакан воды. Он в ярости. Мало того, что Лиза пришла с синеющим синяком на скуле, так еще им пришлось из дома уйти на неопределенное время из-за этого ублюдка. — Сень, мы тебя не стесняем? — Нет. На кухне вода находится очень быстро. Фильтр уже года три покоится на одном и том же месте. Брюнет потянул руку в навесной шкафчик, в котором обычно хранятся специи, кофе и черный чай. Из блистера Щебринов достает три таблетки и кладет их в рот, после запивает прохладной водой. — Можете оставаться на сколько хотите, родители уехали в долгую «командировку». Лиза знает о проблемах в семье Арсения, а тот о ее проблемах, они стараются всячески поддерживать друг друга. Это не первый раз, когда Сварские приходили к Сене. И не первый раз, когда старшая из их импровизированной семьи слушала долгий монолог о ломки по антидепрессантам. Отчим устраивал и не такой дебош дома. Самое страшное — видеть, как он бьет мать. Потому что это сложнее объяснить Ксюше, а Лизе натурально жалко женщину. — Спасибо, Сеня. — Да, спасибо Сеня, — повторила за сестрой девчонка. Таблетка начала действовать, перед глазами пролегла пелена, которая также быстро исчезла, а на душе стало спокойно и очень тепло. Парень холодными руками поднес кусочек льда, обмотанный в чистую ткань к скуле Лизы, теплой берет ее ручку и кладет на лед, показывая, что нужно держать. Девушка молчит и держит лед своей рукой, а Сеня удалился в другую комнату. — Это что? — спрашивает Сварская. — Обезболивающие, успокоительное и мазь, чтобы синяк быстрее спал. Сейчас воды принесу, чтобы запить. Подержи другой рукой таблетки. Арсений не заставляет себя долго ждать, быстро выпархивая из кухни с чистым стаканом воды в правой руке. — Запивай таблетки, я сейчас нанесу мазь на скулу, а потом нужно напоить мелкую молоком, — говорит Сеня, открывая тюбик с непонятной массой желтоватого оттенка. — А молоком зачем? — не понимает Лиза. Ксюша тихо сидит около Лизы в одном платье, плечи немного дрогнут, потому что из дома они выбежали именно так, хочется поскорее забраться под одеялко и согреться. — Ксюше перед сном выпить, чтобы не разболеться, а еще я сейчас принесу теплые носки, но они большие. Могу поискать детские вещи своей, — он заминается, не желая говорить дальше. — В общем, вы не должны разболеться, так что не вешай нос, матрос, — щелкая по носу мелкую говорит он. — Спасибо большое, Сеня, — зевая произносит Ксюша. — Всегда рад помогать двум прекрасным девочкам, — аккуратно распределяя мазь, отвечает парень. Щебринов любит заботиться о ком-то. Раньше он заботился о сестре, но после ее смерти осталась только Лиза, которая слишком остро реагирует на любые проявления заботы, помощи и дружеского сострадания. *** Василине скучно одной в комнате. Она в последний раз выходила несколько дней назад для того, чтобы купить чай и выпивать его на протяжении всех каникул. Семь часов утра, на Петербург опускается рассвет, оставляет свои алеющие следы на небе. Малыш: Привет, как дела, Ли? Ли: Плохо. Прости, сейчас не лучший момент для переписки. Малыш: Если не секрет, что случилось? Ли: С сестрой пришлось к другу уйти. Малыш: Надеюсь, все будет хорошо. Ли: Обязательно. Малыш: Я думала уехать в Лен. Область, как думаешь стоит ли? Ли: Думаю да. Малыш: Уеду в Рощино в закат. Ли: А потом к тебе подкатит красивый парень, и вы поженитесь. Малыш: С чего ты взял-(а), что мне симпатичны они? Ли: Кто они? Малыш: Парни. Подумай об этом, пожалуйста. Ли: Хорошо. Ли: Почему ты вышла из сети? Ли: Все хорошо? Ли: Малыш? Ли: Спокойной ночи, любимая Лина. *** Автобус остановился, и дядя Леша с племянником вышли наружу. Холодный от моря воздух проникает далеко в легкие, буквально заползает и забирает оттуда вдохи-выдохи. Голые деревья шевелятся от порывов ветра, говорят, как им было больно зимой, а сейчас придет весна. — Как настроение, Женек? — спрашивает его мужчина. — Нормально, но я сильно устал, — отвечает юноша. Теперь можно вдохнуть полную грудью, потому что в автобусе чересчур жарко, а бабки со своими сумками-бакалеями добавляли масло в огонь, доводя Ласточкина до кипения. В кармане телефон отзывается яростной трелью, немного вибрируя, оповещая о новом звонке светловолосому, который их вовсе не ждет. — Привет, Же-ень, — тянет Лисичкина. — Привет, зачем звонишь? — Ты же мне фотографии пришлешь? — чуть ли не хихикая, спрашивает девушка. — А что? — огрызается Женя. — Не хватает Санкт-Петербурга? — Фу, какой ты грубый. А я, между прочим, иду пробывать бороться за свое счастье. — А, с человеком, который совсем не обращает внимания? — Да, ты дал, проницательный мой, — хлопает она в ладоши, видимо на громкой связи. — Но мне нужно вызвать нехорошее чувство. На секунду воцарилась тишина, только запах моря и звук ломающихся травинок под ногами прерывал думы Ласточкина. Парень следует за своим дядей, считает каждый его шаг, старается успеть за его быстрым шагом. — Ревность? — Да. «Да, блять», — матерится про себя Женя. Еще не хватало стать в глазах одноклассников «парочкой», потому что ему этого не нужно. — Я должен быть «твоим парнем»? — задает вопрос он. — Ага, — кивает головой Василина. — Вася, мать твою, зачем? — Потому что я знаю, что она любит, но не обращает внимание, потому что думает, что я по мальчикам. — Тебе кажется. А еще слишком много «потому что». — Нет, Ласточкин. К слову, как у вас там с Арсюшей? Я же видела, как ты на него смотрел тогда. — Я на него смотрел, как на обычного человека. — Эх, я ж тебе счастья желаю, — выдыхает Вася. — Себе пожелай, пожалуйста. И бросает трубку, потому что невыносимо дальше слушать подобный бред про его «любовь к Арсению». Щебринов действительно интересный человек, с ним хочется завести дружбу, но никак не отношения. Он красивый и милый, а еще на вид сильный. Ему хочется доверять, но не быть партнером для отношений. — Дядь, нам долго идти? На его чуть ли не крик мужчина поворачивается и смотрит на своего племянника, как на восьмое чудо света. — Конечно, Жень, ты чего? — Забыл дорогу. — Ну, значит вспомнишь. — Гениально, дядь Леш, — хлопает в ладоши голубоглазый. — И не говори. Редкие лужи преследуют их ноги, буквально пролегают на долгие километры вниз, но на самом деле это всего лишь лужа под ногами, которая, по сути, ничего не может значить, уж тем более пролегать очень глубоко в земле. — Леша, там наш домик? — спрашивает младший, показывая указательным пальцем на дальний домик. — Ага, только пальцем не показывай, — кивает химик. — Почему? — Без понятий, если честно, — отмахивается Леха. — Меня так мама учила. После слова «мама» сердце невольно сжалось. Совсем недавно Жене звонил из больницы их лечащий врач и говорил, что состояние Светланы только ухудшается. Юноша не мог этого слышать, не хотел, но понимал, что конец близок. Мама становилась с каждым днем все бледнее, и речь давалась ей тяжелее. Каждое слова она произносила с огромным трудом, но взгляд ее светлых-светлых глаз смягчался при виде любимого сына. А в один день женщина сказала: — Не плачь, если меня не станет. Хотелось кричать и бить кулаками по стене, потому что невыносимо терпеть это в одиночку. Невыносимо держать в себе то, как твой любимый человек гаснет с каждым новым днем. Ласточкин хотел остаться в Санкт-Петербурге, но мама тогда его отговорила: — Тебе нужно отдохнуть, Жень. Это было как обещание, что с ней все будет хорошо, что о ей позаботятся. Жене страшно засыпать в своей квартире одному, страшно выходить на улицу и видеть прохожих семей со счастливыми улыбками. Почему он не достоин семьи, что ему нужно в себе поменять, чтобы у него была любовь и ласка. Засыпая под громкую музыку, потому что страшно находиться в тишине, он представлял себе, как его обнимают теплые руки, как они ложатся на талию и притягивают его спину к своей груди, а после с упоением гладят по растрепавшимся волосам, приглаживая непослушные пряди. А потом горячие губы опустились бы к его уху и прошептали самым тихим шепотом, чтобы никто и никогда не услышал: — Я люблю тебя. Я рядом с тобой. Ты под моей защитой. В тот вечер его не одолела бы грусть, он не плакал бы в подушку, а противный Питерский холод не бил хлыстом по его спине. Он бы был спокоен и счастлив слушая размеренное сердцебиения любимого человека. — Жень, чего ты там замер? — А, извини пожалуйста, задумался просто, — почесывая руку, сказал юноша. Большой одноэтажный дом встретил их своим ярким коричневым цветом. Ласточкин повернулся спиной к нему и обнаружил море. Огромное море, волны которого бьются об камни, разбиваются на миллион гладких осколков. — Как красиво, — выдыхает он. — Ты прав, — обнимая со спины произносит химик. Женя пристроился ближе к дяде и сжался в его руках, пытаясь стать меньше, чтобы руки Леши обвивали все его тело. — Ладно, пойдем греться в дом. Дверь с громким скрипом открылась, впуская в дом мужчину с юношей. В коридоре аккуратно лежат тапочки, кроссовки, сапоги и даже берцы. Выглядит красиво, будто бы человек, расставлявший их осторожно клал один ботинок ко второму. На пол лежит большой коврик, а еще коридор от комнат отделяет дверь, которая может закрываться на шпингалет. — Снимай ботинки, а потом надень шерстяные носки с тапочками. — Как скажешь, дядь. Женя быстро освободил свои ноги от Питерских ботинок, а потом открыл вторую дверь и вошел в помещение. Здесь жутко холодно, потому что никто не прогревал две комнаты. Большой стол, за которым обедают стоит в самом конце комнаты, а параллельно стол в другом конце стоит большая кровать. Само строение этой комнатки похоже на зеркальную букву «г». И если идти дальше, как раз-таки, где заканчивается верхняя крышечка буквы, будет холодильник, плита, стол на котором готовят, а также две полочки. В одной хранятся сладости, но пока там пусто, а в другой крупы и специи. — Ты тапки надел, балбес? — спрашивает его дядя Леша, стукая по голове этими самыми тапками. — Эй, дядь Леш, ну нахера? — подставляя руки над головой, говорит юноша. — Еще раз услышу мат, стукну тебя тапками по губам, — пригрозил ему старший. — Домик тебя не спасет. — Почему? — выхватывает тапки Женя. — Ласточкин, домик создали для детей. — А я и есть самый настоящий ребенок, — вскрикнув, оповещает Ласточкин. — Ну ладно, ладно, только не ори, — немного подумав говорит светловолосый. — Иди в комнату и разбери свой «чемодан», можешь сейчас полежать и отдохнуть, все равно сейчас особо важного мы делать не будем. — Хорошо. Женя уже разворачивается в сторону двери, на которой наклеен плакат группы «Кино», а также есть засечки роста. Но тут останавливается и с удвоенной радостью от своей идеи спрашивает у старшего: — А мы пойдем на ипподром? Алексей вскинул бровь в удивлении, а потом мило улыбнувшись, махнул рукой в знак согласия, напоследок бросив племяннику: — Пойдем, малышня. Женя довольный этим ответом открыл дверь и вошел внутрь его временной комнаты. Здесь жили маленький Леша и его мама. Здесь они росли вместе и представляли лучшую жизнь в Москве, думали, что там будет легче и лучше. Мама рассказывала смешные истории про их детство с Лешкой, а еще про воровство сыра в соседнем магазинчике. Леша говорил, как они вместе пошли в школу, как учились и зубрили непонятную математику, их утешала мысль о Москве. А потом жизнь повернулась раком, и мечты пошли коту под хвост. Пришлось брату и сестре уехать в Санкт-Петербург, получать высшее образование, а мама встретила папу и влюбилась. Так и появился Женька, которому очень рад был Леша и родители мальчонки. Большая комната пестрит своим оттенками. Стены здесь голубые, а поверх наклеены плакаты, постеры и рисунки. Две большие кровати в разных концах комнат. На одной расставлены плюшевые игрушки, а еще кучу подушек, а на другой две большие подушки и одеяло. Та, что с игрушками — кровать его мамы. Ласточкин подходит чуть ближе к месту, где его мама засыпала все свое детство и начинает рассматривать окружение. Позади кровати находится тумбочка, на ней ничего не стоит, а внутри блокноты и записные книжки. Большая пробковая доска привлекает внимание, потому что на ней очень много снимков с Лешей и его отцом. Дрожь невольно бьет по щекам жесткими хлыстами. Улыбка падает, разбивается. Он кладет пальцы на фотографию, где на больших качелях сидит его отец с матерью в обнимку. Юноша залезает на кровать коленками, затем подковыривает снимок ногтем. Фотография безвольным листиком скатывается на чистую постель. Это фото больше, чем просто картинка. Это память. Ласточкин панически боится забыть лицо матери и отца. Светловолосый аккуратно кладет старый снимок под чехол своего мобильника. Чехол цветной, а значит никто не увидит его обнаженные раны. — Мы очень долго восстанавливали эту комнату со Светкой. Голос отдается эхом, паренек хочется сжаться, но стушевавшись поворачивается и отвечает с грустью в глазах: — Прости. Это лишнее, но мне… — Я понимаю. Два слова понимания топят спокойствием. Его не хотят поругать или как-то накричать за то, что тот трогает чужие вещи, нет, наоборот. Подойти и поддержать. Ласковый взгляд Леши действительно успокаивает, хочется обнять его, потому Ласточкин и спрашивает: — Восстанавливали после пожара? Леша подходит ближе к племяннику, а следом залезает на кровать своей сестренки с ногами. Он пару секунд вглядывается в глаза младшего. Обнимает, широко раскинув свои руки, вдыхает запах волос Жени и немного поглаживает спинку. Ласточкин отпускает себя из строгой узды, утыкается в горячую шею химика и всхлипывает. Руки на его спине сжимаются сильнее, будто бы принимая всю боль юноши себе, пытаясь защитить от слез и паники в голубых глазках. — Я боюсь, что ее не станет, Леш, — шепчет, облизывая соленые губы он. — Я буду рядом, котенок, защищу от людей. В мыслях беспорядочно крутятся воспоминания из детства. Красное платье, красные огни пламени. Хрупкое тельце сильнее сжимается в руках дяди Леши. Взрослый буквально сердцем чувствует дрожь по телу своего мальчика, его боль и слезы своей горячей шеей. — Мне страшно, что я ее забуду. — Я буду рядом, не позволю забыть. На губах открылись старые ранки от покусываний, а соленые слезы раздражают нежную кожу. Он хочет кричать, но позволяет себе только немощные хрипы в кожу своего дяди на кровати в далеком Владивостоке. Как ему жить одному без матери? — Прости, прости, прости, — произносит младший, сжимая в руках толстовку по бокам своего дяди. — Я помогу тебе встать, даже если ты упадешь. Буду рядом. Прошу, не делай себе больно и не сдерживайся, кричи, что есть силы. Расскажи мне все, что тревожит тебя внутри, если у тебя не останется сил — обопрись на меня, я не отпущу тебя из своих рук. Его речь звучит успокаивающе, словно мужчина — мать, которая качает в колыбели младенца, напевая старую колыбельную песенку, а малыш перестает плакать и засыпает. Внутренняя тревога с фразами: «что будет дальше» отпускает, а на сердце умиротворяюще тепло. Из глаз вылились все слезы, сил на истерику больше нет. Леша качается из стороны в сторону, успокаивая еще больше, когда сиплое дыхание приходит в норму, Алексей немного отстраняется, говоря на ушко: — Давай я расстелю свою кровать, и мы ляжем вместе спать? Сил на формирование слов у Жени не остается, поэтому парень лишь сонно кивает и выскальзывает из рук дяди совсем. Берет с собой телефон, а умку кидает на соседнюю кровать. Юноша направляется в комнату родителей, в которой на время решает расположиться старший. — Подожди, тут только плед скинуть и одеяло найти. Пока дяди рыщет по шкафу в попытках найти сраное одеяло, Женя открывает последний диалог в мессенджере. Недолго думая, Ласточкин печатает лаконичное, но такое нужное: Женя: Хочу уснуть в твоих объятиях. Помедлив, он добавляет еще одно сообщение. Женя: Спокойной ночи) И отключает телефон, потому что на большее не остается сил и желания. Дядя Леша уже нашел одеяло и подозвал племянника ладонью. Голубоглазый бессовестно залез под теплое одеяло, прижимаясь к сильному телу в поисках защиты и укрытия. Руки химика разворачивают его спиной к груди, а потом эти самые руки сходятся на талии младшего, заставляя его выдохнуть весь воздух из легких и мимолетно улыбнуться: — Спи, Жень. Завтра мы поговорим на эту тему, а сейчас ты устал и тебе нужен отдых. Это последнее, что требовалось для сна Жене, потому что теплые руки, держащие тебя за талию и не дающие упасть в пропасть ошибок и «почему», действительно успокаивают и даруют защиту для одной ночи. — Спасибо огромное, — одними губами проговаривает Ласточкин. В эту ночь он крепко спит, завернувшись в огромное одеяло, а руки его дяди не отпускают тело до конца черного времени.