Исписанный карандашом

Утро медленным вальсом опустилось на Владивосток. Каждое дерево утопает в алом свете, кроются ветки в солнышке, а птички радостно начинают щебетать. Непослушный лучик солнышка упал на лицо Жени. Заспанные глаза разомкнулись, а на талии чувствуется приятная тяжесть родных рук. Леша еще спит, а под одеялом очень тепло. Оказывается, что еще вчера старший включил два обогревателя дома, а сегодня видимо они будут топить печь. Женя аккуратно выползает из мягкого плена цепких лапок и подходит к окну. Огромное окно открывает шикарный вид на море, волны которого спокойны и изредка колыхаются от жгучего ветра. — Выспался? — утренним басом спрашивает химик. — Ага, а ты? — поворачиваясь к нему, вопрошает младший. — Выспался. Как самочувствие? У тебя может быть обезвоживание, так что я принесу воды. — Спасибо, я сам могу, — улыбаясь, отвечает он. — А я хочу о тебе озаботиться. Поэтому лежи пока в теплой кроватке, — хлопает по покрывалу Алексей. — А я пойду сделаю завтрак. — А что мы будем жрать? — Есть, Женек, есть, а не жрать, — с важным видом поправляет его Леша. — В нашем случае жрать, — говорит Ласточкин. — Возможно. Дядя Леша осторожно встал с кровати и почапал к небольшому столику у окна. Здесь лежит резинка для волос. Он легким движением руки заправил себе хвостик, а после надел теплую кофту поверх футболки, в которой мужчина спал и пошел на кухню варить пельмени. Ласточкин фыркнул на эту сценку и залез под теплое одеяло отогревать свои лапы. Лежать в кровати и смотреть в потолок — достаточно скучное занятие, так что приходится, что-то придумывать. Женя вылезает из кровати и снова подходит к большому окну. На свой страх и риск он открывает его и достает из кармана толстовки пачку сигарет со спичками. Мальчик чиркает по коробку серной головкой, а после подставляет огонек к сигарете. Та загорается и уже можно начать курить, как в комнату врывается дядя Леша. — Тебе сколько пельменей варить? — Десять. — Правильно, что окно открыл, но пожалуйста долго не кури, простынешь ведь. Но десять мало. — Достаточно, — отзывается младший. — Нет. Тринадцать, — отрезает дядя. — Леш, ну пожалей меня, не съем столько. — Съешь, как миленький. — Ага, щас, — выплевывает ему в след Ласточкин. — Волноваться буду, если все не съешь, — и на удивление это подействовало. — Хорошо, дядь, — видно отчаяние в глазах. Леша кивает и удаляется из комнаты. Холодный ветерок дует в лицо своим жгучими языками пламени. Сигарета не гаснет чудом, но даже и такое чудо не вечно. Сделав последнюю затяжку, Женя тушит ее о подоконник, а потухшую сижку кидает в окно, захлопнув сразу же. «Надо бы найти пепельницу или банку какую-нибудь», — думает юноша. Телефон покоится на маленьком столике, на котором некогда лежала резинка для волос. Ласточкин включает мобильник и садится на кровать. Женя подтягивает к себе колени, нервно закусив губу в ожидании сообщений. Голову приятно греет мысль о том, что под чехлом лежит фотография его родителей. Тогда они еще были вместе и счастливы. Жени Ласточкина не было, и родители даже не задумывались о пополнении в их семейке. Сенька: А я в твоих, солнце Сенька: Спокойной ночи. Сенька: Будь счастлив, солнышко) Последовательность сообщений очень пугает. В каком смысле «будь счастлив»? он тоже хотел уснуть в объятиях? А что могло произойти? Все с ним хорошо? Женя решает позвонить Арсению. Потому что сегодня Ласточкин не хочет держать в себе переживания. Гудок. Еще один гудок. Третий гудок эхом отдается в ушах, а юноша начинает еще больше переживать. — Алло? — спрашивает заспанный голос. — Сень, — вдыхает со спокойствием Женя. — О, Ласточкин, что-то случилось? — Щебринов будто бы с кровати подорвался. — Это я хочу спросить, что у тебя произошло, Сень. — С чего это ты решил, что у меня что-то случилось? — в недопонимании задает вопрос брюнет. — Ты вчера мне написал «Будь счастлив», зачем? — откидывая спину на кровать произносит монотонно Ласточкин. — Не знаю. Голубоглазый буквально чувствует, как Сенька разводит руками и пожимает плечами, словно он маленький ребенок, провинившийся в чем-то, но так отчаянно не хочет признавать свою вину в этом. — Я хочу, чтобы ты был счастливым, — на полном серьезе выдает юноша. — Почему? Мы ведь даже не друзья. Ответ Щебринов не сразу озвучил, потом что смысла в спешке не видит. Это страшно, безумно страшно с кем-то говорить о своих чувствах, потому что не знаешь, как человек отреагирует, потому что не знаешь, что потом будет с этой информацией. — Ты достоин счастья. Алый румянец притекает к щекам, буквально покрывает их пятнышками, а еще на лице цветет предательская широкая улыбка. Женя боится своей реакции на простое предложение. Почему-то хочется и дальше слушать этот заспанный голос, а после устроиться рядышком и прижаться друг к другу, чтобы никакой Питерский холод не смог проникнуть в самое сердце. — Ты тоже. «Достоин счастья и любви…» *** Увидев однажды, отказаться будет чем-то невозможным. Женя выделяется, но Арсений не может понять чем. У него красивые руки и длинные ноги, а еще миловидные кудряшки, которые без конца хочется поправлять и прекрасные голубые, словно холодный Байкал, глаза. Ласточкин — птица, но не летает. Щебринов знает, что стихотворения невозможно высосать из пальца, значит какая-то проблема есть. Он наблюдает в коридоре, в столовой и даже на улице. Нет, Сеня не стакер, он наблюдатель, смотрит и анализирует, но не докапывается до глубины, не считает это нужным. Его лучшая подруга — Лисичкина. Поначалу парень подумывал, что они вместе и у них отношения, но заметив взгляд Василины на другого человека, можно понять, что они не вместе. Да и редко друзья становятся партнерами для отношений, потому что ты человека изначально по-другому воспринимаешь. Арсений еще тогда чувствовал, что все пойдет коту под хвост. А сегодня он в своей догадке только убедился. Сеня погряз в этом дерьме окончательно и бесповоротно. В каждом движении Жени он видит искусство, в каждой улыбке ловит счастье и неподдельную радость. С каждым новым днем Щебринов хочет видеть его в своих объятиях так, чтобы улыбка солнышка стала только его. Посвящена ему, чтобы Женя улыбался для него и дарил свои лучики, зажигал Арсения, как потухшую сигарету, потому что курить нечего кроме этой потушенной палочки. Он особенный. Таких чистых и искренних людей, как Ласточкин нет и быть не может. В холодном Петербурге кроме Жени у Арсения ничего не осталось. *** В Санкт-Петербурге сейчас три часа дня. Холодное солнце, обжигающее своими лучами кожу, освещает город и его жителей. На Невском проспекте кипит жизнь, а у Невы как обычно столпотворение Москвичей, желающих насмотреться на «седьмое чудо света». В комнату задувает прохладный воздух. Лиза стоит в своей старой толстовке чёрного цвета, держа между двух пальцев сигарету. Нервно вытягивает табак, а после выдыхает сизый дым прямо в окно. Стук в дверь прерывает поток ее мыслей. — Да, заходи, Сень, — слегка хриплым ото сна голосом говорит девушка. Арсений медленно открывает дверь, а та со скрипом, но поддается. На нем старые спортивные штаны, немного потертые на коленках, а сверху белая футболка, через которую видна мускулатура. Лиза даже не дергается, если бы Сенька вошел в комнату полностью нагим, она даже не удивилась бы, тому всегда жарко, когда люди мерзнут. Сварская выдыхает последний дымок из легких, тушит сигарету о пепельницу, предусмотрительно стоящую на подоконнике, отходит к стулу и садится на него. Печальным взглядом она окидывает тело Арсения, а потом зарывается руками в волосы и говорит сквозь плотно сжатые губы. — А закрыть окно? — спрашивает юноша, кидая взгляд на окошко. — А, — поднимает вверх руку. — Похуй. Арсений строго качает головой, подходя к окну, чтобы его закрыть. Повернув ручку, он разворачивается к подруге и ловит глазами ее бледность. Переживания, стресс, безысходность читается в ее глазах. Сигаретная корона и полпакета мефедрона возле пухлых губ ее. — Что планируешь делать? — Выселяешь? — пьяная улыбка касается ее лица. — Если надоел, говори прямо, я подыщу, где пожить, но в Питере это сложно. — Хочешь поехать в Москву? — отчаянно произносит он. Взгляд Сварской на минуту меняется. Словно в нем проясняется погода, и после затяжного шторма приходит солнце, которое может осветить собой широкие поля. — Я не знаю, — она бессильно вдыхает, обхватывая свои колени руками. — Не знаю, Арс, не знаю. «Арс», — болезненно режет затылок, потому что так его звала сестра. Всегда не выговаривая букву «р», будто она маленький тигренок. — Я не смогу бросить все. Бросить всех. — До восемнадцати нет смысла ехать туда, — рассуждает вслух Щебринов. — А после совершеннолетия ты можешь уехать туда поступать. — А Ксюха? — разводит руками Лиза, чуть ли не крича на Арсения. — У нас родители живы-здоровы, а я никак не могу ребенка себе затяпать. — Если сможешь найти аргументы, подтверждающие, что вас бьет отчим и что он пьет, то возможно его лишат родительских прав. Лизка вскакивает с кресла и резким шагом подходи к другу. Ее злые глаза смотрят в позеленевшие у друга, а следом на его щеку приземляется сильный удар, который он терпит. — Никогда, — прошипела она. — Никогда я не буду лишать родителей Ксю. — Да пойми ты, что так лучше будет, — зло шипит на не Щебринов. — Не будет, как я сказала, так и будет. — Все дойдет до того, что он вас просто напросто убьет, — выплевывает в лицо Сварской Сеня. Дверь открывается, и перепуганная Ксюша с неаккуратными косичками, заплетенные Арсением, спрашивает: — Кто убьет? *** В Санкт-Петербурге скучно, потому что все друзья разъехались и поговорить не с кем. Переписку с «Ли» Василина ещё не продолжала, потому что хочет дать ей времени опомниться с сестрой. Родителей нет уже больше двух дней, а они даже не позвонили. Мама Васи — очень чуткая и заботливая женщина, которая предупреждает всех и вся заранее о поездки или о подобных вещах. Отец Василины — обычный архитектор. Зарабатывает достаточно, чтобы обеспечиваться жену и ребенка. Семья у них крепкая и здоровая. Васька обожает своих родителей, они слишком ей дорого, а вот огорчать новостью, что возможно у них не будет внуков, она не собирается. На фотографии, стоящей на письменном столе, они все вместе у тетки в Рощино, тогда был прекраснейший закат, простилающийся по всему Петербургу. Они тогда всей дружной семьей жарили шашлыки и решали кроссворды из бабушкина журнала. Лисичкина нехотя встает с кровати, потому что в холодильнике заканчиваются запасы пищи и приходится покинуть ее домик, выйти на улицу к людям. Девушка раскрывает шторы, невольно щурясь от яркого солнышка, которое ничуть не греет. Василина, заправляя пледом кровать, чтобы было удобнее лежать, а после собирает все кружки со стола и кладет в раковину, в надежде, что догадается их когда-нибудь помыть. В квартире очень даже чисто, чище чем могло бы быть. Лисичкина та еще любительница бордака. Так всегда говорила ее мать, причитала ей неправильное качество, хотя в глубине души не сильно обижалась за бардак в комнате. Они вместе убирали всю квартиру, а потом шли пить горячий чай с бергамотом. Надев на себя теплое пальто и взяв деньги из шкатулки, Васька выходит из квартиры. Причудливый персиковый цвет стен не раздражает глаза. Лисичкина пересчитывает все ступеньки, пока спускает вниз. Почему она не любит идти в магазин? Потому что приходится перебегать через дорогу, на которой гоняют не совсем нормальные водители, а зебра очень далеко. Машин вроде нет, и Василина бежит сломя голову по серому асфальту. До ушей доносится сигнал, свет сильно бьет по глазам. Вася буквально ничего не видит. А после громкий хлопок и перед глазами пролегает темнота. Что-то холодное коснулось ее щеки, вниз потекла горячая кровь. Не успела. *** Ксюше семь лет, она почти всю свою жизнь провела в Санкт-Петербурге. Здесь девочка побывала в Эрмитаже, на Дворцовой площади и даже подпевала девочке с Невского проспекте, а в Москве Ксю была всего один раз. Тогда у Лизы были каникулы, и девушка решила свозит в столицу младшую сестренку. Ксю не понравилось метро, потому что оно слишком огромное, и люди там торопятся куда-то. Ей не понравилась квартира и двор, там другие люди, они громкие и любят кричать. «- Может поедем домой? — Потерпи немножко, Ксюшка. — Мне не нравится здесь, — надувает губки девчонка. — По секрету, — оттопыривает ладошку Сварская и шепчет на ухо сестре. — Мне тоже. — А почему мы сюда приехали? — Ты любишь крики? — быстро переводит тему та. — Нет. Я боюсь их, — выпучивает глаза Ксюша. — Я их терпеть не могу, — улыбается ей старшая сестра. — А почему мы уехали? — не отстает Сварская-младшая. — Потому что он будет кричать.» Как ни странно, Ксюша поняла кто этот «он», поняла почему он будет кричать и зачем же все-таки они уехали. От этого осознания стало тоскливо. Москва — красивый город, но не для Ксюши. Это город надежд для людей, а у ребенка из поломанной семьи их банально нет. *** На тело и разум накатила волна грусти. Отчужденная, неприятная и чужая грусть захлестнула огромной и даже яростной волной, в которой невозможно глотнуть воздуха или двинуть рукой, в поиске других движений. Что если так и будет дальше? Как-то страшно осознавать свою ненужность и неприспособленность в этом ебнутом мире. «Кроме беспомощных стихов у мен ничего нет», — проносится с болью в памяти. Беспомощных, бесполезных и несомненно глупых строчек слишком наивных стихотворений. В последнее время в голову не приходит даже идея для написания стишка. Все слова словно стали блеклыми, незвучным и некрасивыми, потерявшими былую красоту. Нет такого энтузиазма писать, зачеркивать лишние слова, подолгу исправлять пунктуационные ошибки, потому что с запятыми действительно абъюзивные отношения. Он устал чего-то ждать и не хочется больше ложиться спать. На Владивосток опускает бренная ночь, очень длинная и очень темная. Луна не освещает море как обычно, просто слышны всплески разбитых «стеклышек» о камни. Надоело все что снаружи, оно обрело очертания какого-то старого советского и весьма неинтересного фильма, на котором ты можешь вдоволь выспаться. Про детство он узнал от дяди. Это тоскливо и больно вспоминать. Руки вытягивают очередную сигаретку из кармана, поджигают, а после губы смыкаются. Может у него тоже есть крылья, и он способен летать? Болит недостаточно сильно. Мать сильно себя винит. Она не смогла дать должную любовь сыну, привить в нем что-то семейное и вызвать какие-то чувства. Возможно, это и есть разумный выход из ситуации. Пальцы выуживают из старых джинс телефон. Раздаются долгие отрезвляющие души гудки. — Привет, — слегка хриплым голосом сказала женщина. — Привет, — сипло отвечает Женя. — Как дела? Светлана на минутку замирает, словно не верит, что ей позвонил сын. В последнюю их встреч он выглядел очень расстроенным и напуганным, хотелось приласкать к своим рукам, как маленького зверька, показать, что она может дать ему защиту. — Нормально, — и они оба понимают, что далеко не так. — Я во Владивостоке, мам, — тушит сигарету Ласточкин. — Знаю. Мне Лешка звонил. — Сколько лет фотографии с качелями? — Около восемнадцати. Понравились? — Мам, — задерживает дыхание, собираясь с силами. — Почему ты тогда меня отдала дяде Леше? — Жень, — протягивает гласные она. — Нет, мам, ответь мне, зачем ты меня травила? — на удивление спокойно произносит он. — Так нужно было. — Кому? — Мне. Ты не представляешь какого мне было тогда, — с расстановкой говорит та. — А мне? — тихо и так отчаянно кинутое выражение режет слух. — Ты думал тогда обо мне? Что мог чувствовать маленький мальчишка? Что ты хочешь слышать? Слова о том, как я тебя люблю и не хочу, чтобы ты умирала? Ты больше всех причинила мне боль, ты единственная, ма. Я не могу сказать, что люблю тебя, но не хочу, чтобы ты умирала. — Я виновата, Жень, очень виновата. — Это на твой совести. Откидывает голову на подушку и прижимается к стене. С другой стороны, на него смотрит множество фотографий его матери, буквально пожирают глазами. Вздохнуть нельзя, невозможно. Что если на душе действительно кошки скребут, а в легких такая невыносимая боль, что расцарапываешь грудную клетку, дабы хоть немного подышать. Перед глазами темнеет, кажется, образуются круги, очертаний предметов не видно. «Обними меня».